Гемофаг

Гермиона нашла погребок. Небольшой, скрытый за потайной дверью в стене библиотеки. Бутылки, покрытые вековой пылью. Грейнджер не разбиралась в винах. Ей нужно было одно — огонь в горле, туман в голове, чтобы заглушить тоску. Она устроилась на полу, растянув ноги на ковре, выпила одну бутылку каберне, потом начала другую, креплёного, сладкого и обжигающего. Алкоголь, смешиваясь с хронической слабостью от потери крови, ударил в голову молотом. Мир поплыл, краски стали ярче, а боль — отдалённей. Она сидела на полу в главном зале, прислонившись к дивану, и тихо напевала рождественские гимны, которые звучали в её голове. Слёзы текли сами собой. Малфой там её и нашёл. Стоял и смотрел несколько минут, наблюдая, как девушка гладит ворс персидского ковра огромных размеров, на котором были вытканы сцены охоты на львов. — Делаешь вид, что на пикнике? — его голос прозвучал в тишине негромко. Гриффиндорка медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было страха, только пьяная, тоскливая отрешённость. — Рождество, — протянула девушка, и её язык заплетался. — Ты знаешь? Все… дома. А я здесь. На ковре. У тебя. Парень подошёл и опустился перед ней на корточки. От него пахло холодом и чем-то острым. — А где тебе самое место, Грейнджер? У камина с Поттером и Уизли? Вязать носки и говорить о великих делах? Она покачала головой, и это движение вызвало приступ головокружения. — Они… не заметят. Что меня нет. Малфой помолчал, изучая её расслабленное, покрасневшее от вина и слёз лицо. — Жалко себя? — спросил беззлобно, почти констатируя факт. — Да, — честно выдохнула Гермиона. И это признание, вырвавшееся сквозь алкогольную блокаду, казалось, разрядило что-то в воздухе. Парень не стал говорить больше. Наклонился и прижал её к ковру. Ткань была неприлично мягкой и глубокой под её спиной. Руки раздвинули складки её платья, движимые только целеустремлённостью и холодной решимостью. Гермиона думала, что он укусит. — Скажи, — приказал он, и его губы были возле её уха, а руки уже освобождали собственное тело от одежды. — Скажи, что ты этого хочешь. Господи, что… Он же не серьёзно! Гермиона в панике попыталась вырваться. Не укус. Нечто… совершенно иное. Новая форма унижения. — Нет… — попыталась выдохнуть, но тело, разогретое вином и его близостью, уже предавало её, выгибаясь навстречу. — Ложь, — отрезал Малфой, поглаживая кончиками пальцев внутреннюю сторону бедра. Холодный тон так сильно контрастировал с нежными прикосновениями. Гриффиндорка затаила дыхание. Малфой держал её одной рукой, второй продолжая гладить, увеличивая силу нажатия, приближаясь к кромке белья. Гермиона судорожно сжала бёдра, тут же покраснев, понимая, что делает только хуже. Его рука оказалась зажата, согретая мягкой кожей девичьих бёдер. Он не мог двигать ею, но она всё же была… там. Холодная прослойка между её ног. Парень усмехнулся. — Приятно держать меня там? — Нет! — девушка в подтверждение своих слов замотала головой. Дёрнулась, ноги слегка разошлись, невольно пропуская ласкающую руку вперёд. Пальцы упёрлись в клитор, прикрытый лишь тонкой тканью трусов. Подушечки аккуратно, неуловимо пощекотали вершину. Гермиона издала отчаянный низкий стон, запрокидывая голову, ударяясь затылком о подлокотник дивана. — Давай. Впусти меня. Будет ещё приятнее, Грейнджер, — сладко прошептал Малфой, и его голос был одним чистым грешным искушением. Нужно было сопротивляться. Она всегда боролась. И с ним тоже. Но у неё не было больше сил бороться с самой собой. Боже! Было бы намного проще его ненавидеть, не будь он так красив. Один из его пальцев грубо проник в неё, заставив её ахнуть — не столько от боли, сколько от шока. — Ты мокрая. Это же не из-за вина… Из-за меня? Скажи. — Я… не знаю. — Скажи. — Его голос стал тише, но твёрже. Он вошёл в неё — не полностью, лишь кончиком, создавая невыносимое, растягивающее давление. — Кто тебя так хочет? Кто доводит тебя до этого состояния даже в твои самые жалкие моменты? Слёзы снова навернулись ей на глаза, но теперь это были слёзы капитуляции, стыда и невероятного, запретного возбуждения. — Ты… — прошептала