Гемофаг

Первые дни своей «свободы» Гермиона потратила на простое, осторожное исследование. Бродила по коридорам, заглядывала в пустующие залы, касалась предметов. И её преследовало одно странное ощущение — неизменная, ровная прохлада. В жаркой стране, без работающих каминов и окон в доме, удушливый, спёртый зной должен был стоять везде (Гермиона полагала, что окон нет только в её комнате, но оказалось, что во всем «логове», по крайней мере, в доступной ей части, их тоже не было). Но здесь всегда было прохладно. Не холодно, как от прикосновения Малфоя, а именно прохладно, как в старых каменных склепах или… Под землёй. Мысль ударила не внезапно, а наползла медленно, осела как пыль. Девушка остановилась посреди библиотеки, взгляд упал на высокий сводчатый потолок. Не на нарисованные фрески, а на саму структуру. На грубую, неотделанную каменную кладку в дальних углах. На полное отсутствие каких-либо вентиляционных решёток, кроме декоративных. На тот самый, вечный, глухой звук — не уличного шума, а тишины под давлением. Окна в библиотеке тоже были фальшивыми — на одном из них мерцало нарисованное созвездие, на другом застыл закат над морем. Она не сразу это заметила — слишком жадно рассматривала книги. На секунду дикий, иррациональный ужас — желание бить кулаками в камень и кричать — сжал её горло. Девушка подавила его, вжав ногти в ладони. Паника не была инструментом. Холодный расчёт был. Гермиона обошла весь доступный периметр ещё раз. Искала признаки внешних стен, оконных проёмов, даже заделанных. Их не было. Каждая внешняя стена упиралась либо в гору книжных шкафов, либо в глухую каменную поверхность. Залы были расположены не по логике наземного особняка, а словно ячейки в сотах, вырубленные в толще породы. Роскошные ковры, шёлковые обои, резная мебель — всё это внутренняя отделка склепа. Её комната с фальшивым окном была не исключением, а квинтэссенцией этого места. Подземного бункера, искусно декорированного под жилые покои. Эта прохлада, которую она поначалу восприняла как спасение от жары, была постоянным, физическим напоминанием. Похоронена заживо. Просто гроб обит шёлком, а надгробие представляло собой движущуюся картину из её кошмаров. И стражем у входа в эту гробницу стоял не скелет с косой, а бледный, голодный призрак её прошлого, который делил с ней этот склеп, потому что для него самого другого места во вселенной уже не осталось. Именно поэтому он так спокойно разрешил ей гулять. Потому что выхода наверх отсюда нет. Или есть, но он надёжно заперт, замаскирован и защищён такими чарами, против которых её попытки что-то взломать — детские шутки. Роскошное убежище для вампира-аристократа. И ведь Малфой явно не строил его для себя. Оно… уже было у его семьи. Возможно, древний род раскидал себе надёжные местечки по всему миру на все случаи жизни. Как же это… удобно, чёрт возьми. Прохлада была не кондиционером, а естественной температурой земли на глубине двадцати футов под раскалёнными песками Сахары. Гермиона медленно опустилась в ближайшее кресло, скованная каким-то леденящим, безэмоциональным осознанием. У её тюремщика была совершенная ловушка. Не стоит наивно надеяться, что Малфои декларировали всю свою недвижимость, чтобы кто-то догадался методично всё проверить. Тонны непробиваемого камня. Её побег потребовал бы не находчивости, а землетрясения. «И не трогать двери с красными рунами». Надо найти эту проклятую дверь и изучить руны. Зря он велел Поппи акцентировать на этом внимание… Или это специально? Знает об этом месте, вероятно, Нарцисса. Кто-то из домовых эльфов. Кто ещё приближен к семье? Снейп? Его вряд ли посвящали. Да и если никто не догадается спросить, он помогать следствию не будет. Есть те, кто спросят. Гарри и Рон, может, не блестяще владеют дедукцией, но понять, что её похитил именно Малфой, смогут. Он, наверняка, под