Гемофаг

Гермиона думала, что как только сможет, Малфой набросится на неё. После такой чудовищной потери крови… Но прошло несколько дней. Вампирская плоть затягивала раны быстрее человеческой — уже на вторую ночь края разреза стянулись, розовая новая кожа проступила сквозь корку запёкшейся крови. Но проклятие, въевшееся в каждую клетку, превращало исцеление в мучительный процесс: старые шрамы расходились, новая ткань нарастала неровно, а голод, разъярённый потерей крови, становился нестерпимым. Поппи суетилась, меняла повязки, поила его какими-то зельями, но Драко почти не выходил из своей комнаты. Гермиона слышала его шаги за дверью — медленные, тяжёлые, не такие, как раньше. А он почти не показывался из своей комнаты. Гермиона не заходила туда. Он запирал дверь, даже когда шёл в библиотеку или к ней. Больше не буду таким беззащитным. Малфой ошибся. Такие раны. Тем более нанесённые повторно, не проходят бесследно. Несмотря на хлопотливую, очень навязчивую заботу Поппи. Приступ настиг его через несколько дней после ранения. Перевязки помогли, но не затронули главного — проклятие, разъярённое потерей крови и стрессом, воспряло с новой силой. Малфой сидел в библиотеке, просматривая одну из древних книг, когда тело вдруг свело судорогой. Это был не просто голод. Это было отчаяние самой тьмы внутри него, яростный протест против истощения. Парень рухнул со стула, скрючившись на ковре в неестественной позе. Из горла вырвался тихий, хриплый выдох, полный такого чистого страдания, что у Гермионы, сидевшей напротив, похолодело внутри. Выхваченная палочка выскользнула из ослабевших пальцев. Тело Драко билось в тихой, судорожной дрожи, кожа стала прозрачно-серой, как пепел, сквозь неё проступали синеватые тени вен. Он умирал? Прямо здесь, на её глазах. Проклятие пожирало его изнутри, и рана от Поттера лишь подлила масла в огонь. Мерлин всемогущий, судьба, должно быть, издевалась над ней. Очередной шанс. Вот он. Преподнесено на блюде. Что ещё, мать твою, тебе нужно!? Гермиона подошла. Подняла палочку — всё ещё тёплую от прикосновения его руки. Парень лежал без движения, лишь веки мелко дёргались. В полутьме библиотеки, искажённый судорогой, выглядел совсем юным почему-то. Измождённым, сломленным, безнадёжно потерянным. Таким же, каким она видела его на суде, но сейчас без защитной маски высокомерия. — Петрификус Тоталус! — голос девушки прозвучал твёрдо в тишине. Синее сияние ударило в его тело, завершив то, что начала болезнь. Малфой замер, окончательно превратившись в статую собственной агонии. Теперь он был беспомощен. Совершенно. Грейнджер склонилась над ним, сжимая в одной руке палочку, а другой бессознательно касаясь повязки на спине, которую сама наложила. Дыхание перехватывало от адреналина. Он убьёт тебя, когда оправится, — голос разума кричал в её голове. Он мучил тебя. Похитил. Сделал из тебя вещь. Иди. Беги. Сейчас или никогда. Перед ней лежало доказательство — живое, ещё дышащее — того, что зло можно сломать, можно довести до такого же отчаяния и бессилия, как и его жертву. И это зрелище было не торжествующим. Оно было… невыносимым. «Ты — моя сообщница». Она не могла бы объяснить это словами. Не жалость — жалость была бы оскорбительной для них обоих. Не страх — она уже давно перестала бояться смерти. Что-то другое. Может быть то, что она увидела в его лице, когда он лежал без сознания: не монстра, не похитителя, а человека, которого проклятие пожирает заживо. Человека, который, если она сейчас уйдёт, умрёт в муках — и его смерть навсегда останется на её совести. Она уже убила однажды — аврора в Каире, пусть и не своей рукой. Не хотела добавлять к этому списку ещё одно имя. И было ещё кое-что, о чём она боялась думать. Связь. Та самая, что работала в обе стороны. Если он умрёт, часть её самой — та, что