она. — Громче. — Ты! — вырвалось у неё уже почти криком. — Ты хочешь! Ты… я хочу. Остановись… не останавливайся. Он издал низкий, гортанный звук, похожий на торжество. И тогда он вошёл в неё полностью. Резко, глубоко, без намёка на нежность. Боль была острой, разрывающей. Она вскрикнула, впившись пальцами в ворс ковра. Он замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление. — В самом деле… девственница? — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме ярости или холодного расчёта. Чистое изумление. — Как?.. Он застыл, вжатый в неё до предела, и почувствовал, как её тело содрогается под ним — не от боли, от шока и чего-то ещё. Господи, какое же это было тепло. Она горела изнутри, обжигала его ледяную плоть, и он, сам того не желая, прижался к ней сильнее, вбирая это тепло каждой клеткой, каждым дюймом кожи, которая давно забыла, что значит быть живым. Она не видела его лица в этот момент, не знала, о чём он думает. Она могла только чувствовать — невыносимое растяжение, жгучую боль и, сквозь неё, пьянящее, постыдное чувство заполненности, которого она никогда не знала. — Потом, — выдохнула она, не в силах говорить. Но он, казалось, забыл о вопросе. Или отложил его. Потому что сквозь боль по воздуху разлился новый, доселе незнакомый запах. Сладковато-металлический, густой, первородный. Запах её девственности. Крови, которая не была частью их обычного ритуала. Это была другая кровь. Более интимная, более запретная. Запах ударил ему в голову сильнее любого вина. В его глазах помутнело, зрачки расширились. Низкое рычание вырвалось из его груди — звук чистой, животной эйфории. Он не просто обладал ею — он брал что-то цельное, нетронутое, и ломал это, и вкушал одновременно с самим актом обладания. Он ждал. Вглядывался в глубину её зрачков, ловил малейшее движение. Она смотрела на него — своего мучителя, своего тюремщика, чудовище, которое только что лишило её единственного, что она, возможно, хранила для кого-то светлого и правильного. И в какой-то миг — он не пропустил этот миг — в её глазах что-то дрогнуло. Сквозь боль и отвращение проступило нечто иное. Слабое, едва заметное, но он, охотник, чьё выживание зависело от умения читать жертву, не мог ошибиться. Она чувствовала. Её тело, преданное и запутанное, уже начинало откликаться. И это отражение её непроизвольного, стыдного отклика в её же глазах стало для него слаще любого вина, горячее любой крови. — Моя… — прохрипел он, и это было уже не слово, а инстинктивный выдох. — Девочка... Грейнджер. Его рот впился в её шею, в привычное место, но на этот раз укус был не хирургически точным, а диким, ненасытным. Он погрузил клыки глубоко, почти до хруста, и начал пить в такт своим яростным, грубым толчкам. Боль от укуса сплелась с болью там, внизу, в один сплошной, огненный клубок ощущений. Её чувства были хаосом. Всепоглощающая боль, рвущая на части: в шее — острый, жгучий холод его клыков, высасывающий жизнь, внутри — растяжение, трение, чувство, будто её разрывают. Две боли сливались, становясь неразличимы. Каждый толчок его бёдер отдавался глухим ударом в рану на шее. Каждый глоток, который он делал, казалось, вытягивал что-то из самой глубины её таза. Он стирал границы её тела, превращая её в единую, страдающую точку. От потери крови и от его веса мир сужался до туннеля, звуки приглушались, оставались только его тяжёлое дыхание, влажные звуки их соития и жадные глотки. Но сквозь боль, как ядовитые ростки сквозь асфальт, пробивалось нечто тёплое, густое, постыдное. Это насилие было тотальным. Он захватывал её целиком, и в этом не было места для мыслей, для морали, для прошлого. Было только чистое, животное сейчас. И её тело, преданное и запутанное, откликалось на этот абсолютный захват. Муки плоти странным образом пробуждали эту же плоть. Волна не оргазма, а чего-то более примитивного — спазматической, мучительной разрядки — прокатилась по ней, заставив её выгнуться и издать тихий, сдавленный стон, похожий и на рыдание, и на наслаждение. В этот момент она окончательно перестала быть Гермионой Грейнджер, героиней, интеллектуалкой. Она была просто телом, которым