аврорским надзором. Да, многие считают, что он уже умер. Но кому надо — правду знают. Может, и о проклятии знали, просто… им было плевать. Внезапное исчезновение и отсутствие «ходячего трупа» наведёт всех на правильные мысли. Даже её любимых лоботрясов. Знание таких важных составляющих уравнения должно… Что? У него какого-то хрена не забрали палочку! Какое упущение. Следует сразу же по возвращению заняться разработкой законопроекта. Сразу же… И магический маячок на него никто нацепить не догадался. Они в Египте, тут свои законы, Гермиона, к сожалению, не успела изучить, насколько охотно местное министерство магии выдаёт британскому преступников. К тому же, если убежище одно из многих… то даже если чудом найдут это, конкретное, Малфой просто переместит её в другое. Он не привязан к месту. Он привязан к ней. И его сеть убежищ делает его практически неуловимым. Гермиона Грейнджер, составительница всевозможных отчётов и протоколов, теперь сама стала «делом», которое будет тонуть в междепартаментской переписке и юридических проволочках. Она знала эту машину изнутри. Та работала медленно, если работала вообще. Девушка вспомнила свою командировку: бюрократическую волокиту, тёмные, недоверчивые взгляды местных магов на «героиню-британку», их нежелание делиться информацией. Египетское Министерство Магии ревностно охраняло свой суверенитет. Даже если Гарри приедет, ему потребуются недели, чтобы добиться права на обыск. Если вообще добьётся. Хотя – храни Мерлин их раздолбайство! – её друзья никогда не были приверженцами правил. *** Приказ Поппи, произнесённый с таким ужасом, на самом деле не предостерегал — он выделял цель. Как яркая, ядовитая маркировка на карте в её сознании. Это была единственная конкретная деталь во всём этом лабиринте запретов. А значит, дверь была важной. Вероятнее всего, выходом. Возможно, хранилищем чего-то, что могло ей помочь. Пока неважно. Это был вызов. Взяв с полки одну из книг по древнеегипетским символам на английском – Малфой нарочно оставил или просто забыл? – Гермиона начала готовиться. Искала упоминания о рунах сдерживания, изоляции, крови. Большинство описаний были отрывочными, но общий принцип ясен: подобные защиты строились на принципе обратной связи. Не просто отталкивали — наказывали за вторжение, а энергия наказания часто подпитывала саму защиту. Прошло три дня после её открытия о подземелье. Три дня, когда её исследование стало целенаправленным. Дверь была найдена. Ничем не примечательная, из того же тёмного дерева, что и все остальные, но на её поверхности, на уровне глаз, были выжжены три концентрических круга. Внутри них пульсировали, будто жилы под тонкой кожей, руны, написанные не краской, а чем-то тёмно-бордовым, почти чёрным в тусклом свете. Светились изнутри зловещим румянцем. Запах — медный, сладковатый, кровь, смешанная с озоном и чем-то гнилостным — витал в воздухе вокруг даже на расстоянии шага. Не просто магия. Гемомагия. Магия крови. И, судя по всему, кровь была не только компонентом, но и топливом. Гермиона стояла перед дверью, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Её тело и ум требовали действия. Нужно было понять принцип. Какую боль они причиняют? Какой отклик? Чтобы в будущем, возможно, найти частоту, на которой их можно заглушить. Это был безумный, отчаянный план. Но это был план. Она глубоко вдохнула, вспомнив, как однажды, на третьем курсе, сознательно схватила и вылила на руку пузырёк с волдырной сывороткой, чтобы изучить реакцию на собственной коже. Метод наблюдения через страдание. Многие великие учёные проверяли вакцины на себе в конце концов. Её палец, дрогнув лишь в первый миг, потянулся к внешнему кругу. Девушка не собиралась толкать дверь. Нужно было коснуться руны. Кончики пальцев едва соприкоснулись с резной, всё ещё тёплой от магии древесины рядом с самым краем