Гемофаг

Тишина подземелья была лучшим собеседником. Она не перечила, не бросала вызов, не смотрела на него с той смесью страха и презрения, которую он научился читать в глазах своей жертвы. В тишине он мог думать. И всё чаще его мысли, против воли, упирались в неё. В Грейнджер. На самом деле она ведь … довольно яркая грязнокровка. В Хогвартсе было полно бездарностей из магловских семей. И таких же чистокровных хватало. Но она всегда выделялась. Не выросла в магической среде, но освоилась в ней лучше тех, кто в ней родился. Лучше, чем он. О чём ему не забывал напоминать отец. Некоторые родители способны высасывать радость и надежду лучше толпы голодных дементоров. Вряд ли у Грейнджер было так же. Скорее всего, папаша с мамашей ей очень гордились. Ещё бы — в семье маглов родилась настоящая волшебница. Это ж обосраться от счастья! А ему... Даже тогда, в одиннадцать лет, клеймо грязи под ногтями чистокровных казалось... неубедительным. Грейнджер не была тупой, испуганной или неловкой. Какой должна была быть эталонная грязнокровка. Она была яркой. Настолько, что привлекала внимание в школе, полной тех, кто считал её род низшим. Сияла своим умом с настойчивостью прожектора, слепя даже тех, кто отчаянно пытался закрыть глаза. И это раздражало. Не потому, что она была грязнокровкой. А потому что она опровергала всю выстроенную для него картину мира одним фактом своего существования. Организовала целое политическое движение, если задуматься. Драко усмехнулся. Довольно стрёмное и практически никем не поддерживаемое, но всё-таки. И по-прежнему постоянно противостоит жестокому и принадлежащему консервативно настроенным мужчинам магическому миру. Даже когда он представлен в лице её идиотов-дружков. В квиддичных раздевалках стены довольно тонкие, и Малфой не раз слышал разговоры игроков гриффиндорской команды. Парни точно так же, как и на остальных факультетах, меряли ценность девчонок упругостью их задниц и смазливостью лиц. И Поттер с Вислым не исключение, какие бы ореолы святости им ни пририсовывали. Как она уничтожала Поттера взглядом, когда тот нёс чушь, как спорила с Уизли до хрипоты... Она не была тихой спутницей, а равноправной силой, и они, хоть и ворчали, с этим мирились. А ещё был Крам. Об этом Снейп как-то бросил с едкой усмешкой: «Мисс Грейнджер демонстрирует завидное постоянство в своих симпатиях, невзирая на примитивную ревность мистера Уизли». Видимо, услышал, как Вислый пытался запретить Грейнджер переписываться с болгарином. Но девчонка не позволила своему тогдашнему парню диктовать, с кем ей дружить. В её мире она сама устанавливала правила. Драко вспомнил о том, что мельком слышал от Снейпа. Крёстный, в свои редкие моменты откровенного презрения ко всем и вся, порой выдавал алмазы наблюдений. Даже если Малфою было плевать на человека, рассуждения зельевара оказывались любопытными. — В отличие от наших эмоционально нестабильных героев, мисс Грейнджер во время их ... путешествия за крестражами напоминала часовой механизм. Раздражающий, но безотказный. Поттер метался, Уизли ныл. Она — работала. Эмоциональная устойчивость. Невероятная черта для того, кого пытали в его гостиной. Во время агонии от Круцио, пыток тёти Беллы она нашла в себе силы соврать о мече Гриффиндора. Их недавний разговор вертелся у него в голове, доказывая его правоту. — В этом твоя проблема, Грейнджер, — протянул он тогда, узнав, как она отчаянно пытается уговорить Поппи помочь. — Ты кидаешься защищать права домовых эльфов, но не спрашиваешь их самих, что им нужно. Она замерла, поражённая не столько самим утверждением, сколько тем, что оно прозвучало из его уст. Малфой указал на фундаментальный изъян в её логике. Гриффиндорка хотела дать свободу, не спросив, хотят