пользуются, которое пьют, которое ломают. И в этом падении была ужасающая, освобождающая простота. Не нужно больше бороться, думать, выбирать. Он всё выбрал за неё. Он вёл её к этому с холодной, методичной жестокостью, которая была его единственным языком. Каждое движение — не для себя, для неё. Искать ту точку, тот угол, ту глубину, которые заставят её забыть, кто она и кто он. Заставят её хотеть. Его рука скользнула с её бедра на живот, пальцы нащупали напряжённые мышцы, а затем спустились ниже, туда, где их тела соединялись. Он нажал — и её спина выгнулась, из горла вырвался тот самый звук, которого он ждал. Полувсхлип-полустон, полный боли и невероятного, невозможного удовольствия. Он наклонился к её лицу, и его губы, всё ещё холодные, коснулись уголка её рта. — Вот так, — прошептал он, ненадолго отрываясь от шеи, и голос его был низким, густым, чужим даже для него самого. — Не бойся. Дай мне услышать. Её глаза расширились ещё больше, в них плескалось смятение, гнев, унижение — и, под всем этим, разгорающийся, неконтролируемый жар. Она закусила губу, пытаясь сдержать следующий стон, но он не позволил. Ускорил ритм, усилил давление, и она сдалась. Выдохнула его имя — не как молитву, не как проклятие, а как констатацию неизбежного. Когда он наконец оторвался от её шеи, его подбородок был залит алым, и кончил он с тихим, победным рёвом, вгоняя себя в неё в последний, самый глубокий раз. Потом он просто рухнул на неё всем весом, его холодный пот смешался с её. Они лежали так, и она чувствовала, как две раны — на шее и между ног — пульсируют в одном ритме. Он отметил её. Внутри и снаружи. Ей почему-то хотелось, чтобы он задержался в ней. Подольше. Поцеловал. Шептал на ухо... Те слова. Горячие. Собственнические. Такие искренние, оголённые. Но он вышел так же резко, как и вошёл. Поднялся и смотрел на неё сверху, на её растрёпанное, заплаканное тело, раскинувшееся на роскошном ковре, на тонкие струйки крови и её соков, впитывающиеся в древнюю шерсть. — Запомни, — сказал он тихо. — Теперь это тоже моё. Как и всё остальное. Он ушёл, оставив её лежать в липкой, тёплой прохладе, с телом, полным боли, и с душой, разбитой на осколки окончательно. Алкогольное опьянение прошло, сменившись кристально-ясным, леденящим ужасом от того, что произошло. И от того, что даже в этом ужасе она нашла что-то, чего жаждала, сама того не понимая. Он вошёл в её историю не просто как мучитель, а как первый. И это знание было пеплом на языке. *** Он не планировал этого. Честно. Пришёл посмотреть, как она пьяная поёт гимны, и, может быть, унизить её, напомнить, что никто не придёт. Но когда она сказала «Они не заметят», в его груди что-то сжалось. Не жалость — он давно разучился жалеть. Что-то другое. Узнавание. Она была одна. Совсем одна. Как и он. И в этом «да» — честном, пьяном, сломленном — он вдруг увидел не врага, не ресурс, а просто человека, которому так же больно, как ему. И это сломало его последнюю защиту. Он хотел взять её. Не только чтобы утолить голод. Чтобы доказать себе, что он ещё жив. Что его тело может не только убивать и пить, но и чувствовать. Что он не окончательно мёртв внутри. Когда он вошёл в неё и почувствовал сопротивление, а затем — её кровь, смешанную с его слюной, он испытал нечто большее, чем физическое наслаждение. Это было утверждение. Он всё ещё может брать. Он всё ещё может быть сверху. Даже если внутри он уже рассыпается. Но самое страшное пришло после. Когда она лежала под ним, мокрая, дрожащая, с глазами, полными слёз, и — он видел это — проблеском того самого запретного удовольствия. Понял, что она откликнулась. Не только телом — всей своей сутью. И это сделало его победителем и проигравшим одновременно. Драко получил то, что хотел, но теперь она была внутри него ещё глубже, чем раньше. — Запомни, — сказал он, но на самом деле это он запоминал. Каждую её черту, каждый стон, каждую каплю крови. Потому что это был первый раз за долгое время, когда он почувствовал себя не чудовищем, а мужчиной. *** На следующее утро она проснулась с телом, которое кричало о каждом мускуле, о каждой растянутой связке. Боль