научилась откликаться на его прикосновения, та, что дрожала от его голоса, — умрёт вместе с ним. Или останется, превратившись в незаживающую рану. Она не была готова это проверять. Пальцы сами разжались. Палочка упала рядом с ним на пол с тихим, обвиняющим стуком. И снова действовали только инстинкты. Те самые, что заставили её перевязать его. Она опустилась на колени рядом, руки дрожали. Приподняла голову парня, его кожа была холодной и липкой. Она не знала заклинаний, которые помогли бы против самого проклятия. Знала только один способ. Тот самый, от которого её тошнило. С отвращением к самой себе, с тихим рыданием, застрявшим в горле, наклонилась. Прижала его голову к своей шее, к тому месту, где он кусал её десятки раз. Подставила знакомую, уязвимую вену безжизненным губам. — Ну же, — прошептала, и голос был полон слёз. — Ну же, ты, чудовище! Возьми своё. Только не умирай. Я не могу… я не хочу, чтобы ты умер вот так. Тут. Сначала ничего. Потом — слабое, рефлекторное движение. Его губы приоткрылись. Острые клыки коснулись кожи. И… вонзились. Боль была острой и чистой. И на этот раз принесла не только ужас, но и странное, извращённое облегчение от того, что действует, а не просто наблюдает. Гермиона чувствовала, как дрожь в его теле начинает стихать, ледяной холод отступает, сменяясь слабым, украденным у неё теплом. Она отдавала не просто кровь — шанс, который только что держала в своих руках в виде его палочки. Когда Малфой наконец оторвался, чары паралича ослабли. Его глаза были открыты. Смотрели на неё без понимания. И в них вновь не было благодарности. Только немой вопрос, смешанный с тем же самым затаённым ужасом, что клокотал сейчас у неё в груди. И с новой, невыносимой ясностью — осознанием, что она только что добровольно повторила действие, которое считала величайшим унижением. Парень попытался что-то сказать, но она вскочила на ноги, отпрянув от него, как от огня. Слёзы текли по лицу. — Ненавижу тебя, — выдохнула девушка, и это была самая чистая правда, которую она когда-либо говорила. «И я ненавижу себя за это ещё сильнее, чем раньше». Развернулась и побежала прочь, в свою комнату, оставив Малфоя лежать на полу с каплями её крови на губах и с палочкой, которую могла забрать дважды, но не забрала ни разу. *** Он появился на пороге комнаты позже, когда сумерки уже сгустились в коридорах. Выглядел не здоровым, но живым. Лёгкий румянец вернулся на его скулы. Просто стоял и смотрел на неё. Минуту. Две. Взгляд был лишён даже намёка на торжество. Пустой и тяжёлый, как надгробие. Затем медленно подошёл. Гермиона не отпрянула. Казалось, все силы покинули её. Он остановился в двух шагах. — Опять, — тихо как приговор. — Ты считаешь, что я умер бы от раны Поттера? Это царапины. А вот это… — он сделал едва уловимое движение подбородком, будто указывая на пространство между ними, на незримую связь, — …это было настоящее падение. Сначала перевязываешь рану, которую нанёс твой друг. Потом спасаешь меня от собственного проклятия, когда у тебя в руках была почти захваченная свобода. Ты и правда, моя сообщница. Плетёшь верёвку, на которой нас обоих когда-нибудь повесят. Девушке хотелось стонать от бессилия, уткнувшись лицом в подушку. Зачем он притащился сюда? Зачем мучает её вот так? Тыкает носом в её неудачу. Показывает, что её мораль — обёртка. Внутри только гнилая, сентиментальная сердцевина, которая заставляет спасать того, кого должна уничтожить. Малфой развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся в последний раз. — Не жди благодарности. Не жди, что это что-то изменит. Каждый твой «акт милосердия» лишь доказывает мне, насколько прочны твои цепи. И я буду дёргать за них каждый раз, когда мне понадобится напомнить тебе, кто здесь на самом деле в клетке. Ты выбрала эту роль. Теперь живи с