ли её те, кого «освобождает». Хотела спасти мир по своему шаблону. Драко ловил себя на мысли, что в этом она ужасно похожа на него прежнего. Того, кто верил, что мир устроен по правилам его отца, чистокровных, и пытался навязать эти правила всем вокруг. Она так же слепо верила в свои правила — правила справедливости, ума, равенства. И так же натыкалась на непробиваемую стену чужой реальности. Такой разной. Никакой справедливости, девочка. Малфой понимал, как опасно переставать видеть в ней просто раздражающий кожаный мешок с кровью. Но торчать с кем-то так долго и не анализировать его… было выше его сил. Может, если бы она молча торчала в комнате, делая ему одолжения и тихо сходя с ума… Нет, она бы так не сделала. Будь она такой, проклятие не выбрало бы её в качестве противоядия. Ему же была нужна необычная кровь. Мысль приходила к нему в моменты ясности, обычно сразу после укуса, когда её магия — та самая, магия магглорожденной, «грязная» — разливалась по его жилам тёплым, живительным шоком. Ирония была настолько густой, что её почти можно было попробовать — горче зелья из полыни. Та, чью кровь Малфой всегда считал грязной, стала его единственным спасением. В детстве это было аксиомой, простой и незыблемой, как таблица умножения: кровь Малфоев — чистая, сильная, избранная. Кровь таких, как Грейнджер, — слабая, смешанная, неполноценная. Грязь. Она оскверняла школу своим присутствием. Теперь... теперь эта «грязная» кровь была единственной субстанцией во вселенной, которую его изуродованное проклятием тело принимало как благодать. Всё остальное — кровь чистокровных аристократов, сильных волшебников-полукровок, маглов — яд, вызывающий мучительные судороги и чёрную рвоту. Только её. Только эта «неполноценная», «испорченная» маггловской родословной жидкость могла латать дыры в его душе, возвращать ему на несколько дней подобие жизни, отгонять холод смерти. А её кровь — самой сладкой и желанной. Вечно недовольная устройством этого мира, вечно борющаяся, такая… живучая Грейнджер. Он ловил себя на том, что ждёт этих моментов. Не только чтобы утолить голод. А чтобы... ощутить это. Этот парадоксальный, порочный восторг от того, что его спасает именно то, что должно было уничтожить. Издевка судьбы. И он, в своей чёрной, исковерканной душе, находил в этом извращённое наслаждение. «Посмотри на нас, отец, — мысленно обращался он к призраку Люциуса. — Твой сын, последний отпрыск великого рода, живёт только благодаря «грязной» крови той, кого ты выгнал бы со своего порога. Жаждет её. Как самый последний, отчаявшийся наркоман. Разве это не поэтично? Разве это не то самое «падение», которого ты так боялся? Ты хотел чистоты. А я выживаю на самой что ни на есть скверне. И она, чёрт побери, восхитительна». Эта мысль не делала его мягче. Напротив, оттачивала ярость и цинизм до бритвенной остроты. Потому что если единственное спасение было таким же проклятием, как и он сам, то и надежды на спасение в обычном смысле не было. Они были обречены кружить в этом адском танце — он, пьющий её жизнь, и она, созданная отдать её тому, кто её ненавидит, кого она должна ненавидеть — до самого конца. *** **Прошло несколько дней после той ночи, когда он стоял за её дверью и слушал, как она кончает от собственных пальцев. Несколько дней, когда он избегал её — или она избегала его. Но сегодня всё изменилось.** Кошмар был особенным. Гарри и Рон, с пустыми глазницами, стояли и смотрели на неё, пока Малфой впивался ей в шею. Его лицо срослось с пластичной, как кожа, маской Пожирателя. Но девушка всё равно знала, кто под ней. И вместо того, чтобы оттолкнуть, прижималась ближе, скуля от наслаждения. Она проснулась с криком, застрявшим в горле, превратившимся в беззвучный, истеричный вопль. Её всю трясло, слёзы текли по вискам ручьями, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Девушка метнула головой, прогоняя липкое наваждение сна. Малфой вошёл без стука. **Он услышал её крик — вампирский слух не позволял пропустить такое.