Гемофаг

Проснувшись рано, Гермиона решила не терять времени и немного пройтись по дому, пока ещё были силы. Потому что скоро наступит момент, когда она будет лежать пластом на кровати. Странно, что он не сделал этого вчера. Поппи традиционно притащила поднос с едой. Мучившаяся от чувства вины и раздираемая любовью к обожаемому хозяину, домовиха старалась во всю. Её еда действительно могла соревноваться с ресторанным меню. Схватив с подноса бутерброд, девушка выскользнула в коридор. Эльфийка только покачала головой, но ничего не сказала. Гермиона подождала, пока хрупкая фигурка растворится во тьме коридора, и вошла в библиотеку. Малфоя там не было. На столе, на самом краю лежал маленький, изящно сложенный лист пергамента, запечатанный сургучом с гербом Малфоев. Сердце девушки забилось быстрее. Быстро оглянувшись на дверь, она бросилась к столу. Это был шанс. Возможно, улика, ключ к пониманию его связей. Глупый, опасный поступок, но любопытство и отчаяние пересилили. Не убьёт же он её, в конце концов. Она разломила печать. Почерк был изящным, дрожащим. Чернила местами расплылись, будто от капель. «Мой дорогой мальчик… Тишина в этих залах стала такой тяжёлой, что я слышу, как пыль оседает на портретах предков. Иногда мне кажется, я вижу твой силуэт в конце коридора, или слышу твой смех из оранжереи. Как мне хочется снова когда-нибудь услышать этот звук. Знаю, ты не можешь вернуться. Знаю, что опасность велика. Мне так жаль, что не смогла защитить тебя. Пожалуйста, будь осторожен. Где бы ты ни был. Люблю больше жизни. Мама». Гермиона перечитала письмо дважды и в голове столкнулись два образа. Нарцисса Малфой, которая смотрела на неё с ледяным презрением в особняке, пока Беллатриса резала её руку. И эта женщина — с дрожащим почерком, тоскующая по сыну, сломленная. Она вспомнила холод мраморного пола под щекой, запах чужих духов, лезвие у горла. А потом — эти строки: «Мне так жаль, что не смогла защитить тебя». Нарцисса не защитила её. Не захотела бы. Но сейчас это не имело значения. Сейчас она была просто матерью, боящейся за своего ребёнка. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от жалости — от невыносимого противоречия. Эта женщина была её врагом. Но она также была той, кто в последний момент войны солгала Волан-де-Морту, спросившему: «Жив ли мой сын?» И получив утвердительный кивок Гарри, сказала: «Мёртв». Она спасла их всех тогда. Ради сына. Письмо дрожало в её пальцах. Она вдруг остро, почти физически ощутила, что держит в руках не улику, не ключ к побегу, а нечто совершенно иное. Кусочек чужой души. Последнюю нить, связывающую его с миром живых. И она, Грейнджер, сейчас держала эту нить, не имея на то никакого права. Гриффиндорка была так поглощена захлестнувшими её противоречивыми переживаниями, что не услышала его шагов. Малфой возник из ниоткуда, как призрак. Взгляд был прикован к распечатанному письму в её руке. На секунду — только на секунду — его лицо потеряло всякое выражение. Не ярость, не гнев. Пустота. И в этой пустоте она успела прочитать что-то, от чего сердце пропустило удар: растерянность. Уязвимость. Словно он сам не ожидал, что она это найдёт. Словно забыл. Всё произошло за секунду. Тишина, взорвавшаяся движением. Он налетел на неё, как ураган. Его руки впились ей в плечи, с силой швырнув к стене. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Прежде чем она смогла вдохнуть, крепкая ледяная ладонь сдавила горло, толкая назад, приложив затылком. — Ты, — низкий, вибрирующий рёвом, голос, полный чистой, беспримесной ярости, такой, что ей стало физически плохо. Он даже не походил на человеческий. — Куда. Ты. Сунула. Свой. Грязнокровный. Нос. Каждое слово било, как молот. Пальцы впивались в шею, перекрывая дыхание. В его глазах, в двух дюймах от неё, бушевала буря. — Это не твоё! — прошипел он. Его тело, прижатое к её, дрожало от неконтролируемого напряжения. — Так и знал. Что ты полезешь всюду! Ты лезешь во все углы дома, во все ёбаные щели! В мою голову! В мои мысли! Под кожу! А теперь и в это?! Боль в шее, нехватка воздуха, темнота перед глазами — всё это было знакомо. Гермиона вдруг с ужасающей ясностью поняла, что его ярость ей знакома. Не потому, что она видела её раньше. А потому что сама когда-то так же реагировала, когда кто-то вторгался в её святая святых — в её книги, в её заметки, в дом её родителей, когда она пыталась защитить их от правды. Она не могла вдохнуть, но в голове пронеслось: «Ты не имела права». Именно это она кричала когда-то. Именно это чувствовала. Он тряхнул её, и голова снова стукнулась о стену. В глазах потемнело. Гермиона всхлипнула, попыталась сделать отчаянный глоток воздуха. Малфой зло рассмеялся. – Какая-то ёбаная напасть! Сидеть тут с тобой… А ты только больше бесишь! Ты абсолютно невыносимая дрянь! Девушка чувствовала, он был