ней. Гермиона осталась сидеть в полной тишине, раздавленная тяжестью правды. Она не просто спасла ему жизнь. Окончательно похоронила ту Гермиону Грейнджер, которая верила в чёткую грань между добром и злом. Та девушка умерла бы или сбежала. А она… осталась. И в этом был самый страшный приговор самой себе. *** С тех пор он будто бы стал относиться к ней хуже. Издеваться. Наказывал за свою слабость. За то, что она видела её. За то, что поступила с ним человечно. Её вампир не терпел жалости. Малфой не оставлял её одну, выгадывая момент для укола. Как-то он наблюдал, как девушка ковыряет еду на тарелке. — Не аппетитно? — спросил с фальшивым участием. — А представляешь, каково мне? Вся эта… обычная пища. Но ты же не позволишь мне умереть с голоду, правда, Грейнджер? Ты ведь такая сердобольная. Готова накормить даже зверя, который тебя загрызёт. Когда он пару часов спустя оторвался от её запястья, довольно, сыто протянул: — Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — спросил, вытирая губы. — Я принимаю то, кто я есть. Проклятый ублюдок, которому нужна твоя кровь. Боишься, что, если я умру, твоему великому эго некого будет прощать? А на следующий день устроил небольшой спектакль. Сымитировал слабость, упав в кресло с подавленным стоном. Когда девушка, побледнев, невольно сделала шаг в его сторону, тут же «ожил», и на лице расцвела ядовитая ухмылка. — Видишь? — сказал тихо. — Рефлекс. Как у собаки. Звонок — слюна. Страдающий Малфой — порыв к спасению. Ты даже думать перестала. Просто реагируешь. Потому что глубоко внутри быть спасительницей — единственное, что придаёт смысл твоему жалкому существованию здесь. Даже если спасать тебе приходится собственного тюремщика. Какая трогательная, жалкая картина. Каждая такая сцена была иглой, вонзаемой в её самую свежую, кровоточащую рану — собственный необъяснимый порыв. Малфой не позволял забыть. Выставлял напоказ, разбирал на части, называл её сострадание малодушием, а жалость — эгоизмом. Выворачивал её картину мира наизнанку. *** Его ярость была холодной и методичной. Он мог бы принять её страх. Даже примирился с ненавистью — честной, чистой, ставящей их на понятные роли: палач и жертва. Но это… сочувствие. Эта влажная, мерзкая жалость в её глазах, когда Грейнджер смотрела на него после ранения. После приступа. Невыносимо омерзительно. Драко должен был быть для неё монстром. Только так их сосуществование имело хоть какой-то смысл в его изломанной логике. Если он не монстр, то кто? Жалкая, больная тварь, которую девчонка кормит собственной кровью из сострадания? Нет. Этого он допустить не мог. Он стал кусать её не в самые эффективные, а в самые унизительные места. За ухом, где рану не скрыть волосами. На внутренней стороне бедра, заставляя обнажаться полностью. Пил дольше, чем было нужно, наблюдая не за её болью, а за тем, не появится ли в глазах девушки что-то ещё… Что-то… лишнее. Когда видел намёк, кусал сильнее, вызывая искренний, животный крик — что-то настоящее, что могло бы вытеснить сострадание. Драко убеждал себя – она просто использовала его, чтобы чувствовать себя хорошей на фоне его абсолютного падения. Он стремился доказать, что это сострадание — эгоистично, грязно, недостойно её же моральных стандартов. Что это не добродетель, а ещё один вид разложения. Малфой старался задевать самое больное. Говорил о Поттере и Уизли с таким презрением, что даже её терпение лопалось. — Твоё золотое трио развалилось, как карточный домик, да? И вместо того, чтобы злиться на них, ты злишься на меня. Потому что я здесь. Удобная мишень для всей твоей накопленной злости на мир, который не оправдал твоих розовых ожиданий. Так давай, — он растягивал губы в оскале, подставляя себя. — Ненавидь меня за них. Ненавидь меня по-настоящему. Это будет честно. Он хотел, чтобы она плевала