Гемофаг

Она нашла блокнот случайно. В ящике стола. Гермиона заглядывала во все ящики ещё в первые дни своего заточения в попытке найти… хоть что-то. Значит, блокнот появился там позже. Либо Поппи положила, либо… он. Пустой, в тёмной кожаной обложке, с приятно пахнущими чистыми страницами. Гермиона села на кровать, подтянув колени к груди, и взяла перо. Если она не начнёт записывать, не начнёт понимать — она сойдёт с ума. Потому что её тело больше не слушается разума. А разум требует отчёта. Она ещё не написала ни строчки. Только сидела, глядя на чистую страницу. И вдруг — нахлынуло. *** В первый раз он ушёл, оставив её лежать на ковре. Тело существовало само по себе — чуждое, тяжёлое, непривычное. Она чувствовала каждую клетку: жжение внизу живота, тупую пульсацию там, куда он входил, саднящую боль в шее от его укуса. Но сквозь это, где-то глубоко, ещё теплилось что-то другое. Остаточная вибрация, которая никак не хотела затихать. Мышцы бёдер слабо подрагивали и она с ужасом поняла, что это не от боли. Или не только от боли. Она попыталась сжать ноги, но они слушались плохо — разведённые, расслабленные, влажные. Там, между ними, всё ещё было мокро. Её соки. Её кровь. Его сперма. Стыд обжёг лицо. Она вспомнила, как в какой-то момент её тело перестало сопротивляться, как бёдра сами собой раздвинулись шире, впуская его глубже. Как из горла вырвался тот самый звук — не крик, не мольба, а нечто среднее между стоном и всхлипом. Она не кончила. Гермиона знала, что такое оргазм от собственных пальцев. Умела прикасаться к себе. И представляла, что когда-нибудь кто-то другой подарит ей его. Когда-то, в других, светлых обстоятельствах. То, что с ней случилось сейчас, было не оргазмом. Это было что-то более примитивное, но не менее волнующее. Отклик. Тело, запертое в темнице, истосковавшееся по любому прикосновению, отозвалось на грубую, чужую ласку с постыдной готовностью. Не наслаждение — судорога. Не удовольствие — капитуляция. И всё же она не могла отрицать: были мгновения, когда боль отступала на второй план. Когда его ритм, его руки, его бессвязный шёпот у её губ заставляли забыть, кто он и кто она. Когда собственное тело, предавшее её, требовало продолжения. Ей казалось, что кульминация вот-вот наступит. Она прижала ладони к лицу, чувствуя, как горячие слёзы текут сквозь пальцы. Плакала она уже не от боли. От стыда. От невыносимого осознания, что в этом акте, задуманном как окончательное унижение, она нашла что-то, что сделало её соучастницей. Долго лежала так, глядя в потолок, пока дыхание не выровнялось, а дрожь не утихла. Потом с трудом, опираясь на дрожащие руки, поднялась. Ковёр под ней был влажным и липким. Она не стала смотреть на него. Прошла в ванную, даже не вспомнив о том, чтобы накинуть халат. Вода, которую она пустила на всю мощь, обожгла холодом, но она стояла под струёй, глядя в стену, и механически тёрла себя мочалкой, смывая следы — его, свои, общие. Но смыть ощущение с кожи было невозможно. Оно въелось глубже. Уже сидя в «своей» комнате, увидела на столике нетронутую свечу, которую просила у Поппи, и зажгла её дрожащими пальцами. Пламя дрогнуло, разгоняя тени по углам. Она села на край кровати, глядя на огонь, и медленно, очень медленно выдохнула. Время есть. Я его считаю. Но теперь время стало другим. Оно разделилось на «до» и «после». И она не знала, как жить в этом новом времени, где её тело больше не было только её. *** Она отложила перо, не написав ни строчки. Встала, разделась перед зеркалом. Не спеша. Стянула через голову мятое платье, бросила на стул. Затем бельё. В зеркале отражалась.… Другая девушка. Другая женщина. С тёмными кругами под глазами, с алыми точками на шее и запястьях, с синяками на бёдрах — там, где его пальцы сжимали её слишком сильно. Она провела ладонью по животу, по рёбрам, по внутренней стороне бедра. Кожа была гладкой, но под ней всё ещё пульсировало — слабое эхо того, что он делал. Она ждала отвращения. Ждала, что её вырвет от одного взгляда на эти следы. Но нет. Смотрела — и не чувствовала ничего, кроме странного, тягучего любопытства. Он был здесь. Он меня пометил. И мне… не больно. Не противно. Почему? Она попыталась вызвать в себе ненависть. Вспомнила, как он вошёл в неё — грубо, без спроса. Как пил её кровь, пока трахал. Как назвал «имуществом». Но вместо ненависти пришло другое: тепло внизу живота, учащённое дыхание, влажность, которой она не могла управлять. — Ненавижу тебя, — прошептала она своему отражению. Отражение не ответило. Только покраснело щеками и отвело