не просто зол. Он был ранен. Глубоко ранен этим вторжением в последний уголок его души, куда не дотянулись ни проклятие, ни война, ни её ненависть. И она, своим любопытством, осквернила это. «Ты не имела права», — повторила она про себя, и это не было оправданием. Это было признанием. Она знала, что значит, когда кто-то лезет туда, куда не просят. Когда трогают то, что спрятано глубоко, то, что принадлежит только тебе. Она переступила черту, и сейчас, задыхаясь от его хватки, она это понимала. — Никогда, — прошептал он, и теперь в его шёпоте была ледяная, смертельная тишина. — Никогда больше не касайся того, что принадлежит мне. Иначе я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще умеешь читать. Он отшвырнул её от стены. Девушка рухнула на пол, давясь кашлем, растирая синеющие следы на шее. Малфой поднял письмо с пола, пальцы бережно распрямили смятый пергамент. Он смотрел на него так, будто проверял, не испорчено ли. Не порвано ли. И в этом жесте, нежном, почти благоговейном, было что-то такое, от чего у неё сжалось сердце. Не от страха. От стыда. Гермиона ждала. Почти надеялась. Вот сейчас – он вцепится в неё зубами. Это бы так дополнило образ чудовища. Завершило бы. Но он не стал. Может быть, потому что укус сейчас был бы слишком интимным. Слишком близким. А ему нужно было расстояние. Нужно было собрать себя заново, склеить маску, которую она только что разбила своим любопытством. Парень даже не посмотрел на неё. Он просто ушёл, держа в руке этот клочок бумаги, как единственную нить, связывающую его с тем, кем он когда-то был. Она осталась сидеть на полу, прижимая ладонь к горящей шее, и впервые за всё время плена ей было стыдно не за то, что он с ней сделал. А за то, что сделала она. *** Стоять было невыносимо. Лежать — означало погрузиться в пучину отчаяния и панических мыслей. Гермиона бродила по бесконечным, похожим на лабиринт, залам подземной резиденции. Её пальцы скользили по прохладной полированной древесине шкафов, сдвигали тяжёлые занавеси, за которыми скрывались лишь глухие стены. Она всё ещё чувствовала на шее следы его пальцев, когда вошла в будуар. Но не могла сидеть без дела — мысли о письме, о его лице, о том, как он бережно расправлял пергамент, сводили с ума. Девушка забрела в комнату, которую раньше не особенно баловала вниманием. Та была ей просто не интересна. Меньше других, больше походила на будуар. Воздух здесь пах не воском и книгами, а сандалом и лёгким сладким отголоском духов. По сути – роскошная кладовка, куда Поппи скидывала всякие вещи с формулировкой «вдруг когда-нибудь пригодится». Просто, чтобы не думать и немного отвлечься от сверлящей обиды и гудящей боли в затылке, Гермиона решила порыться в огромном резном сундуке из чёрного дерева. Там она нашла наряды. Не платья в европейском стиле, а нечто будто из восточной сказки. Шелковистые шаровары, струящиеся как дым, тончайшие рубашки, расшитые серебряными нитями, и короткие облегающие топики, не скрывающие линию живота. А ещё пояса. Тяжёлые, из множественных рядов звеньев, украшенные причудливыми подвесками и старинными монетами. Женские вещи? Какое-то жуткое ощущение сдавило грудь. Малфои держали тут наложниц? Женщин-птиц в золочёной клетке? Как она. Только она была едой. От нечего делать, от потребности ощутить на себе что-то иное, кроме собственного страха, девушка зачем-то решила примерить парочку нарядов. Легкие, почти невесомые ткани обвили тело, подчёркивая изгибы. Она всё же похудела, несмотря на старания Поппи. Но болезненно худой пока не выглядела. Надела один из поясов — он холодно и тяжело лёг на бёдра, мелодично звякнув. Гермиона подошла к высокому зеркалу в позолоченной раме. Отражение было чужим. Изнанка её жизни. Похищенная и заключённая девушка с тёмными кругами под глазами, в одеждах куртизанки, с двумя алыми точками на шее. На запястье. Помеченная. Повертелась, заставив монеты на поясе тихо звенеть глухим, тайным перезвоном. Звук её плена теперь и такой. — Наконец-то нашла себе достойное занятие. Гриффиндорка вздрогнула, будто её хлестнули кнутом. В отражении заметила стоявшего в дверном проёме Малфоя. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Рукава рубашки закатаны до локтей. Выступающие вены сильно контрастировали с алебастровой кожей. В глазах медленно тлел огонёк интереса, но где-то глубоко — всё ещё тлело что-то другое. То, что она видела утром. — Уйди. Я сейчас сниму, — выдохнула она, смутившись. Мерлин! Что за детские выходки, Грейнджер? Хоть бы дверь прикрыла. — С чего бы? — он мягко оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов в её сторону. Его взгляд скользнул по бёдрам, обтянутым шёлком, по открытой полоске кожи на животе. — Ты выглядишь… приятнее, чем обычно. Если ещё рот закроешь… ммм… Хотя мне не стоит на это надеяться, верно? – Чьи это вещи? – выпалила Гермиона. – Твои предки держали тут женщин против их воли? Малфой замер на мгновение. – Они мне не докладывали, кого держали тут, Грейнджер, – отозвался парень с лёгким оттенком раздражения. – Можно сказать, я обнаружил это место случайно. Отец… не так часто делился действительно полезной информацией. Он остановился в двух шагах, его присутствие было физическим давлением. — Ну же, перестань огрызаться, — его голос стал тише, но твёрже. — Покружись что ли. Раз уж надела это, покажи, как оно – в движении. Мне всегда было любопытно... Станцуй для меня. — Я не буду танцевать для тебя, — прошептала она, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. – С ума сошёл от скуки! Найди себе другое развлечение. Вот идиотка! Сама его спровоцировала. Сейчас этот скучающий аристократ будет издеваться над ней. Мог бы просто пить кровь, но ему этого мало. Грязнокровку надо было ещё и унизить. Чтоб не забывала своё место. — Ты будешь, — парень произнёс это без угрозы, как констатацию факта. — Потому что альтернатива — вернуться в свою комнату и в одиночестве ждать следующего укуса. Их взгляды встретились в зеркале. Вызов и капитуляция. Ненависть и проклятое любопытство. Гермиона сглотнула, быстро взвешивая варианты. Что она теряет? Унизительно, да. Ну пусть потешит своё самолюбие. Сидеть в комнате, без возможности хотя бы читать и выпрашивать у Поппи книги… А эльфийка станет отводить глаза и лепетать, что сначала надо спросить у мастера Драко. Нет. Ладно. Она сделала шаг. Неуклюжий, робкий. Монеты на поясе звякнули. Затем ещё один. Девушка закрыла глаза, пытаясь представить, что делает это не для него, а для себя, чтобы просто услышать этот звук, чтобы почувствовать шёлк на коже. Это ведь было даже… приятно в каком-то смысле. Люди танцуют, когда им хорошо. Большинство – по крайней мере. Она сделала вдох и позволила телу расслабиться. Не контролировать каждое движение — просто плыть. Бёдра пошли плавным, волнообразным движением — вперёд и вверх, вниз и назад, как будто она раскачивалась на воде. Ткань шаровар струилась следом, обтекая ноги, и лёгкий ветерок от движения щекотал лодыжки. Она подняла руки, и тонкий батист топика скользнул по рёбрам. Пальцы сами собой описали в воздухе мягкий круг — запястья расслаблены, локти чуть согнуты, как она видела когда-то в документальном фильме о древних храмовых танцовщицах. Монеты на поясе отозвались уже не звоном, а тихим, певучим перебором — шшш-звон-шшш, в такт её дыханию. Гермиона не умела танцевать. Никогда не училась. Но тело, оказывается, помнило что-то, чего не знала голова. Как оно двигалось, когда никто не видел, под музыку в наушниках. Как оно хотело быть красивым, даже когда её заставляли чувствовать себя грязной. Она шагнула вперёд, перенеся вес на носок, и бедро ушло в сторону, описывая полукруг. Следом — плавный изгиб спины, расправленные плечи, голова откинута назад. Волосы, рассыпавшиеся по лопаткам, заструились следом. Шаровары скользили по ногам, как вторая кожа, а пояс монет звенел всё увереннее, превращаясь из помехи в музыку. Танец не имел названия. Он был медленным, тягучим, как мёд. Она не смотрела на него — только чувствовала. Как живот втягивается и отпускает, как напрягаются мышцы бёдер, как тепло разливается по телу от самого низа живота. Стыд ещё теплился где-то на периферии, но его заглушало другое — чистое, почти забытое ощущение собственного тела, которое двигалось так, как хотело оно, а не по чужому приказу. Руки прошлись по бокам, от рёбер до бёдер, и снова поднялись, описывая волну. Монеты звенели теперь в едином ритме — мягком, настойчивом, завораживающем. Она не знала, сколько это длилось. Несколько секунд или целую вечность. А потом она почувствовала его взгляд. Не увидела — почувствовала. Тяжёлый, жадный, прожигающий кожу сквозь тонкий шёлк. Он стоял в дверях — она не знала, как долго. Видел каждое движение. Каждый изгиб. Каждый раз, когда её бёдра рисовали в воздухе этот проклятый, гипнотический круг. Она замерла, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. — Не останавливайся, — его голос был низким, хриплым, чужим. Она не успела ни ответить, ни сделать шаг. Он оказался рядом — бесшумно, стремительно. Его руки легли на её бёдра поверх звенящего пояса, холодные пальцы впились в ткань, притягивая её назад, к его груди. — Ты даже не представляешь, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание обожгло шею, — на что сейчас похожа. Она вздрогнула, но не отпрянула. И когда он, развернув её, потянул к креслу и усадил к себе на колени, в её голове билась только одна мысль: танец стоил того. Каждое движение стоило того, чтобы увидеть его глаза — затуманенные, потерявшие всякую насмешку, полные такого голода, который не имел ничего общего с жаждой крови. — Не бойся, — голос был обманчиво мягким, пока длинные