ему в лицо. Чтобы пыталась его убить, но уже от чистого, беспримесного гнева, а не от отчаяния. Провоцировал её, чтобы ненависть стала щитом, который защитит его от её сочувствия, от этого страшного зеркала, в котором он видел не Пожирателя Смерти, а сломленного, никому на хуй не нужного человека. Его так бесило, что, даже будучи пленницей, Грейнджер обладала моральным превосходством. Могла выбирать — жалеть его или нет. А он был рабом своего проклятия, своей жажды. Сострадание напоминало о его несвободе, о его слабости. И единственный способ вернуть контроль — заставить Грейнджер опуститься до уровня чистого, инстинктивного чувства: ненависти. Если она будет ненавидеть его так же яростно, как Драко ненавидел своё состояние, они, наконец, станут равны. В грязи. В ярости. В безысходности. И каждый раз, когда после акта жестокости Малфой видел в её глазах не сломленность, а ту самую, несгибаемую, проклятую силу, ярость достигала нового пика. Потому что это значило, что он проигрывает. Проигрывает в войне за то, каким Драко Малфой будет в её голове. Это теперь стало последним полем битвы, которое для него имело значение. Всё осложнялось тем, что их связь не плелась в одну сторону. С некоторых пор проклятие обрело новое, ещё более коварное измерение. Голод был знаком. Жажда крови — его тюремщиком. Но это... было вторжением в последний оплот его собственного контроля. Малфой начал постоянно представлять её на своём члене. Образы возникали непрошено, навязчиво, разрывая любую попытку сосредоточиться на чём-то ином. Не только во время укуса, когда её близость и запах были оправданы. Нет. Сидя в кресле с книгой, Драко видел, как девушка опускается на него сверху, её каштановые неспокойные волосы падают на плечи, а глаза, полные ненависти, смотрят прямо в его. Идя по коридору, чувствовал призрачное тепло её бёдер, обхватывающих его, нежную гладкую спину, выгибающуюся под его руками. Даже в редкие моменты забытья, перед сном, разум предательски проецировал её на него — то медленно, с вызовом, то яростно, отчаянно, быстро, с загнанным дыханием – как в его собственных, проклятых фантазиях. Это не было желанием. Это было одержимостью. Физиологической потребностью, которая пустила корни глубже любого проклятия Тёмного Лорда. Собственное тело, уже преданное им однажды, предавало снова, связывая базовое, животное возбуждение с её образом, её запахом, её стоном. И каждый раз, когда это случалось, его внутренний мир рушился ещё немного. Руины высокомерия. Представлять себя владеющим грязнокровкой — одно. Но представлять, как она владеет им? Как она использует его тело для собственного, пусть и вынужденного, удовлетворения? Это стирало последние следы той аристократической дистанции, которую он когда-то пытался сохранять даже в ненависти. Руины контроля. Драко мог сдерживать укус, откладывать, играть с её страхом. Но сдержать эту вспышку в крови, непроизвольное напряжение в мышцах? Он был бессилен. Грейнджер владела им на этом примитивном, унизительном уровне даже тогда, когда физически была заперта в своей комнате. Руины простоты. Раньше всё было ясно: он — хищник, она — ресурс. Теперь линии стёрлись. Девушка была и ресурсом, и мучителем, и объектом такой гнетущей, токсичной похоти, что затмевала всё остальное. Желание обладать её кровью и желание обладать её телом сплелись в один тугой, болезненный узел. Не развязать. Малфой ловил себя на том, что во время укуса рука теперь не просто держит её. Пальцы впиваются в бедро девушки или талию с новой силой, будто пытаясь прочувствовать ту самую позицию, которую он так ярко представляет. А после, оставшись один, часто находил «решение» этой навязчивой идеи в душе или в своей постели, с тихим, яростным рыком, в котором смешивались ненависть к ней, к себе и отвратительное, всепоглощающее