была глубокой, внутренней, иной, чем после укусов. Стыд и растерянность висели на ней тяжёлым, влажным плащом. Что теперь? Что это изменило? Всё? Ничего? Она лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове прошлую ночь. Первый раз. Ждала этого момента когда-то совсем иначе — с кем-то, кто её любит, в постели хотя бы. Не обязательно с цветами и свечами. Но что-то... совершенно иное. А получила — на ковре, пьяная, от вампира, который её похитил. Ирония судьбы была такой густой, что её можно было резать ножом. Но хуже всего было другое: она не могла сказать, что ей совсем не понравилось. Было больно, унизительно, страшно — и в то же время что-то внутри, какая-то тёмная, запретная часть откликнулась на его грубость, на его власть. Может быть, потому что он был единственным, кто за эти месяцы хоть как-то прикасался к ней. Может быть, потому что её тело, изголодавшееся по любому контакту, приняло его как данность. А может, потому что в этом акте насилия была страшная, пугающая правда о ней самой, которую она не хотела признавать. Он вошёл, как всегда, без стука. В руках у него была не еда, а небольшая стеклянная ампула с мутно-зеленоватой жидкостью. Поставил её на прикроватный столик с глухим стуком. — Выпей. Всю. Сейчас, — его голос был лишён интонаций, будто он давал указания по уходу за неисправным механизмом. Она посмотрела на ампулу, потом на него. — Что это? — То, что убережёт тебя от ещё большей головной боли, — ответил он, скрестив руки на груди. — Противозачаточное. Сильное. Долговременное. Хватит на полгода. Долговременное. Значит... Она взяла ампулу дрожащими пальцами. Мысль о последствиях вчерашнего даже не приходила ей в голову в пылу стыда и боли. Теперь же она ударила с новой силой. Ребёнок. От него. Ледяной ужас сковал её. — Спасибо, — прошептала она автоматически и тут же сжалась внутри, ненавидя себя за это слово. Он фыркнул, словно угадав её мысли. — Не благодари. Это чистый эгоизм. Последнее, что мне нужно, — это возня с младенцем, кричащим в соседней комнате, пока я пытаюсь заснуть. — Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Хотя, скорее всего, зелье тебе вообще не понадобится. Проклятие… оно меняет всё на клеточном уровне. Я — гемофаг. По сути, живой, вечно голодный ходячий труп. А разве можно забеременеть от трупа? Он произнёс это без эмоций, как научный факт, но в его словах прозвучала горькая, самоуничижительная ирония. Он не просто был монстром. Он был биологическим тупиком. Неспособным даже на такое обычное живое дело, как продолжение рода. Гермиона всё-таки выпила зелье. Не стоило полагаться на ненадёжные теории. Хотя она тоже полагала, что проклятие делало его бесплодным... Зелье было горьким и обожгло горло. Она поморщилась. Он стоял, глядя на неё, и вдруг спросил: — Почему ты не сделала этого раньше? С кем-нибудь. Поттер? Уизли? Крам? Она подняла на него усталые глаза. — Тебе какое дело? — Просто любопытно, — он пожал плечами, но в его голосе не было привычной колкости. — Ты не похожа на пуританку. Гермиона помолчала, потом выдохнула: — Война. Потом работа. Потом… — она запнулась, — …некогда было. И не с кем. Рон пытался, но… — она сжала губы, — …я не могла. Всё время казалось, что за дверью стоят Пожиратели. Что меня снова будут пытать. Я просто… не могла расслабиться. Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. — А со мной получилось? — спросил тихо. — Расслабиться? Она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула злость — не на него, на себя. — С тобой у меня не было выбора. Ты просто взял. И это… — она замолчала, не зная, как закончить. — …сняло ответственность? — подсказал он. — Не нужно было решать, не нужно было бояться отказа. Я сделал всё сам. Девушка серьёзно кивнула, прикусила губу, и они оба замолчали, уставившись в разные стороны. В этом молчании было больше интимности, чем в любом разговоре. Он наблюдал за ней, а затем, не говоря ни слова, приблизился. Его движения были не стремительными, а почти методичными. Он взял её руку, оттянул рукав. Его прикосновение было холодным, но не грубым. Он наклонился и вонзил клыки в её