пальцы отыскивали знакомое местечко на её шее. — Сегодня будет быстрее. Боль от укуса была острой, но привычной. Мир поплыл. Но на этот раз, пока он пил, его свободная рука не лежала неподвижно. Скользнула с её бедра на живот, ладонь легла на оголённую кожу чуть ниже топика. Прикосновение было лёгким, почти исследующим, но от него по всему телу разбежались мурашки. Гермиона замерла, парализованная шоком. Это не насилие. Нечто иное. Опасное. Пальцы медленно, лениво рисовали круги на её коже, затем скользнули ниже, туда, где шёлк шаровар обтягивал её лобок. Не давил, не рвал ткань. Никакой резкости. Лишь положил ладонь между её ног и жар, исходящий от неё самой, столкнулся с холодом его руки. И она… отозвалась. К собственному ужасу, к глубочайшему стыду, почувствовала, как по телу разливается тёплая, тяжёлая волна. Как влажность проступает на хлопке белья, а затем – на тонком шёлке, предательски выдавая её. Она была истощена, измучена, психика висела на волоске, а тело, давно забывшее о простых человеческих ласках, откликнулось на прикосновение — любое прикосновение — с постыдной готовностью. Малфой оторвался от шеи девушки с низким, голодным звуком, но на этот раз голод в его глазах был иным. Парень видел раскрасневшиеся щёки, слышал сдавленное дыхание, чувствовал жар кожи. — Вот как, — прошептал с нескрываемым интересом и каким-то тёмным затаённым торжеством. Его палец провёл по влажному пятну на шёлке, и она затряслась от этого движения. — Кажется, я нашёл не только способ кормиться, Грейнджер. Но и способ… развлекаться. Больше он ничего не делал. Удерживал её там, на своих коленях, пока девушка дрожала от стыда и пробудившегося, но нежеланного возбуждения, понимая, как только что потеряла что-то гораздо более важное, чем несколько глотков крови. Кажется, в этот момент растворялась иллюзия о том, что они — просто жертва и палач. *** Ночь была самой тихой и самой громкой одновременно. Гермиона лежала в своей кровати, уставившись в узор на балдахине. Тело всё ещё помнило. Холодные, твёрдые пальцы на бёдрах, на животе, там, где ткань предательски промокла. Собственная плоть отозвалась жаром и влагой на то, что он сделал — и на то, чего он не сделал. Мысль была отвратительна. Но тело, лишённое всякой другой ласки, цеплялось за это воспоминание, как утопающий за соломинку. Она закрыла глаза, пытаясь не думать, но разум, заражённый, возвращался к нему. К его рукам. К его голосу. К тому, как он смотрел на неё в зеркале — голодно, не отрываясь, пока она двигалась под звон монет. Её собственная рука, будто движимая чужой волей, скользнула под шёлк ночной рубашки. Пальцы дрожали от стыда и нетерпения. Кожа была горячей, влажной от пота, который выступил, пока она ворочалась. Она провела ладонью по животу, задержалась на рёбрах, ощущая, как сердце колотится где-то глубоко, отдаваясь пульсацией в паху. В голове вспыхнул образ — его пальцы. Длинные, гибкие, сильные. Те, что лежали на её шее, когда он пил. Те, что водили по влажному шёлку, заставляя её задыхаться. «Что, если бы он вошёл?» — пронеслось где-то на грани сознания, и от этой мысли низ живота сжался в тугой, болезненный узел. Она представила, как его пальцы скользят ниже, отодвигают ткань, находят её — мокрую, готовую, пульсирующую. Как они входят внутрь — сначала один, медленно, чувствуя сопротивление и то, как она раскрывается ему навстречу. Как растягивают её, наполняют, двигаются в ритме, который она не может контролировать. В тишине комнаты ей почудился этот звук — влажный, мягкий, постыдный. Шорх-шорх-шорх. Звук его пальцев, погружающихся в неё, звук её собственной влаги, которую он бы вытягивал наружу при каждом движении. Она закусила губу, чувствуя, как низ живота горит, как мышцы непроизвольно сжимаются вокруг ничего. Пахло ею — терпко, сладко, тяжело. Запах возбуждения, который она узнавала после его прикосновений, но никогда — от себя самой. Сейчас он заполнял комнату, густой и невыносимый, и она ненавидела его так же сильно, как хотела, чтобы этот запах почувствовал он. Она представила его лицо — если бы он вошёл. Серые глаза, расширенные, следящие за каждым её движением. Как бы он смотрел на неё сверху вниз, наблюдая, как её тело принимает его. Как бы он усмехнулся, чувствуя, как сильно она хочет, несмотря на весь стыд, на всю ненависть. Пальцы, дрожащие, наконец нашли то самое место. Клитор был твёрдым, набухшим, пульсировал в такт сердцу. Она провела по нему — и тело выгнулось от неожиданной остроты ощущений. Слизистые выделения уже пропитали бельё, сделали скользким каждое движение. Подушечка большого пальца надавила, описывая круги, а два других, сложенные вместе, скользнули ниже, между влажных, горячих складок, но не проникли — не решалась? не хотела? Или хотела, но боялась, что если войдёт, то уже не сможет отрицать, что