облегчение. Это последняя, самая изощрённая стадия его падения? Или будут ещё? Проклятие отняло у него человечность. Или он сам её отдал – уже не важно. А Грейнджер, сама того не ведая, отняла последние остатки простоты в его пороке. Теперь его ад был не просто холодным и голодным. Он был наполнен ею — призраком, теплом, властью над самой тёмной частью его существа. И с каждым днём эти руины, в которых Драко теперь существовал, становились всё более привычным, единственно возможным домом. *** Ярость была единственной, что согревала изнутри. Пылала в груди углями, раскалёнными от унижения. Эта грязнокровка. Слабость. Малфой мчался по ночным улицам Каира, маскируясь в толпе, кутаясь в тенях. Магия, скрывавшая истинную сущность, была плотным коконом, но даже она не могла заглушить гнев, выедающий его изнутри. Нужно было стереть это. Сжечь. Чувством, запахом, болью другого тела. Парень нашёл то, что искал, в одном из баров на окраине магического квартала — месте, где тени были густы, а мораль гибка. Девушка с гладкими, иссиня-чёрными волосами и тёмными, ничего не выражающими глазами. Купил ей выпить, его движения были резкими, речь — отрывистой. Ему было плевать на её имя. В дешёвой комнате наверху, в воздухе, пропахшем ещё более дешёвыми духами и пылью, набросился на неё с животной яростью. Прижал податливое тело к краю кровати, чёрные волосы рассыпались по застиранной простыне. Вошёл в неё сзади, одним жёстким, почти болезненным толчком, пытаясь загнать в её плоть своё раздражение, свою злость на самого себя. Но его разум предавал его. Драко смотрел на её спину, на гладкую кожу, и видел другую — усыпанную веснушками, с выступающими позвонками, которые чувствовал под своими губами иногда, во время укусов. Пальцы впились в её чёрные волосы, сжимая в кулак, а в голове возникал другой образ — густые, непослушные каштановые кудри, пахнущие не дешёвым шампунем, а её собственной, особой магией. Драко представлял другую девушку. Тонкую, почти хрупкую шею, которую так часто сжимал. Узкие, тёплые, строптивые плечи. Маленькие круглые ягодицы, которые так отчётливо обрисовывались под тонким шёлком тех проклятых шаровар. Представлял, как его член, яростный и требовательный, входит не в эту анонимную, покорную плоть, а в неё. В ту, что ненавидела его. В ту, что заставила говорить. В ту, чья кровь была единственным, что утоляло голод, и чья ненависть теперь, казалось, была единственным, что могло утолить новую, извращённую жажду. Он трахал девчонку всё яростнее, с каждым толчком пытаясь выбить из себя этот образ, предательское влечение. Но оно лишь укреплялось, становясь ярче, осязаемее. Слышал не тихие вздохи незнакомки, а сдавленное, полное ненависти, дыхание Грейнджер. И, как он надеялся, – того самого постыдного возбуждения, что почувствовал во время укусов. С подавленным рыком, больше похожим на звук раненого зверя, чем на наслаждение, Драко кончил, в последний раз с силой вогнав себя в воображаемое тело Грейнджер. Морок распался, оседая на грязный пол. Парень отстранился, грудь тяжело вздымалась, но ярость не ушла. Сменилась другим, ещё более горьким чувством — осознанием. Малфой бросил на тумбочку несколько купюр и вышел, не глядя на девушку. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но не смог очистить сознание. Он не просто хотел её крови. Хотел сломать её. Унизить. Обладать ею так же полно, как девушка обладала его спасением. Чёрт, они оба летели в ёбаную пропасть. *** Сон пришёл к ней не в виде чётких образов, а как поток ощущений, жарких и ясных, словно разум, уставший от пассивности, решил нарисовать свою собственную, извращённую картину. Она видела не комнату, а некое пространство без стен — просто матрас на полу в луже лунного света. И он лежал на спине. Не как хищник, а как пленник. Запястья