символа. Алая молния, не света, а чего-то густого и жгучего, вырвалась из центра руны и мгновенно обвила её палец, запястье, руку до локтя. Боль была немедленной и абсолютной. Не как ожог или порез. Ощущение, будто её кровь внутри сосудов вскипела, а кожа одновременно покрылась мириадами ледяных трещин. Вскрик застрял в перехваченном горле. Девушку отбросило от двери на пару метров и она рухнула на спину, судорожно сжимая повреждённую руку. Рука горела. На коже, от кончиков пальцев до середины предплечья, проступил зеркальный, багровый отпечаток той самой руны — будто её выжгли изнутри. Кожа не была обугленной, она была… изменённой. Чужой. И пульсация боли в такт её бешеному сердцу говорила о том, что эффект не поверхностный. Но больше всего её напугал отклик. Его. Каким-то непостижимым образом гриффиндорка его ощутила. Нечеловеческий голод вспыхнул где-то в глубине подземелья. Резкий, яростный, животный отклик на растрату магической энергии, на боль, на вторжение. Девушка почувствовала его не физически, а как внезапную, леденящую волну внимания, накрывшую с головой. Будто гигантский хищник открыл глаз в темноте. И от его взгляда не скрыться. Она лежала на полу, сжимая трясущуюся руку, и понимала. Эти руны были не просто защитой. Они были частью его. Системой раннего оповещения, напрямую связанной с проклятой сущностью. Тронешь защиту — потревожишь хозяина. И заплатишь не просто болью, а тем, что твой поступок будет выжжен на тебе, как клеймо. «Ты принадлежишь мне до последней капли твоей крови и до последней твоей глупой мысли о побеге. И я всегда буду знать, когда ты переступишь черту». Услышала это или просто вообразила? Гермиона поднялась, шатаясь. Багровый след на руке пылал. И он знал. *** Малфой сидел в кресле в библиотеке, листая иллюстрированный магловский сборник балканских легенд, который Поппи, по его приказу, раздобыла на букинистическом рынке. На странице красовалась гравюра: тощий аристократ с бледным лицом и неестественно длинными клыками склонялся над спящей девой. Парень фыркнул. — Гемофаг, — произнёс он вслух, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Звучит научно. Стерильно. Почти уважительно. Он швырнул книгу на стол рядом с невольно вздрогнувшей Гермионой. – Влезла всё-таки. Совсем не вопрос. Девушка, насупившись, молчала. Она могла бы гордо прошествовать мимо него в библиотеку, но надеялась… что он зол. И в гневе скажет что-нибудь полезное. Но он лишь велел показать руку. – Дай взгляну. Голос был ровным, даже скучающим, в нём вибрировало нечто более опасное, чем гнев. Отстранённое, аналитическое любопытство хирурга, оценивающего неожиданный побочный эффект операции. Гермиона сжала зубы. Дрожь, которую девушка не могла сдержать, пробежала от пострадавшей руки по всему телу. Малфой с самого начала знал, что так будет. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, подняла левую руку и протянула вперёд, повернув ладонью вверх. Не давая себе права спрятать уродство. Пусть видит. Пусть видит. Это он во всём виноват. Багровый, переплетённый узор из трёх кругов и рун пылал на её коже, как живой, дышащий шрам. Словно вплавленный в кожу, которая под ним была гладкой, глянцевой, неестественной, как у дорогой куклы ручной работы, парочка таких когда-то стояли на полке в её комнате в родительском доме. След пульсировал. Слабо, в такт её учащённому сердцебиению, отдаваясь глухой болью. Малфой наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Его пальцы на секунду замерли в дюйме от её кожи, не касаясь. Он словно изучал узор, запоминая каждую линию. Девушка задержала дыхание, чувствуя холод, исходящий от его руки, но он так и не прикоснулся. Его взгляд, холодный и тяжёлый, скользнул по предплечью, как сканер по штрих-коду. Оценивающе. – Что это за место? – прошептала девушка, губы отчаянно сохли, и она