делает это для него? Образы вспыхивали за закрытыми веками: серебряные глаза, наблюдающие за её реакцией, губы, вымазанные её кровью, тихий тяжёлый перезвон монет на том проклятом поясе. Его руки — сильные, уверенные, знающие — раздвигают её бёдра, входят в неё не пальцами, а чем-то большим, и она не знает, чего хочет больше — оттолкнуть его или притянуть ближе, впустить глубже, забыть, кто она и кто он. Стон вырвался из горла — тихий, сдавленный, полный отчаяния и наслаждения. Она перевернулась, вдавила лицо в подушку, пытаясь его заглушить, но волны, запущенные собственными прикосновениями, становились сильнее, пока не смели всё — и стыд, и разум, и память. Пальцы двигались быстрее, жёстче, без всякой техники — просто потребность, просто животное «сейчас». Ногти царапали нежную кожу, но боль только подстёгивала, смешиваясь с удовольствием в один сплошной, огненный клубок. Внизу живота всё сжималось и отпускало, сжималось и отпускало, пока не достигло предела — и тогда мир взорвался белым светом за закрытыми веками. Девушка кончила в тишине, в агонии задушенного египетским шёлком крика, тело выгнулось и обмякло, оставив её лежать в этом предательском тепле, затравленную и опустошённую. Дрожащие пальцы медленно покинули бельё, оставляя влажный след на внутренней стороне бедра. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от боли. От стыда. От того, что в самый последний момент, когда волна накрывала, она представила не чьи-то абстрактные руки. Его. Его пальцы внутри неё. Его голос, шепчущий что-то на ухо. Его тело, прижимающее её к кровати. Она ненавидела себя за это. Но тело уже не слушало. *** Он стоял за дверью, в чёрной тишине коридора. Несколько часов назад он ушёл от неё, довольный своей игрой. Но сон не шёл. Тело помнило её жар, её запах, то, как она дрожала под его пальцами на шёлке. И он вернулся. Просто чтобы постоять. Просто чтобы убедиться, что она тоже не спит. А потом услышал. Вампирский слух, обострённый тишиной подземелья, уловил всё. Первый сдержанный вздох. Шорох ткани. Затаённое дыхание, учащающееся с каждым мгновением. Затем — полузаглушенный стон. И ещё один. Тихие, отчаянные звуки её падения. Он не вошёл. Не пошевелился. Слушал, упиваясь тёмным мрачным торжеством. Он заставил её желать собственного унижения. Звуки из-за двери бились в его гиперчувствительный слух, каждый вздох — как удар хлыста. Тело, всегда холодное теперь, будто вспыхнуло изнутри ледяным адским пламенем. Мускулы живота и бёдер сжались в тугой, мучительный узел. Притуплённая недавним насыщением жажда крови отступила, сливаясь с голодом другого рода. Войти. Взять. Присвоить. Рука сама по себе поднялась к дверной ручке. Пальцы уже почти тронули её, готовые дёрнуть, отшвырнуть одним движением. Внутри рвался на свободу зверь, оскалившийся и жаждущий, для которого эта тонкая преграда — ничто. Но он замер. Не потому, что не хотел столкнуться с её сопротивлением. Что-то подсказывало ему — сейчас его не было бы. Она была мягкой, влажной, открытой. Малфой, или монстр внутри него, знал это по звукам, по запаху, что просачивался сквозь щели — сладкий, густой, опьяняющий запах её возбуждения. К которому теперь всегда будет примешиваться неповторимый аромат её целительной крови. Он боролся не с ней. Он боролся с собой. «Войди, и всё кончено», — шипел в нём голос инстинкта, голос проклятия. «Она уже твоя. Возьми то, что девчонка сама предлагает. Добей её». Но другой голос, холодный, циничный и бесконечно более опасный, звучал тише и убедительнее: «Это и так победа. Не тогда, когда ты берёшь силой. А когда она хочет, чтобы ты взял. И ненавидит себя за это. Если войдёшь сейчас, дашь ей облегчение. Превратишь её позор в ещё один акт насилия, за который она сможет тебя ненавидеть чисто, без примеси». Его пальцы сжались в кулак. Ногти, всегда острые, впились в ладонь, оставляя на холодной коже полумесяцы. Боль. Ясная, физическая. Малфой зацепился за неё как за якорь. Пусть догорит дотла одна. Пусть утром проснётся с этим знанием. С тем, что она сделала это сама. Что тело предало гордую гриффиндорку для него, но проклятый Пожиратель даже не удостоил её… милости прикосновения. Не удовлетворить её — ни тело, ни тот извращённый голод, что в ней пробудил. Оставить в этом липком, стыдном одиночестве, с эхом собственных стонов в ушах. Каждая клетка его существа вопила против. Проклятие требовало крови. Мужская природа требовала обладания. Но воля, та самая, что позволила ему выживать в аду, сжималась в стальной узел, удерживая обе действовавшие на него силы в узде. Малфой отшатнулся от двери, как от раскалённой плиты. Сделал шаг назад. Ещё один. Его дыхание, которого он почти не замечал, стало громким и рваным в тишине коридора. Парень чувствовал, как по телу пробегают судороги — не голода, а фрустрации, абсолютной, всепоглощающей. Когда