** Дверь бесшумно открылась, и он возник в проёме, силуэт на фоне тусклого света коридора. Не спрашивал, что случилось. Приблизился, и его руки, холодные и твёрдые, прижали её плечи к матрасу, пригвоздив к месту. Гермиона забилась, истерика достигла пика — пыталась оттолкнуть его, ударить, но движения были слабыми и беспорядочными. Кошмар перебирался в реальность. Дотягивался до неё повсюду. — Успокойся, — прозвучало как приказ. Он не стал искать её шею. Не сделал то, чего она боялась. Чего обречённо ожидала. Чего-то предсказуемого. Внезапно его руки рванули край тонкой шёлковой ткани ночной рубашки, обнажив кожу внутренней стороны бедра, тут же покрывшуюся мурашками. Она была такой открытой и уязвимой. Там, где кожа была самой тонкой, а вены — самыми синими. Малфой знал каждое уязвимое место её тела. **Но это место было другим. Более интимным. Она вдруг остро осознала, что он выбирает не просто удобную артерию — он выбирает то, что принадлежит только ей, и делает своим.** Боль от укуса была острой и глубокой, но странно… отрезвляющей. Физические ощущения вытеснили хаос в голове. Девушка замерла, крупная дрожь стала мелкой, прерывистой. Она чувствовала, как сила, но вместе с ней и паника, вытягиваются из неё вместе с кровью. Мир сузился до этого места, до этого жгучего, болезненного контакта. Парень оторвался, его губы были алыми. Приподнялся, глядя на её лицо, на закрытые веки, на слёзы на ресницах. — Дрожишь, — констатировал он, и в голосе не было ни капли сочувствия. — Но не от страха. И не от боли. Наклонился ближе, его нос почти коснулся её кожи у раны, и он глубоко вдохнул, заставив её в отчаянии распахнуть глаза. — Я чувствую это, — прошептал ей на ухо, голос густой, как смола. — Чувствую запах твоего возбуждения, Грейнджер. Он сладкий, тягучий. Как испорченный мёд. Ужас и стыд накатили на неё с новой силой. Он читал её тело, как открытую книгу. — Нет… — простонала она, пытаясь отползти. — Ложь, — отрезал он. И сделал нечто, чего не делал никогда. Сильные руки раздвинули дрожащие бёдра. Его лицо опустилось между них. Холодный, влажный язык прикоснулся к сокровенной, спрятанной плоти. И это заставило её взвыть — не от протеста, от шока. От абсолютной, всепоглощающей невозможности происходящего. Это не было лаской. Это было заявлением. Завоеванием. Исследованием. Его язык был безжалостен и точен, искал и находил каждую чувствительную точку, заставляя задыхаться, тонкие руки впились в шёлковые простыни. Девушка пыталась бороться, но тело предавало её, выгибаясь навстречу этому кощунственному, отвратительному наслаждению. Когда волна оргазма накатила, дикая и неконтролируемая, Гермиона закричала, капитулируя. **Ненавидя себя за то, как быстро это произошло. За то, что не могла остановить.** Он поднялся над ней, глядя на абсолютно разбитое, залитое слезами лицо, но тень удовольствия мешалась на нём со стыдом. Губы парня всё ещё были влажными от её соков. — Так быстро? — выдохнул он с презрительной усмешкой, читая в её глазах немой вопрос и стыд. — Поттер? Уизли? Они когда-нибудь… делали тебе такое? Заставляли кричать их имена, а не скулить от неумелых толчков? Гермиона, всё ещё не в силах отдышаться, с разбитым сердцем и опустошённая, покачала головой, пряча лицо в подушку. — Нет… — голос был хриплым шёпотом. — Никто… Мне никто… никогда… Малфой замер на мгновение, и в его глазах что-то промелькнуло — не торжество, а нечто более сложное. Глубокое, тёмное удовлетворение. Как будто он не рассчитывал на её честность. Как и вообще на ответ. На самом деле он ждал, что ему прилетит коленом в челюсть. Надо было... проверить. Что её реакция на укус, когда она сидела у него на коленях, одетая как экзотическая танцовщица, не была... случайной. **Он не ожидал, что она скажет правду. И эта правда ударила сильнее, чем любой удар. Она была нетронутой. Не только физически — целиком. Никто не прикасался к ней так. Никто не знал её тела. Кроме него.