прикованы к чему-то невидимому по бокам — не магией, а её волей, силой этого сна. Он был обнажён, бледная, измождённая плоть казалась в этом свете мраморной, холодной скульптурой. Каждое ребро, каждый выступ тазовой кости — всё было открыто её взгляду. И она была сверху. Не прижатая, не подчиняющаяся. Сидела на нём, бёдра обхватывали его бёдра, чувствуя под собой твёрдую, холодную мускулатуру. Это была её позиция. Контроль. Его член — твёрдый, горячий в этом сне, вопреки его обычной ледяной природе, — был полностью внутри неё, и она чувствовала каждую его пульсацию. Она двигалась медленно, намеренно, чувствуя, как каждое движение вверх-вниз заставляло его веки дёргаться, а в глазах — тех самых, всегда насмешливых, всегда голодных — вспыхивало нечто новое: шок. Чистый, немой шок. Его губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось — она не позволяла. Во сне не было боли. Была только власть. Власть её тела над его. Власть её ритма над его дыханием, которое сбивалось, становясь всё чаще. Она сжимала внутренние мышцы вокруг него — и видела, как его пальцы впиваются в простыни, хотя цепей там не было. Он пытался приподнять бёдра, перехватить инициативу, но она надавила ладонью на его грудь, прижав обратно. Нет. Сегодня я веду. Она смотрела на его лицо, на эту маску высокомерия, которую срывала одним лишь весом и движением. Видела, как бледные губы, всегда готовые изрыгнуть яд, слегка приоткрываются, чтобы сделать короткий, прерывистый вдох. Как его кадык ходит вверх-вниз, когда он сглатывает. Как расширяются зрачки, когда она ускоряется. Под ней нарастала волна — не знакомая, не та, что он вызывал в ней своим языком или пальцами. Другая. Глубокая, тягучая, идущая из самого низа живота, из того места, где они были соединены. Она чувствовала, как её влагалище пульсирует, как мышцы сжимаются вокруг него в такт движениям. Стыда не было — только торжество. Только пьянящее, всепоглощающее чувство, что она здесь хозяйка. И тогда, в пиковый момент этой немой тирании, когда собственное тело начало вибрировать от нарастающей волны — не только удовольствия, но и власти, — она наклонилась. Не для поцелуя. Для укуса. Губы прижались к его шее, к тому самому месту, где пульс бился сейчас дико и беспорядочно — там, где она столько раз чувствовала его клыки. Зубы — не острые клыки, а обычные, человеческие — вонзились в холодную кожу. Не чтобы пить. Чтобы метить. Оставить свой след, свою боль, свою победу. Вкус — не крови, а ледяной соли, отчаяния и шока. Она сжала челюсти сильнее, чувствуя, как под её зубами напрягаются его мышцы, как он дёргается, но не сопротивляется. Широко раскрытые глаза закатывались, на миг показывая белки, прежде чем веки судорожно смыкались. Его тело выгнулось под ней, и она почувствовала, как он кончает внутри неё — без её разрешения, но она позволила. Потому что это был её триумф. На его лице, в последний миг перед тем, как сон начал таять, застыло одно-единственное выражение: абсолютное, всепоглощающее изумление. Не от боли, а от краха всей вселенной, в которой только он имел право кусать, брать, владеть. Гермиона проснулась с резким всхлипом, сердце колотилось как бешеное, а между ног было влажно и жарко от эха этого сна-фантазии. Она чувствовала, как мышцы таза всё ещё сокращаются, отзываясь на несуществующее вторжение. Простыня под ней была мокрой. Стыд накатил немедленно, густой и удушающий. Но под ним, глубоко, как тлеющий уголёк под пеплом, горело что-то иное. Не желание. Злорадство. Микроскопическое, ядовитое удовлетворение от того, что хотя бы в глубинах подсознания Малфой мог быть тем, кто лежит безвольный, а Гермиона — тем, кто наносит рану. Кто берёт. Девушка лежала, прислушиваясь к тишине, почти ожидая услышать шаги, насмешливый голос, как будто Малфой мог подслушать