за дверью наступила тишина, он стоял ещё несколько минут, дрожа от напряжения, пока волны ярости и желания не отступили, оставив пустоту, холод и странное, горькое удовлетворение. Он выиграл ещё один раунд. Не против неё. Против чудовища внутри. И эта победа была важной. Потому что она доказывала, что он всё ещё может контролировать хоть что-то. Хотя бы свою собственную, проклятую жажду. *** На следующее утро Поппи, пряча огромные глаза, притащила сперва поднос, а затем стопку старых, потрёпанных книг в потёртых кожаных переплётах. — Мастер Драко велел передать, — прошептала эльфийка. — Сказал, вдруг мисс найдёт что-то интересное для себя… к тому же господин считает, что мисс не должна тупеть. А то… — Поппи покраснела и заморгала, — …а то мисс станет «невкусной». Мерлин, он действительно заставил несчастную домовиху это сказать! Гермиона раздражённо мотнула головой. – Спасибо, Поппи, я ценю твои старания. Оставь на столе, – девушка постаралась произнести это как можно дружелюбнее. Эльфийка ни в чём не виновата, это всё самовлюблённый придурок Малфой! Книги. Её единственное убежище, её оружие. Но он подобрал для неё что-то. Она могла выбирать в библиотеке, а это… должно было что-то значить. С жадностью, которой не чувствовала уже несколько недель, Гермиона набросилась на них. Это не учебники, а манускрипты, трактаты о тёмных искусствах, о существах ночи, о крови. Первое, что она решила изучить, небольшой, написанный на латыни трактат «О природе гемофагов». И раздел, озаглавленный «Venenum in Sanguine» — «Яд в Крови». Девушка читала быстро, по диагонали. Стараясь заглотить как можно больше информации. И лёд студил её жилы, сменяясь приступами жара. «…слюна существа, именуемого вампиром или гемофагом, содержит сложный коктейль ферментов и магических токсинов…». Сердце заколотилось. «…основная функция — подавление боли и ускорение свёртываемости, дабы жертва не скончалась преждевременно и не тревожила охотника своими криками…». Обезболивающее. Этим можно объяснить странную эйфорию, которая иногда накатывала после укуса, сменяя первоначальную боль. Она читала дальше. «…побочные эффекты варьируются в зависимости от дозы и восприимчивости жертвы. Могут включать состояние лёгкой эйфории, обострение тактильных ощущений…». Гермиона сглотнула. «…а в редких случаях, при многократном и регулярном контакте, — выработку психологической и физической зависимости, схожей с наркотической. Жертва начинает ассоциировать укус с наслаждением, а не с болью…». И последний абзац, который заставил её отбросить книгу, как раскалённый уголёк. «…некоторые вампиры, вероятно, целенаправленно культивировали в себе способность усиливать с помощью токсина либидо своей добычи, дабы сделать процесс кормления более… приятным для обеих сторон». Афродизиак. Так вот в чём дело. Девушка сидела на полу, обхватив колени, и тряслась. Это не она. Не её развращённое сознание или сломленная воля. Всего лишь химия. Биологическая и магическая диверсия. Он не просто пил её кровь — травил её. Впрыскивал в неё этот… этот наркотик, который разжигал в её крови огонь и затуманивал разум. Чувство облегчения было оглушительным. Гермиона не была развратницей, возбудившейся от прикосновений мучителя. Она была жертвой эксперимента. Подопытным кроликом. Но в самой глубине души, в том тёмном уголке, куда она боялась заглядывать, жил крошечный, ядовитый вопрос: «А что, если бы он не впрыснул этот токсин? Оттолкнула бы ты его?» Теперь у неё было объяснение. Чтобы напоминать себе – каждый разгон ритма сердца в его присутствии, каждая предательская дрожь, пробегающая по позвоночнику — не её вина. Но ведь… это не остановит её тело от реакции в следующий раз. Чёрт бы его побрал! Малфой не просто держал её в заточении. Он перестраивал её изнутри, подменяя волю химическим импульсом. И она не была уверена, сможет ли сопротивляться. Ведь яд уже был в её крови. Гермиона старательно застегнула рубашку, не заботясь о том, что ранка затянулась не полностью, и ткань могла пропитаться кровью. Ей нужно было срочно… Стыд подождёт. Надо было спросить. — Где ты нашёл эти книги? — недоверчиво уставилась на парня Гермиона, ворвавшись в библиотеку. Он сидел в кресле, здоровый и до тошноты довольный, потягивая послеобеденный чай из изящной чашечки и глядел на неё с интересом. — Они выглядят довольно редкими. Неужели хранились в библиотеке Малфой-Мэнора? Там сказано, что такие, как ты, тоже были. То есть, ты нашёл что-то о происхождении этого проклятия? — К сожалению, о проклятых мне пока ничего не известно, — лениво протянул Малфой и покачал головой. — Пока что удалось достать книги, где говорится лишь о тех, кто стал такими… добровольно. Парень презрительно скривился. — И до Волан-де-Морта были ребята, которые проводили над собой разные… эксперименты. Идея вечной