** — Я знал, — тихо сказал он, и в его голосе впервые не было насмешки. Только констатация. — Твои герои не знают, что делать с тёмными, грязными вещами, что прячутся в таких девчонках, как ты. И никогда не смогут вытащить их наружу. Он отстранился, рассматривая, оставил её лежать — мокрую, дрожащую и навсегда изменённую. Малфой не просто сломал свою пленницу физически. Вломился в самое её нутро и нашёл там ту часть, которая отозвалась на тьму в нём. И теперь Грейнджер осталась наедине с этим знанием. С тем, что её мучитель знал её тело и стыдные желания лучше, чем кто-либо другой. И лучше, чем она сама. В тусклом свете влага на его губах отливала одновременно и тёмным рубином её крови, и прозрачной белизной сокровенных соков. Два этих вещества, два этих проявления её тела — одно он воровал у неё, брал силой. Другое вырвал обманом плоти, фактически девушка отдала ему добровольно — смешались на его бледной коже в единый, непристойный коктейль. Малфой провёл языком по губам, не отрывая от неё взгляда, и этот жест был одновременно животным и развратным до глубины души. — Вкусы твоего страха и твоего наслаждения… — голос был низким и густым, будто парень и вправду дегустировал, изучал. — Неотделимы. Ты сама не знаешь, чего хочешь. Страдать или кончать. Парень снова наклонился к её бедру, к месту укуса, где ещё проступали алые капли. Но теперь прильнул к ране не только ртом. Провёл пальцами по внутренней стороне бедра, всё ещё влажной от неё самой, собрал эту влагу и смешал её с кровью на коже. Палец, испачканный в их общем хаосе, поднёс к искусанным губам. — Попробуй, — приказал, и в глазах не было просьбы, только холодное, всепоглощающее любопытство. — Попробуй, на что стала похожа наша с тобой война. Гермиона зажмурилась, отворачиваясь, но он был неумолим. Шероховатая подушечка его пальца, несущая солоновато-металлический вкус, прижалась к губам, заставляя ощутить этот союз ужаса и позора. И самое чудовищное было в том, что её тело, всё ещё взволнованное насильственным пиком, отозвалось на это новой, слабой, предательской судорогой. Граница между болью и наслаждением, между насилием и близостью, была не просто стёрта. Растоптана, смешана в этой адской смеси на его губах и на её коже. Он видел эту судорогу. Видел нервное движение горла девушки, принимающее, смиряющееся. — Теперь ты моя, — прошептал без насмешки. — Не только твоя кровь. Всё твоё существо. Каждая слеза, каждый стон, каждая капля. Они все принадлежат мне. Тихо лежать в липкой, тёплой прохладе простыней, испачканных свидетельствами этого падения. Соучастница собственного разложения. И призрачный, солёно-металлический вкус на её губах был тому печатью. Но её вампир ещё с ней не закончил. Впереди был третий акт разрушения. — Смотри, Грейнджер, — шёпот обжигающе-холодный. — Ты больше не можешь разделить плоть и кровь нашей войны. Так же, как не можешь разделить ненависть ко мне и желание, чтобы я сделал это снова. И затем опустил палец уже к своим губам. Язык, тепло и текстура которого так остро впитались в память, медленно, с почти ритуальной преднамеренностью, обвил кончик пальца, смакуя. — Я пью тебя, — прошептал Малфой, и его губы, испачканные их общим грехом, вновь приникли к её ране. Но теперь это был не просто