машинально провела по ним языком. Малфой проследил за этим движением. – Убежище, – ответил он после небольшой паузы. – Безопасное место. Для меня. Для тебя – относительно. Будешь лезть, куда не велено, станет опасным. Его спокойствие было невыносимым. Оно вытягивало из неё последние остатки сил лучше любого крика. — Что это? — выдохнула Гермиона, и её голос сорвался на хриплый шёпот. — Что ты со мной сделал? — Я? — Он приподнял бровь, изображая лёгкое удивление. — Ничего. Сама полезла туда, куда не надо. Защита сработала по заложенному алгоритму. — Малфой произнёс это с каким-то тошнотворным удовлетворением, будто давно хотел проверить эффективность её работы, а сейчас убедился, что всё… работает отлично. Он поднялся с кресла, и его тень накрыла девушку. — Эти руны — не просто замок, Грейнджер. Это проводник. В следующий раз только одно твоё приближение к той двери вызовет боль. И передаст мне сигнал, – он довольно оскалился, обнажая выступающие клыки. – Сигнал, что моё имущество проявляет чрезмерное любопытство. Он замолчал, словно ожидая реакции. Слёз? Мольбы? Истерики? Гермиона сжала зубы и промолчала, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то — разочарование? — и тут же погасло. «Имущество». Слово застряло у Гермионы в горле липким тугим комком. Малфой наблюдал за ней, склонив голову набок. – Грейнджер, ты трепыхаешься как муха в паутине. И только больше запутываешься. Прикоснулась к магии этого дома, моей родовой магии – и только сделала себе хуже. Видимо, самая умная ведьма своего поколения сильно отупела. Он сделал шаг назад, к столу, и взял ту самую книгу с балканскими легендами. — «Гемофаг», — повторил он, листая страницы, будто возвращаясь к прерванному разговору. — Странное слово. Оно скрывает суть. Прячет отвратительную биологию за латинскими корнями. Вампир, упырь, вурдалак. Сотни имён на десятках языков. И все они описывают похожее: бледность, боязнь солнца, жажда крови, — он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал отстранённым. — Столько историй. Может, все эти сказки у костров — не выдумки. А отчёты о наблюдениях. Просто искажённые и приукрашенные. Гермиона молча чертила взглядом по его профилю – вверх-вниз. Может, она и правда отупела? От потери крови, боли, усталости. Его голос доносился как из-под толщи воды. Хотелось лечь на кровать и закрыть глаза. — Думал, я уникален. Единственный в своём роде несчастный ублюдок, которого Тёмный Лорд решил покарать особым образом. Но… что если это проклятие старо, как сама магия? Что если Волан-де-Морт не изобрёл его, а всего лишь… где-то откопал? Вычитал в каком-нибудь пыльном гримуаре, написанном кровью, и решил: «Ах, как изящно! Отличный способ наказать неверных псов». Представь. Тысячу лет назад какой-нибудь тёмный маг накладывает такое проклятие на своего врага. Тот сбегает, прячется, выживает за счёт крови, неизбежно попадаясь на глаза маглам. Те видят бледное, ночное существо, пьющее кровь овец, а потом и их дочерей. И рождается легенда. Обрастает деталями, сверху наваливают чеснока, осиновых кольев и поливают всё это святой водой. Местами – полная хуйня, но отчего-то же этот дымок пошёл… Гриффиндорка подняла на парня усталый, затравленный взгляд. Зачем он ей это говорит? Скорее всего, просто размышления вслух. Её тут с тем же успехом могло и не быть. Он не примет её помощь. А она не стала бы помогать. Точка. Малфой выпрямился, и на его лице появилось что-то похожее на отвращение. — Знаешь, что меня бесит больше всего, Грейнджер? Ебучий Тёмный Лорд превратил меня в какое-то сраное клише. Очередной монстр под кроватью у человечества. А я ещё и аристократ, — он поморщился и глянул на Гермиону. — Но достанься такое проклятие Уизелу, он бы превратился в вурдалака и хлебал кровь с тем же звуком, что и тыквенный сок. Весь зал слышал за завтраком, в какой