сны. Но была только тишина. Всего лишь сон. Эта фантазия, желание перевернуть их роли, принадлежало только ей. И было постыдным, опасным секретом, доказывающим, насколько глубоко яд их странной уродливой связи проник в неё. Неужели она мечтала совсем не о свободе? А о том, чтобы самой стать тюремщиком? *** Время в подземелье текло иначе. Не делилось на дни и недели, скорее – на циклы: приступ его голода, её восстановление, томительные часы ожидания следующего. Иногда Гермиона просыпалась от неизвестно как прорвавшегося в её темницу крика неизвестной птицы сверху, в заброшенном дворе, и думала, что это утро. Иногда слышала шум песчаной бури, воющей в дымоходах, и казалось, что наступила вечная ночь. Девушка представляла огромную спокойную пустыню над ними. Пыталась почувствовать её ритмы: ослепительную, безжалостную жару дня, когда воздух дрожал над раскалёнными дюнами, и резкий, почти леденящий холод ночей, когда на чёрном бархате неба зажигались миллиарды чужих звёзд. Песок менял очертания, перетекал с места на место, но пейзаж оставался неизменно величественным и абсолютно безразличным к её тоске. Однажды, глядя на календарный лист в старинной книге – тайком вела счёт чёрточками на стене, но часто сбивалась – её осенило. Если расчёты верны… должна быть где-то середина декабря. Приближалось Рождество. Мысль ударила с неожиданной силой. Гермиона представила Лондон: морозный воздух, гирлянды на улицах, запах глинтвейна и хвои. Гарри и Рона у камина в Гриммо-плейс. Смех, тёплые свитера, чувство дома. Здесь же не было ничего. Только вечное, неподвижное солнце, холодные камни и тишина, нарушаемая лишь тихими шагами, шелестом страниц и аккуратной размеренной вознёй Поппи. Здесь не было Рождества. Здесь вообще не было времени для праздников. Тоска сжала горло тяжёлым, тёплым комом. Гермиона сидела у своего фальш-окна, завернувшись в плед, и смотрела в никуда, чувствуя, как слёзы медленно катятся по щекам. Это было не рыдание, а тихое, безнадёжное истощение. Малфой, как всегда, появился бесшумно. Увидел её позу, застывшее, мокрое лицо. Остановился, и в глазах мелькнуло нечто сложное, неуловимое. Молча вышел и вернулся через несколько минут. В руках – небольшой ларец из тёмного дерева с инкрустацией слоновой кости. Поставил его рядом с девушкой на столик с таким видом, будто подкладывает взрывное устройство. — Что это? — хрипло спросила Гермиона, не глядя. — Открой и увидишь. Она с неохотой потянулась, откинула крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежали украшения. Но не грубые золотые побрякушки наложниц. Кажется, работа древнеегипетских мастеров: тонкий, ажурный серебряный пектораль в виде распростёрших крылья соколов, соединённая с ним цепочкой подвеска-скарабей из лазурита. Серьги в форме крошечных лотосов из розового кварца. Изящный браслет-змея, обвивающий руку, с глазами из зелёной эмали. Старинные драгоценности. Красивые. Поразительно красивые. И, что самое странное, в их сдержанном изяществе, в сочетании серебра и полудрагоценных камней, в интеллектуальной отсылке к древним символам было что-то… подходящее ей. Не принцессе, а учёной. Волшебнице, которая могла бы оценить мастерство и историю. Будто… их подобрали специально для неё. Гермиона смотрела, не в силах вымолвить ни слова. — Нашёл в нижних хранилищах, — пробурчал Малфой, глядя куда-то мимо девушки, в стену. — Пылились века. Бессмысленно. — Сделал паузу. — Но они древние, со слабым магическим отпечатком. Подумал, может, оценишь. Не что-то вроде «С Рождеством». И даже не «перестань хныкать». Нечто совершенно иррациональное: жест, который не вписывался ни в логику тюремщика, ни в логику мучителя. Словно Малфой пытался дать ей кусочек времени — не её, а древнего, вечного, застывшего в серебре и камне. Красоту там, где её не было. Гермиона