укус. Это был поцелуй. Кощунственный, ужасающий поцелуй, в котором его слюна, её кровь и соки её возбуждения смешались воедино, проникая обратно в истерзанную плоть через зияющую рану. Малфой метил её изнутри. Создавал порочный круг, где собственная физиология девушки предавала её снова и снова, напоминая, что её тело откликается на того, кто должен быть палачом. И когда новая, более слабая волна удовольствия пробежала по истощённым нервам в ответ на это проникновение, Гермиона поняла, что он прав. Её границы были не просто нарушены — они были растворены, как её кровь в его слюне, став частью токсичного коктейля, который он называл их существованием. Она уже была его. *** После той ночи в воздухе повисло новое напряжение. Гуще, тяжелее прежней ненависти, и от него некуда было деться. Гермиона не могла смотреть ему в глаза. Отводила взгляд, когда Малфой входил в комнату, щёки покрывались предательским румянцем, когда он просто проходил мимо. Но самое страшное происходило во время укусов. Раньше это было чистое насилие: боль, унижение, холод. Теперь, едва прохладные губы касались её кожи, а острые клыки погружались в плоть, по телу пробегала знакомая, постыдная дрожь. К боли примешивалось нечто иное — тёплый, тягучий поток, начинавшийся глубоко внизу живота и растекавшийся по всем конечностям. Девушка закусывала губу, пытаясь подавить стон, но тело выдавало с головой: учащённый пульс под его губами, лёгкая влага на коже, непроизвольный выгиб спины, когда он прижимал её к себе. Малфой всё видел. Не говорил ни слова. Но в молчании была новая, ужасающая ясность. Пил медленнее, смакуя не только кровь, но и реакцию. Его рука, которая раньше просто держала её, теперь лежала на боку, большой палец проводил ленивые круги по выступающим рёбрам, чувствуя, как под кожей бешено бьётся взволнованное сердце. Иногда он издавал низкий, одобрительный гул прямо у неё на коже — звук, от которого колени подкашивались окончательно. Однажды, оторвавшись от шеи девушки, Малфой не отпустил сразу. Притянул к себе, заставив почувствовать твёрдую мускулатуру и тот самый, недвусмысленный отклик его собственной плоти на её близость. Прижался влажным от крови губами к ушной раковине. — Нравится? — густым, как патока, шёпотом. Опять без насмешки. Констатация. Грейнджер затрясла головой, отрицая, но тело предательски прижалось к нему в ответ. — Врёшь, — выдохнул, и его язык провёл по краю её уха. — Твоё тело никогда не врёт. Оно куда честнее твоего высокоморального ума. Знает, чего хочет. Даже если это — твой собственный кошмар. Укусы перестали быть просто кормлением. Превратились в извращённый ритуал соблазнения, в котором он был и палачом, и соблазнителем, а она — и жертвой, и соучастницей. Малфой играл на её реакции, как на инструменте: мог укусить резко, вызвав яркую боль и вслед за ней — такой же яркий, шокирующий прилив. Мог пить медленно, почти ласково, растягивая мучительное, стыдное удовольствие. И ему это нравилось. Не просто как подтверждение власти. А как доказательство их общей испорченности. Он больше не был один в своей тьме. Тянул её за собой, и гриффиндорка, к своему ужасу, шла. Возбуждение, реакции… были его величайшей победой — окончательным стиранием грани между насилием и интимностью. Теперь они были связаны не только цепью необходимости, но и этим тёмным, молчаливым влечением. **И чем сильнее становилась их связь, тем чаще он исчезал. Будто ему нужно было отдышаться. Будто он боялся того, что между ними росло.