конец не сядь. Гермионе хотелось заорать на него. Может, она так и сделала бы, будь у неё силы. А чего ты хотел? Связавшись с ним раз, больше не отвяжешься. Не отскребёшь, как жвачку от подошвы. Это мерзкое создание не отпускало их даже после смерти. Не давало никому покоя. Тут она была солидарна с Малфоем. Волдеморт, как никто другой, умел портить людям жизнь. Малфой швырнул книгу на стол. — Больше не лезь к той двери. Это не просьба. В следующий раз защита может сработать иначе. Не быть настолько… локализованной. Может решить, что угроза исходит не от конечности, а от сердца. Или мозга. И тогда наш с тобой… симбиоз… закончится весьма внезапно для обоих. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился, не глядя на неё. — Тебя надо накормить. Поппи принесёт что-нибудь с высоким содержанием железа и магических тоников. Нужно восстановить то, что ты так легкомысленно потратила на своё маленькое исследование. — В его голосе прозвучала тонкая, ядовитая нота. — И мои запасы тоже нуждаются в пополнении. Дверь закрылась за ним, оставив Гермиону одну с пылающей, будто чужой кожей на руке и с новым, леденящим знанием. Теперь она была как помеченный скот. И каждый шаг к свободе будет не только причинять боль, но и звать его. Громче и настойчивее, чем когда-либо. Девушка прикрыла глаза. Нужно было добраться до комнаты. Хотелось просто опуститься в кресло и задремать. Она представила, как он сидит здесь, в этом кресле, в одиночестве, и смотрит в пустоту. Таким же уставшим, как сегодня вечером. Малфой ошибался, думая, что только она попала в ловушку. Связь, которую он создал, работала в обе стороны — и он это уже начал чувствовать, как бы ни пытался отрицать. Посмотрим, кто в этой паутине запутается сильнее. *** На следующее утро Поппи, пряча глаза, принесла не только еду, но и маленькую баночку с густой, серебристой мазью. — Хозяин велел передать…, — прошептала она, не поднимая глаз. — Для вашей руки. Чтобы… не так горело. Гермиона молча взяла баночку, невесело хмыкнув. Даже в этом была своя, извращённая логика. Нельзя дать еде испортиться. Девушка нанесла мазь. Нудящая боль отступила, уступив приятной прохладе на коже. Отлично. Даже если это не милосердие, её вполне устраивало. Вечером девушка нашла его в библиотеке, которую про себя называла «залом глобусов». Несколько огромных, антикварных небесных и земных сфер, сделанных из тёмного дерева и инкрустированных серебром, стояли там, словно немые стражи забытых миров. Он сидел на подоконнике фальш-окна, за которым мерцало нарисованное созвездие Цефея, и смотрел в пустоту. В руке держал недопитый бокал с темно-рубиновой жидкостью. Медленно перевёл взгляд, услышав шаги. Выглядел уставшим. Гермиона постаралась не вспоминать о том, что это для неё значило. — Блуждаешь, Грейнджер? — его голос был низким и лишённым выражения. — Или снова ищешь слабое место в защите дома? — Я… не спалось, — неуверенно сказала она, останавливаясь в нескольких шагах. Нервные тонкие пальцы теребили складки простого платья, которое Поппи всё-таки уговорила её надеть, тоненько и льстиво напевая, что «мисс очень идёт». Хотя ведь… и правда шло. Вид вполне курортный, если на лицо не смотреть. Он кивнул на бокал. — Мне тоже. Огневиски так себе снотворное. Особенно, если голоден. Неловкая пауза повисла в прохладном воздухе. Звук дыхания казался Гермионе неестественно громким. — Раз уж пришла – садись, – Малфой мотнул головой в сторону кресла. – Ну расскажи. Как тебе работалось в министерстве? Скукота? Или жизнь гриффиндорской всезнайки скрашивали толпы поклонников, стоявших в очереди за автографами? – Ты будто не знаешь? Следил ведь наверняка, – устало огрызнулась Гермиона, всё-таки опускаясь в кресло. Малфой лишь хмыкнул. – Стажировалась в разных отделах. Пока не решила, чем именно хочу заниматься. Большую часть времени – действительно скукота. Переписывала параграфы. Составляла поправки к Уставу о правах магических существ. Решила вот ради разнообразия слетать в командировку в Каир. Девушка не удержала горький яд, жалящий небо и язык на последней фразе. Он фыркнул, но беззлобно. – Да-да. Моих рук дело, – легко признался он в том, о чём она сама догадывалась. — Согласись, звучит смертельно скучно. Я думал, ты будешь вершить великие дела. Менять мир… Теперь ты приносишь значительно больше пользы. Гермиона подавилась выдохом. Он специально выводит её из себя? Это какая-то игра для… усиления вкуса крови? — Я тоже так думала, — взяв себя в руки, размеренно произнесла она и в ответ на вопросительно вздёрнутую бровь Малфоя пояснила. – Что буду менять мир к лучшему. Но всё оказалось сложнее. Бюрократия, компромиссы. Гарри… — она запнулась. — Гарри и Рон живут свою жизнь. Мы встречаемся раз в месяц, если повезёт. И мы… мы говорим обо всякой ерунде. – Будто в школе с ними можно было поговорить о чём-то, кроме ерунды, – фыркнул Малфой, делая большой глоток огневиски. Если беседа и не доставляла ему удовольствия, то уж точно забавляла. – Я хотела бы поговорить с ними о войне… И… одновременно не хотела, – Гермиона сама не поняла, как это вырвалось. Она сама удивилась этой откровенности. Сердце учащённо забилось — она говорила о своих разочарованиях, прости господи, с Малфоем. – Им так нравится новая работа. Кажется, они всем довольны. И никогда не бывает подходящего момента. Я боюсь, что если заговорю, то тут же всё испорчу. Измажу грязью их красивый новый мир. Девушка замолчала. Ну вот. Выставила напоказ свою уязвимость и одиночество. Сейчас вцепится. Он же как никто другой чувствует кровь. Но Малфой молчал. Она подняла глаза. Парень смотрел на неё, отставив стакан на подоконник. Эмоции на его лице невозможно было прочесть. Может, скрывал. А может, их искажала болезнь. — А ты? После суда? Исчез. У тебя вообще были какие-то планы? Он отхлебнул из бокала, и его лицо исказила гримаса лёгкого недовольства. — Не такие грандиозные, как у тебя, Грейнджер. Мир менять к лучшему я не собирался. Ну, может, просто… хотел бы найти своё место в нём. В мире, который больше не хотел Малфоев. Отец… — он замолчал, пальцы сжали бокал до побелевших костяшек. — Я слышала, что Люциус… не пережил Азкабан, — тихо сказала Гермиона. Парень поднял на неё взгляд, и в его глазах на секунду вспыхнула старая ненависть, но тут же погасла, сменившись пустотой. — Дементоры не особо разборчивы. Высасывают всё подряд, даже если от человека уже почти ничего не осталось. Для него это было почти милостью. — А твоя мать? — рискнула она спросить. — Ты навещаешь её? Книги… Поппи, наверное, приносит оттуда? На его лице что-то дрогнуло. Всего на долю секунды. Стена из сарказма и высокомерия дала трещину, и на мгновение девушка увидела измученного болезнью молодого мужчину, чья жизнь начала медленно угасать, едва начавшись. Или ей просто хотелось видеть человека в том, кто даже не попытался сопротивляться превращению в вампира. — Мать… — он начал и замолчал. — Живёт в своих воспоминаниях. И в страхе, что за дверью стоит тот, кто пришёл за мной. — Он оторвал взгляд от бокала и уставился на неё. В его глазах снова появилась сталь. — Ты ведь помнишь, что это не твоё дело, Грейнджер. Не твоя забота. Не делай вид, что тебе правда интересно. Резкий глоток – и бокал ударился о подоконник со звенящим звуком. Всё-таки сказал больше, чем хотел. Он отвернулся к окну, к нарисованному созвездию, и его профиль стал жёстким, недоступным. — Поздно. Иди спать. Завтра тебе понадобятся силы. Ей не нужно было уточнять – для чего. Ещё одна чёртова ловушка этого проклятого подземелья. Монстра можно ненавидеть. А человека, разбитого тем же самым миром, что и ты, можно начать понимать. И когда это происходит, ненавидеть становится сложнее.