глаза. Предательница. Девушка, не одеваясь, села на кровать, подогнув одну ногу, большим пальцем второй легонько погладила ковёр. И открыла блокнот. Написала вверху страницы: «Почему я не сбежала? Почему я хочу его, даже когда ненавижу?» И ниже — пункт за пунктом. Как на экзамене. Как в исследовательской работе. Самое важное исследование — её собственная душа. 1. Он красивый. Чёрт возьми, это глупо, но это правда. Она думала, что не обращает внимания на внешность. Но когда он, например, читает, сидя в кресле — расслабленный, без маски цинизма, — она ловит себя на том, что рассматривает его лицо. Острые скулы, длинные ресницы, неестественно бледная кожа, которая в лунном свете кажется мраморной. Его руки — длинные пальцы, которыми он перелистывает страницы. Она смотрит на них и вспоминает, как они касались её. И внутри всё переворачивается. Она злится на себя за это. Потому что красота — не повод. Но он красив той болезненной, декадентской красотой, которая гипнотизирует. Как ядовитый цветок. Вывод: его внешность — первый крючок. Не главный, но он снижает сопротивление. 2. Он сломлен так же, как я. Она видит это в том, как он замирает, когда думает, что никто не смотрит. Как его руки дрожат после укуса — не от голода, от чего-то другого. В редкие моменты, когда Малфой говорит о матери, — с такой болью, которую не спрятать за сарказмом. Гермиона узнаёт себя. Себя после войны — той, которая закапывала боль в работу, в отчёты, в попытки «исправить мир». Только он не закапывает. Он превратил свою боль в броню. А она — в бумажные стены. Вывод: его уязвимость — зеркало. Я жалею его, потому что жалею себя. Но себе жалеть не разрешаю. 3. Он говорит правду. Даже когда это больно. Гарри и Рон делают вид, что войны не было. Они говорят о квиддиче, о новых мётлах, о скучной работе. А он — нет. Он прямо говорит: «Твоё золотое трио развалилось». Говорит, что они не знают, что делать с «тёмными вещами», которые прячутся в таких девчонках, как она. Грейнджер устала от фальшивых улыбок. От того, что все ждут от неё «символа», а не человека. Он — единственный, кто не ждёт. Кто видит её настоящую. И не отворачивается. Вывод: честность — это редкий дар. Циничный, жестокий, но настоящий. 4. Он отражает мою тёмную сторону. Она всегда была «хорошей девочкой». Отличница. Активистка. Героиня. Но в плену она обнаружила, что хочет власти. В том сне — где она сидит на нём сверху и кусает его — она была не жертвой, а хищником. И ей это понравилось. Возможно, на самом деле ей хочется доминировать. Хочется, чтобы он смотрел на неё снизу вверх. Хочется, чтобы его глаза, всегда такие насмешливые, затуманились от удовольствия, которое дарит она. Это пугает её. Но он, с его тёмной природой, позволяет ей быть «плохой». Рядом с ним не нужно притворяться святошей. Вывод: он легализует мою тень. Я могу быть собой — без масок. 5. Он умный. Чёрт возьми, это заводит. Она привыкла быть самой умной в комнате. С Гарри и Роном она всегда «мозг». А он цитирует Снейпа, спорит с ней о рунах, советует совсем не плохие книги и ждёт, что она прочитает между строк. Они ведь всё это время говорили о древних культах, о природе гемофагии, о Волдеморте,  как о коллекционере проклятий. И у неё внутри всё пело. Не только от близости — от того, что её мозг работает. Гермиона усмехнулась. Её ум — её главный эрогенный орган. И он это знает. Вывод: интеллектуальная стимуляция — афродизиак посильнее токсинов. 6. Он первый. Она не хотела это писать. Но это правда. Она боялась близости после Беллатрисы. Ей вообще не особенно нравилось, когда к ней прикасались. Каждое прикосновение отдавалось холодом лезвия на коже. Рон пытался — она застывала, как камень. А Драко просто взял. Не спросил. Не стал ждать, пока она «созреет». И её тело откликнулось. Потому что с ним не нужно было ничего решать. Не нужно было бояться отказа. Он сам всё сделал. Ей стыдно это признавать. Но в его грубости была свобода. Свобода от ответственности за собственное желание. Да, его яд влияет на меня. Он снял блоки, ослабил защиту. Но он не создал желание из ничего — он только усилил то, что уже было. То, что я сама боялась в себе признать. Её тело запомнило удовольствие на уровне химии, рефлексов, мышечной памяти. Гермионе не с чем было сравнивать, но почему-то она чувствовала, что он хорош в этом. В сексе. Умеет доставлять удовольствие. Если бы это были другие обстоятельства… Кого она обманывает. У них никогда не было бы никаких других обстоятельств. Вывод: он стал моим первым сексуальным опытом. Не тем, о котором я мечтала. Но он есть. И моё тело приняло его. 7. Я спасла ему жизнь. Дважды. Перевязывала рану от Сектумсемпры. Подставила шею, когда он умирал от приступа. Могла уйти. Могла добить. Могла забрать палочку и исчезнуть. Но не ушла. Потому что видеть его беспомощным, умирающим — оказалось невыносимо. Не только из жалости. А потому что в эти моменты он переставал быть монстром. Становился просто человеком, которому больно. Это глупо. Это иррационально. Чувствовать ответственность за жизнь своего похитителя.