** *** Новый оттенок тишины. Гермиона чувствовала его, будто он распылён в воздухе. Тишина его присутствия — тяжёлая, заряженная, как перед грозой. Сна — редкая и хрупкая, тревожная. А была… тишина его отсутствия. Новая. Гнетущая. Пространство, лишённое холодной, подавляющей ауры, вдруг становилось слишком большим, слишком пустым. И в этой пустоте начинало шевелиться любопытство. Острое, назойливое, почти физическое. Малфой начал уходить куда-то. Не каждый день, но регулярно. Иногда на несколько часов, иногда — на полдня. Возвращался молчаливым, ещё более замкнутым, с едва уловимым запахом чужих мест — то пыли старых книг, то городской копоти, то дорогих, чужих духов, то привычного огневиски. Ничего не рассказывал, разумеется. Гермиона в его отсутствие испытывала сложные чувства – могла дышать чуть свободнее, могла быть просто собой, а не зеркалом его голода или ярости, но… вместе с облегчением приходили вопросы: Куда? Зачем? **Она злилась на себя за эту тревогу, за то, что замечает его отсутствие, за то, что считает часы до его возвращения.** Однажды, когда Поппи, кряхтя, вытирала пыль с полок в библиотеке, Гермиона, делая вид, что читает, спросила как можно небрежнее: — Поппи, а куда Малфой уходит? Эльфийка вздрогнула, как пойманная на воровстве печенья. Огромные глаза округлились от ужаса. — Ох, мисс не должна спрашивать! Поппи не знает! Поппи не следит за хозяином! — Я не хочу следить, Поппи, — сказала Гермиона мягче, откладывая книгу. — Просто... беспокоюсь. Вдруг с ним что-то случится? Там, наверху. — Это была низость, игра на привязанности эльфийки, но гриффиндорка не могла остановиться. Поппи заломила свои тощие пальцы, уши нервно подрагивали. — Хозяин... он сильный. Осторожный. У него... дела. — Произнесла это слово с таким благоговением, будто «дела» были чем-то вроде священных ритуалов. — Важные дела. Для семьи. — Для семьи? — Гермиона приподняла бровь. — Там! — Поппи махнула рукой куда-то вверх, в сторону. — У хозяина... обязательства. «Обязательства». Слово прозвучало так чуждо в устах эльфийки, что Гермиона поняла — Поппи просто повторяла чьи-то чужие, заученные фразы. Возможно, самого Драко или Нарциссы. — Он встречается с кем-то? — настаивала Гермиона, чувствуя, как сердце учащённо бьётся. С другими бывшими Пожирателями? Со своей матерью? С кем-то ещё? Поппи затрясла головой так сильно, что огромные кожистые уши захлопали. — Нет-нет-нет! Поппи не знает! Хозяин сказал — не болтать! Поппи должна заботиться о мисс, подавать еду, убирать, приносить книги. Не болтать! — На её глазах выступили слёзы. — Пожалуйста, мисс, не спрашивайте больше. Поппи не хочет расстраивать хозяина. Он и так... и так грустный. Последние слова были выдавлены шёпотом, полным искренней печали. У Гермионы сжалось сердце. Поппи видела в нём не монстра, а «грустного мальчика», которого она нянчила. И эта верность была железной. Девушке вовсе не было жаль «грустного вампира», но вот втянутая в это преступление эльфийка... Гермиона отступила, понимая, что дальше не продвинуться. — Хорошо, Поппи. Прости, что спросила. Не плачь. Но зерно было брошено. Теперь она знала, что его отлучки не случайны. У него были «дела». «Обязательства». Связи с внешним миром, которые Малфой тщательно скрывал. Это знание не давало ей покоя. Оно означало, что его жизнь не замыкалась полностью на ней. Хотя – с чего бы? Где-то там, за стенами, существовали нити, за которые он держался. И это делало его одновременно более уязвимым (у него было что терять) и более опасным (он был не просто затворником-безумцем, а кем-то, кто всё ещё играл в какие-то игры). Девушка взяла книгу, но уже не видела букв. Думала о том, куда можно уйти из пустыни. И кому мог понадобиться Драко Малфой, проклятый гемофаг, в этом мире, который, казалось, давно вычеркнул его из своих списков. К Нарциссе так часто не побегаешь, там его наверняка ждали. Ответы не приходили. Только тишина его отсутствия, теперь наполненная новыми, тревожными вопросами.