запястье. Боль была странно притуплённой, далёкой. Она почувствовала лёгкое, почти приятное тепло, разливающееся от места укуса. Обезболивающее. Он впрыснул в неё не только ферменты для питания, но и тот самый токсин, что притуплял страдания. Он пил недолго, всего несколько глотков, будто просто проверял источник или брал свою обычную, утреннюю «дозу». Отрываясь, он провёл языком по ранке, запечатывая её, и его взгляд на секунду встретился с её. В нём не было вчерашней дикой жажды или торжества. Была… усталость. И что-то, что при желании можно было бы принять за заботу о своём имуществе, чтобы оно не вышло из строя. — Отдохни сегодня, — буркнул он, отходя к двери. — Поппи принесёт тебе еду с добавками железа. Не ходи далеко. Он вышел, оставив её сидеть на кровати с пустой ампулкой в одной руке и с едва колющейся ранкой на другой. Это была не забота. Это было обслуживание. Но в условиях ада, в котором она существовала, это обслуживание — обезболивающее, зелье, еда — казалось почти милостью. И самое страшное было то, что она была ему за это благодарна. Эта благодарность отравляла её больше любого яда. *** Ванна была похожа на небольшой бассейн, вырубленный прямо в чёрном мраморе пола. Тёплая, почти горячая вода, насыщенная ароматными маслами, которые Поппи добавила по её нерешительной просьбе, была единственным истинным утешением. Гермиона погрузилась в неё с головой, пытаясь смыть с себя не только физическую грязь, но и липкий налёт вчерашнего стыда, боли и той ужасающей интимности. Она лежала, уставившись в пар, клубящийся под сводчатым потолком. Шум шагов был приглушён водой. Она не открывала глаза, пока не услышала лёгкий плеск рядом. Он вошёл в воду так же естественно, как если бы это была его законная половина ванны. Откинулся на противоположный край, его бледная кожа контрастировала с тёмным камнем. Вода доходила ему до груди. Он закрыл глаза, и на мгновение в его позе читалась та же усталость, что и у неё. Неловкое молчание длилось минуту, нарушаемое лишь тихим плеском воды. — Поппи принесла мне новый роман Агаты Кристи, — неожиданно сказала Гермиона, сама удивляясь, что заговорила первой. — На английском. Я не знала, что они тут переводят. — Маглы вездесущи, даже в пустыне, — пробормотал он, не открывая глаз. — Особенно их детективы. Отец считал это низким жанром. Слишком много логики и слишком мало магии. Она фыркнула, и звук вышел почти естественным. — Твоему отцу, извини, было трудно угодить. — Скажи мне что-нибудь новое, — он приоткрыл один глаз, в его взгляде мелькнула знакомая искорка сарказма, но без привычной язвительности. Просто констатация. Они говорили. О книгах. О том, как Поппи пыталась испечь английский пудинг в египетской печи и получила нечто резиновое. О безвкусных фресках на стенах. Это была почти что светская беседа. Опасная, обманчивая нормальность. Как будто они были просто двумя людьми, вынужденными делить одно пространство. Как будто между ними не было ни похищения, ни укусов, ни вчерашнего насилия на ковре. Его рука скользнула по воде, коснувшись её голой ноги под поверхностью. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его прикосновение было ленивым, почти небрежным. Пальцы медленно водили по её икре, затем выше, к колену. Это не было нападением. Это было исследованием. Словно он изучал текстуру её кожи просто потому, что она была рядом. И её тело, обманутое теплом воды и этой иллюзией мира, откликнулось. Мурашки побежали по коже там, где касались его пальцы. Сердце начало биться чуть чаще. Его рука поднялась выше, скользнула по внутренней стороне её бедра. Теперь в его прикосновении появилась целеустремлённость. — Драко… — его имя, смешиваясь с паром, осталось на коже, и ей показалось, что он жадно заглотнул этот спустившийся воздух вместе со звуком. Ему понравилось. — Драко, — просяще, непонятно чего. Неубедительно. Гермиона попыталась протестовать, но её голос звучал слабо, без убеждённости. — Тише, — прошептал он, но не как приказ, а почти как просьбу. Его пальцы нашли то, что искали, и начали медленные, знающие круги. Вода делала каждое движение плавным, обволакивающим. Она