подняла на него взгляд с немым вопросом. Малфой, поймав его, нахмурился, как будто злясь на себя. — Не придумывай ничего, — отрезал, и голос снова стал резким. — Просто… не смотри в пустоту. Она тебя сожрёт. Лучше смотри на это. Развернулся и быстро вышел, оставив Гермиону одну с открытым ларцом и с бурлящим хаосом в душе. Она взяла в руки скарабея из лазурита. Холодный и гладкий. Узел их сложных отношений запутывался всё сильнее. Подарок дьявола. Красота, подаренная в аду. Призрачная, бессмысленная. Гермиона сгребла украшения в руки и, прижав отдающие призрачным магическим теплом металлы и камни к груди, расплакалась с новой силой — уже не от тоски по дому, а от абсолютной, невозможной путаницы чувств. Внезапно она почувствовала. Сквозняк. Он… не ушёл. Резко вскинула голову. Малфой стоял в дверном проёме, наблюдая, как она, заворожённая, заплаканная, растерянная, касается пальцами холодного лазурита скарабея. Видел, как слёзы движутся и высыхают на её щеках. — Не так, — произнёс он вдруг, нарушив тяжёлую тишину. Девушка вздрогнула, отпрянув от ларца, как будто пойманная на краже. Но он уже подошёл. Не стремительно, а медленно, с той самой, хищной плавностью, которая всегда заставляла её замирать. Парень взял из ларца серебряный пектораль. Прикосновение пальцев к металлу было почти нежным. Как никогда – к ней. Встал перед ней так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Подними волосы, — скомандовал тихо. И девушка, загипнотизированная, повинуясь тону, который не оставлял места для спора, собрала непослушные каштановые кудри в пучок на затылке. Малфой наклонился, его дыхание коснулось шеи. Протянул цепь пекторали вокруг её шеи, и холод серебра прижался к коже прямо поверх старых отметин от укусов. Его пальцы, ловкие и уверенные, застегнули застёжку сзади. Делал это медленно, костяшки на секунду коснулись позвонков. Каждое прикосновение его пальцев — к мочке уха, к шее, к запястью — отдавалось мурашками, которые она не могла контролировать. Серебро было холодным, но под ним кожа горела. Гриффиндорка застыла, боясь пошевелиться. Затем взял серьги-лотосы. Поднёс к её мочкам. Его пальцы, холодные и твёрдые, коснулись кожи, когда парень вдевал тонкие штифты. Каждое прикосновение, каждый лёгкий толчок внутрь отдавался гулким эхом в теле. Наконец, браслет-змея. Малфой взял её левую руку, пальцы обхватили тонкое, почти прозрачное запястье. Он не смотрел ей в глаза. Взгляд прикован к тому месту, где серебряная змейка должна была обвить её руку. Застегнул его чуть выше кости, так, чтобы холодный металл плотно прилёг к коже, но не сдавливал. Жест был порабощающим. Собственническим. Но аккуратным. Отступил на шаг, чтобы оценить свою работу. На ней не было ничего, кроме простого платья, но теперь шею и руки украшали древние, изысканные сокровища. Выглядели так, словно всегда должны были быть на ней. Как будто тысячелетний артефакт ждал именно эту, конкретную, измученную ведьму в подземелье посреди пустыни. На его лице появилось выражение глубочайшего, тёмного удовлетворения. Не улыбка. Скорее… спокойствие охотника, который пометил свою территорию самым прекрасным, самым постоянным из доступных ему способов. — Вот так, — прошептал Малфой, взгляд скользнул от её груди к лотосам в ушах. — Теперь ты не просто моя. Ты — украшена. Даже… в этой дыре. Он не стал ждать её реакции. Повернулся и ушёл. «Теперь не скоро вернётся», – почему-то подумалось Гермионе. Он сделал то, что хотел — пометил её, украсил, утвердил свою власть. Теперь ему нужно было время, чтобы переварить эту победу. Или чтобы сбежать от неё. Она подняла руку, дотронулась до змеи на запястье. Не просто драгоценность. Печать. И самым ужасным было то, что глядя на своё отражение в тёмном окне, девушка не могла отрицать — это было ужасно… красиво.