жизни не давала покоя не только нашему с тобой общему знакомому без носа. Гермиона замерла на пороге, её разум лихорадочно перерабатывал его слова. – Добровольно? – повторила Гермиона, закусив губу. Конечно, и до Волан-де-Морта такие были. Малфой поставил чашку с лёгким, элегантным звоном. Его лицо было непроницаемым. — Ну да, страх смерти — мощнейший двигатель. Алхимики, искавшие философский камень, были лишь самыми громкими мечтателями. Но были и те, кто шёл… иными путями. Более тёмными. — Он провёл пальцем по краю стола. — Представь: могущественный, но стареющий маг. Его сила начинает угасать вместе с телом. Или фанатик, верящий, что магия крови — самая чистая, самая сильная. Или просто чудовище, одержимое идеей превосходства, готовое заплатить любую цену за силу, которая сделает его больше, чем человеком. Он поднял на неё взгляд. — В тех книгах, что я дал тебе, упоминаются культы, существовавшие ещё до основания Хогвартса. Они поклонялись силе, заключённой в жизненной субстанции. Проводили ритуалы, пили кровь магических существ, пытаясь перенять их силу. Большинство сходило с ума или умирало в муках. Но некоторые… менялись. Их магия мутировала, срастаясь с проклятьем их собственных действий. Они становились не вампирами из сказок, а чем-то иным. Гемофагами в чистом виде — пожирателями магической сущности, для которых кровь была лишь самым удобным носителем энергии. Гермиона медленно подошла и опустилась в кресло напротив него, забыв о первоначальной ярости и смущении. Живой ум, заглушив ненадолго страх и отвращение, жадно цеплялся за информацию. — И Тёмный Лорд… он изучал их? Использовал их знания для своих… меток? — Вероятно, — кивнул Малфой. — Он был собирателем тёмных знаний, коллекционером всяких извращений. Вполне в его стиле — взять древнее, почти забытое проклятие и встроить его в свою систему контроля. Сделать его избирательным. Орудием наказания и… — он сделал паузу, — …инструментом отбора. — Отбора? — переспросила она. — Я так думаю, – протянул Малфой. — Обычная кровь для таких, как я — яд. Она усугубляет муки. Чтобы выжить, нужно найти особую. Кровь, насыщенную специфической магией. Магией воли, исправления, преодоления. — Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за выражением лица девушки. — Лорд не просто карал предателей. Он заставлял их охотиться на лучших из своих врагов. На тех, кто олицетворял всё, против чего он боролся. Это так садистски изящно, не находишь? Превращал своих жертв в орудие уничтожения того, что они, возможно, когда-то ценили. Гермиона чувствовала заливающий лицо жар. Её новая, свеженькая теория о «просто химии» оказалась довольно хлипкой. Вот она уже трещит по швам, обнажая куда более неприятную реальность. Она была не случайной жертвой. А мишенью, выбранной самой логикой этого проклятия. И Малфой был не просто монстром — он был орудием, нацеленным на неё. — Так ты… — она с трудом выдавила из себя слова, — …ты ищешь не просто способ выжить. Ты ищешь истоки. Чтобы понять, как это сломать. На лице Малфоя промелькнула тень — что-то между усмешкой и гримасой боли. — «Сломать» — громкое слово. Пока что я ищу… рычаги. Понимание. Если это переработанная древняя магия, значит, у неё могли быть создатели. А у создателей могли быть… страхи. Уязвимости. Или, на худой конец, более подробные инструкции, чем «найди Грейнджер и пей, пока не сдохнешь или она не сдохнет». Он вдруг резко встал, зашагав вдоль библиотечных полок. — Эти книги — лишь обрывки. Намёки. Большая часть знаний утрачена, уничтожена самими магами, которые их создали, или теми, кто их потом истреблял. То, что хранилось в Малфой-Мэноре, и удалось достать с помощью старых отцовских связей… это крохи. Собрание диковинок для богатого коллекционера тёмных артефактов. Не руководство по эксплуатации. Он обернулся к ней, и в его позе читалась странная смесь решимости и безнадёжности. — Вот почему я дал их тебе, Грейнджер. Не только чтобы ты не тупела. Твой мозг устроен иначе. Ты видишь связи, которые я могу пропустить. Читаешь между строк. — Он сделал паузу. — Ты ведь сама предлагала помощь? Девушка вздрогнула, услышав в его голосе насмешку. – Хотела быть полезной? Найти выход? Для меня? Себя? Нас обоих? Вот и можешь сосредоточиться не на атаках на дверь с рунами, а на книгах. Ты умеешь решать головоломки, и время у тебя есть. Гермиона смотрела на него, ошеломлённая. Это была не просьба. Это было… предложение. Стратегический альянс. Малфой предлагал ей стать не пассивной жертвой, не «источником», а со-исследователем. Партнёром в отчаянной попытке расшифровать код их… теперь общего проклятия. Но это также значило вернуть себе контроль. Использовать свой ум по-настоящему. Не как оружие против него, а как инструмент против общего врага — проклятия, которое сковывало их обоих. Общего? Хмм… Врага её врага – так вернее. Она медленно выдохнула. — А что насчёт токсинов? Ты можешь это контролировать? Что ты впрыскиваешь с укусом? Ты ведь сделал это специально? — спросила она, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Малфой на мгновение замер, затем его губы тронула едва уловимая усмешка — не злая, а скорее… понимающая. — Возможно. Но если ты ищешь оправданий для своих физиологических реакций, Грейнджер, — он мягко произнёс, — то да, не стоит. Я не принуждал тебя. Скорее, подтолкнул. Он сам не был уверен, зачем это сделал. Чтобы унизить её? Чтобы привязать к себе? Или чтобы, когда она в следующий раз посмотрит на него с ненавистью, в её глазах была ещё и эта тень — воспоминание о том, как её тело откликалось на его прикосновение? Он не знал. Знал только, что теперь она никуда не денется. Не только потому, что заперта. А потому что часть её уже была его. – Обязательно было? Зачем тебе это вообще? – резко спросила девушка, сдерживая порыв вскочить и влепить ему пощёчину. – Я же грязнокровка, забыл? Или это способ поиздеваться? Зачем тебе привязывать меня к себе… без необходимости? Если тебе… неприятно. Чёрт возьми, она не должна звучать так… обиженно. Малфой мягко приблизился. Склоняясь к ней, заставляя девушку в ужасе отшатнуться и вжаться в кресло. – С чего ты взяла, что мне неприятно? Голос обволакивал, как тёплая, тяжёлая патока. Гермиона жадно впитывала этот голос с неведомыми, будто не предназначенными для неё интонациями и чувствовала себя воровкой. Каждое слово вязло в воздухе, становилось плотным и осязаемым. Гермиона чувствовала, как он встаёт сладким, удушающим комом в её горле, перекрывая дыхание. Она цепенела, парализованная не только страхом, но и этой внезапной, физической тяжестью присутствия. Его холод, обычно просто неприятный, сейчас казался магнитным полем, стягивающим её кожу мурашками. Разум по привычке отчаянно сигналил об опасности, кровь разгонялась, реагируя на его близость, пугливо билась о стенки сосудов. Он держал её в этом взгляде, не отпуская. Мерлин, она точно муха, но теперь она путалась и вязла не в паутине, а в чём-то другом. А затем он отстранился. Резко, легко, словно перерезав невидимые нити, натянувшиеся между ними. Тяжёлая, душная химия момента разорвалась с почти слышимым хлопком. Малфой сделал шаг назад, поправил манжет на рубашке с видом человека, завершившего незначительный, но необходимый эксперимент. — Итак, — произнёс он своим обычным, ровным, лишённым эмоций тоном, будто предыдущие секунды были лишь игрой искусственного света её подземной тюрьмы, — вернёмся к делу. Повторю вопрос. Ты будешь заниматься книгами? Или всё же предпочтёшь продолжать свои бесплодные попытки лазать по дому в поисках несуществующих щелей? Гермиона сглотнула, пытаясь прогнать ком из горла. Её разум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить момент. Будто башня свободного падения. Раз – и она уже внизу, не успев толком испугаться. Он снова сыграл на её нервах, заставил тело отреагировать вопреки воле, а затем отмахнулся, как от досадной помехи. Это была демонстрация власти. Не только физической. Эмоциональной. Чувственной. Раскидывать вокруг неё уклончивую, дразнящую полуправду, оставляющую простор для самых тёмных интерпретаций. Она подняла на него взгляд, стараясь, чтобы губы не дрожали. — Если я найду в этих книгах способ нейтрализовать побочные эффекты твоего… питания, — выговорила она, и голос, к её удивлению, звучал почти твёрдо, — ты примешь это к сведению? Или твоя цель — как раз вызывать зависимость, чтобы легче было управлять? Малфой задумчиво склонил голову набок. — Моя цель, Грейнджер, — выжить с минимальными потерями для рассудка. Если ты останешься целой, я не буду возражать. Не будь этого ёбаного проклятия, я бы к тебе ни приблизился. Но возиться со сломленной, истеричной и тупой куклой хлопотнее, чем сотрудничать с умным, хотя и вечно недовольным партнёром, – он усмехнулся. Малфой снова посмотрел на девушку, и в его взгляде промелькнула тень усталой искренности. — Но не обольщайся. Ты — ключ к моему выживанию. Книги — это поиск другого ключа. Или отмычки. Но пока её нет, ты остаёшься здесь. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся в последний раз. — И да, Грейнджер. В книгах, возможно, больше правды о том, что со мной происходит, чем в моих редких приступах откровенности. Лучше не пытайся лезть мне в голову. *** Гермиона читала сколько могла, пока глаза не начало пощипывать. Веки тяжелели. Но мысли возвращались к тому, что случилось ночью — к её собственным пальцам, к его голосу за дверью, которого она не слышала, но который, она знала, там был. Чувствовала. Всегда чувствовала, когда он рядом. Она отложила книгу, погасила свет и долго лежала в темноте, прислушиваясь к тишине. Но за дверью никого не было. Или ей только казалось.