закусила губу, чувствуя, как знакомый, постыдный жар разливается по её тазу. Протесты застряли в горле, превратившись в тихий, прерывистый вздох. Он наблюдал за её лицом, за тем, как её веки тяжелеют. Видел, как её тело, несмотря на слабые попытки отодвинуться, на самом деле приоткрывалось для его прикосновений. Его собственное дыхание стало глубже. Иллюзия расслабленности растаяла, как пар над водой. Без лишних слов, резким движением он потянул её к себе через воду, посадив к себе на колени, спиной к своей груди. Она почувствовала его возбуждение, твёрдое и требовательное, упёршееся ей в поясницу. — Нет… не здесь… — успела выдохнуть она, но он уже обхватил её бёдра своими холодными, сильными руками. — Здесь, — его голос прозвучал у неё в ухе, густо и властно. Вся расслабленность исчезла, сменившись знакомой, железной волей. — Прямо здесь. Он приподнял её, замер всего на секунду, заставив девушку задержать дыхание, и в один жёсткий, безоговорочный момент вошёл в неё. Боль от вчерашнего вспыхнула вновь, заставив её вскрикнуть, но крик потерялся в плеске воды. Его руки держали мёртвой вампирской хваткой, не давая вырваться, а его бёдра начали яростный, неумолимый ритм. Ванна из места утешения превратилась в арену. Вода хлестала через края, горячие брызги летели на мрамор. Каждое движение его внутри неё было отчётливым, безжалостным. Но на этот раз, сквозь боль и унижение, она вдруг почувствовала нечто иное. Его дыхание — рваное, сбившееся. Его пальцы, впившиеся в её бёдра так сильно, что, наверное, останутся синяки. И странное, почти запретное удовольствие от того, что ему хорошо. Что он, всегда такой холодный и контролирующий, сейчас теряет контроль, двигаясь в ней с такой отчаянной, почти животной потребностью. Гермиона не знала, зачем ей это знание, но оно дало ей ощущение власти. На миг она перестала быть просто объектом — стала той, кто даёт ему это наслаждение. И это было пьянящее чувство. И всё же… Ей казалось, что он не искал её удовольствия сейчас. Утверждал факт. Даже в этой мимолётной иллюзии нормальности, даже в моменте почти человеческого общения — он был хозяином. Её тела. Её реакции. Её самой. Гермиона билась в его руках, но её сопротивление было слабым, почти ритуальным. Её тело, уже наученное его прикосновениям, уже отравленное их токсичной связью, предавало её, отвечая на эту грубую близость волнами глубокого, тёмного возбуждения. Она плакала, но слёзы смешивались с водой и паром. Она ненавидела его. Ненавидела себя. И не могла остановить тот низкий, стонущий звук, что рвался из её горла с каждым его толчком. Когда его бёдра задвигались быстрее, а пальцы сжались до боли, она поняла — он близко. И почему-то её собственное тело откликнулось на это, сжалось вокруг него, заставив его застонать ей в плечо. Он кончил с тихим, почти удивлённым выдохом, сдавленно выругавшись ей в мокрые волосы, и она почувствовала, как его тело обмякает, тяжелеет. В этот момент он был уязвим. Но… и она тоже. Гермиона сидела, чувствуя, как его дыхание выравнивается, как он медленно приходит в себя. Повисла тяжёлая, порочная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Иллюзия была мертва. Реальность — липкая, жёсткая и неумолимая — вернулась, напоминая, что их «нормальность» всегда будет иметь привкус насилия и оков. Он просто сильнее вжал эту истину в её плоть, использовав момент слабости как ещё один способ доказать своё господство. *** После этого, лёжа в остывающей воде, Гермиона долго смотрела в потолок. Она знала, что должна ненавидеть его за то, что он сделал. Но ненависть куда-то уходила, когда она вспоминала, как его пальцы дрожали на её бёдрах. Может быть, он был так же зависим, как и она. Может быть, это было единственное, что у них обоих было настоящее. А сюжет не топтался на месте. Секс стал новой ступенью — более опасной, более интимной, стирающей последние границы. Теперь они были связаны не только кровью, но и телами. И эта связь могла привести куда угодно — к ещё большей жестокости или к странному, извращённому подобию мира. Она закрыла глаза и позволила воде смыть остатки стыда. Ненадолго.