… Но это так. Вывод: спасая его, я становлюсь не только жертвой, но и спасительницей. А это меняет динамику власти. 8. Он видит меня. А они — нет. Гарри и Рон видят «Гермиону Грейнджер, героиню войны». Символ. Памятник. Они не замечают, что она устала, что она зла, что она не спит по ночам. Малфой видит всё. Он как-то сказал ей: «Ты ненавидишь себя за то, что не можешь их ненавидеть». Он говорит: «Ты злишься на меня, потому что я — единственный, кто здесь». Вывод: быть увиденной — страшно. Но это и есть близость. 9. Моё тело голодно. А он — единственная еда. Она почти не прикасалась к себе после пытки Беллатрисы — тело казалось чужим. Но в плену, под действием его токсинов, были моменты.… Однако по-настоящему, осознанно — нет, не было. До него. А он сломал эту блокировку. Не нежностью — грубостью, уверенностью, настойчивостью. И теперь её тело проснулось. Оно хочет. Оно требует. И единственный, кто может это дать — он. Она ненавидит его за это. Но её тело помнит. И будет помнить. Вывод: депривация плюс новизна равно взрыв. Он стал катализатором моего пробуждения. 10. Он не просто чудовище. Он — моё зеркало. Она пишет последний пункт медленно, выводя каждую букву. Рука на несколько секунд замирает. Гермиона готова начать яростно вычёркивать написанное. Но, подумав, не делает этого. Такая же сломленная. Такая же одинокая. Такая же жаждущая, чтобы её поняли. И если она сбежит — он умрёт. Не только от проклятия. А потому что она станет ещё одним человеком, который его бросил. Гермиона закрыла блокнот, отложила и долго сидела в тишине. Её пальцы дрожали. Она не решила ничего. Но хотя бы перестала врать себе, что это «просто токсины». *** Драко не спал в рождественскую ночь. Сидел в темноте своей комнаты, сжимая в руке пустой бокал, и смотрел в стену. Перед глазами всё ещё стояла она — растерянная, заплаканная, с кровью на шее и между ног. Девственница. Он не ожидал. Не предполагал. И всё равно не остановился. Почему? Потому что остановиться значит признать её человечность. Для него их отношения построены на простой, понятной схеме: он — хищник, она — ресурс. Если он остановится, увидев её боль, поняв, что перед ним не просто «кожаный мешок с кровью», а девушка, которая хранила себя для кого-то, — эта схема рухнет. А с ней рухнет и его оправдание для всего, что он делает. Остановиться означало бы сказать: «Ты для меня больше, чем еда». Потому что это был тест на прочность его контроля. Малфой постоянно пытался доказать себе, что он всё ещё хозяин положения. Что его воля сильнее его зависимости. Что он — тот, кто берёт, а не тот, кто умоляет. Узнав, что она девственница, мог бы отстраниться — это был бы акт милосердия, человечности. Но он выбирает продолжать, потому что милосердие — это слабость, а слабость он не может себе позволить. Он должен доказать, что даже это знание не остановит его. Он представлял это сотни раз. В душе, в постели, за дверью её комнаты, слушая, как она кончает от собственных пальцев. Но реальность оказалась иной. Более тёмной. И более желанной. Когда он вышел из неё, мир стал серым. Не таким, каким был раньше — а пустым. «Я думал, что, взяв её, я успокоюсь. Что голод утихнет. Но нет. Внутри теперь не просто дыра — там она. Её запах, её крик, её кровь на моих губах. Хочу повторить. Я хочу, чтобы она смотрела на меня не с ужасом, а с тем же безумием, что и я. Но она смотрит с ненавистью. И я заслужил это. Я — чудовище. Взял её, зная, что она не хочет. Сделал ей больно. И не жалею. Только о том, что не могу остаться. Не могу лечь рядом, обнять, прошептать: «Всё будет хорошо». Потому что не будет. Никогда». Ему не хотелось резко отстраняться. Бежать. Оставлять. Хотелось обнимать и нежить её, наслаждаться этим послевкусием. А потом… постараться дать это же освобождение и ей. Малфой долго сидел в темноте, сжимая в руке пустой бокал. А где-то за стеной она, наверное, тоже не спала. Считала свечи. Или плакала. Или, может быть, тоже думала о нём. Он не знал, что хуже — надеяться на это или бояться.