Гемофаг

Поппи исчезла — Малфой время от времени отправлял её пополнять запасы зелий и провианта. Гермиона знала, что у неё есть как минимум час. Она стояла перед зеркалом в той самой комнате, где когда-то нашла восточные наряды. Сегодня она выбрала другое платье — не шаровары и топик, а длинное, изумрудно-зелёное, струящееся, с разрезом до бедра и глубоким декольте. Оно было старым — может быть, тысяча девятьсот двадцатые годы, — из тяжёлого шёлка, который приятно холодил кожу. Распустила волосы, позволив им упасть на плечи мягкой волной, и впервые за долгое время подвела глаза — угольным карандашом, который нашла в том же сундуке, и чуть тронула губы бледно-розовой помадой. В зеркале отражалась… Женщина, которая знает, чего хочет. «Ты сможешь, — сказала она себе. — Он вампир. Он слышит, как бьётся моё сердце. Он почувствует ложь. Но если я не попробую сейчас — я никогда себе этого не прощу». Библиотека была залита мягким магическим светом. Драко сидел в кресле, читал — старый том о древних культах, который она видела раньше. Его палочка лежала на подлокотнике, в опасной близости от его пальцев. Не смотри на неё. Смотри на него. Девушка вошла бесшумно, босиком, но нарочно чуть громче выдохнула, чтобы он услышал. Он поднял голову. И замер. Книга опустилась на колени. Его взгляд скользнул по ней — от распущенных волос до босых ступней, выглядывающих из-под подола. Он смотрел долго, слишком долго, и в его глазах не было насмешки. — Что это? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. — Ты занят? — она сделала шаг вперёд, не отводя глаз. — Я могу прийти позже. — Я… — он запнулся. — Нет. Не занят. — Хорошо, — она улыбнулась — мягко, чуть застенчиво. — Подумала… мы могли бы просто побыть вместе. Он не ответил. Гермиона подошла ближе, остановилась у кресла, провела пальцами по его плечу — легко, почти невесомо. — Ты удивлён, — сказала она. — Насторожён, — поправил он. — Это разумно, — она вздохнула и опустилась на подлокотник, почти касаясь его бедра. — Я и сама себе удивлена. Но… — она помолчала, собираясь с мыслями, — я подумала о том, что было… той ночью. На ковре. И потом, в ванной. Он напрягся. — Я не хочу об этом молчать, — она повернулась к нему, заглядывая в глаза. — Это было… больно. Унизительно. Я ненавидела тебя в тот момент. — И сейчас ненавидишь? — он слегка отстранился, оглядывая её наряд и позу, нарочито внимательно. — Не знаю, — честно сказала она. — Но я поняла одну вещь. Всё, что происходит между нами — всегда берёшь ты. А я либо сопротивляюсь, либо терплю. — Ты хочешь, чтобы я извинился? — Нет. Я хочу… — она отвела взгляд, будто смущаясь, — хочу попробовать сама. — Сама — что? — Ну… — она покраснела — настоящая краска, не притворная, потому что говорить такое было действительно стыдно. — Подойти к тебе. Не потому, что ты меня заставил. А потому, что мне… любопытно. Он молчал, вглядываясь в её лицо. — Любопытно? — переспросил он. — Ты не поверишь, — она нервно усмехнулась, — но я никогда не делала этого по собственной воле. Точнее — с более явным согласием. С Роном… не сложилось. С Виктором — я была слишком юной. А с тобой… ты просто брал. И я… — она запнулась, опуская глаза, — я не знаю, каково это — хотеть. По-настоящему. Без принуждения. Без страха. Он медленно выдохнул. — И ты решила поэкспериментировать со мной? — в его голосе всё ещё была насторожённость, но… Гермиона видела, как она таяла, и пыталась сдержать ликование. — А с кем ещё? — она пожала плечами. — Здесь только ты. И Поппи. А Поппи, боюсь, не в моём вкусе. Он фыркнул — почти рассмеялся. — Ты невыносима, Грейнджер. — Знаю, — она улыбнулась и коснулась его щеки кончиками пальцев. — Тебе это нравится. — С чего ты взяла? — Ты всё ещё здесь. Ты не ушёл. Ты слушаешь. Он перехватил её руку, задержал в своей, холодной и сильной. — Если это игра, Грейнджер… — Это не игра, — сказала она серьёзно. — Я устала играть. Устала бороться. Хочу… хотя бы на час забыть, кто мы. И просто… Она замолчала. — Что? — спросил он. — Просто почувствовать, что я живая, — выдохнула она. — Что моё тело может хотеть. Что я могу выбрать. Он смотрел на неё долгую минуту. Потом отложил книгу и потянул её к себе, усаживая на колени. — Хорошо, — сказал он тихо. — Давай попробуем. Девушка обвила его шею руками, прижалась ближе. Платье скользнуло, открывая разрез до самого бедра. — Ты красивая, — сказал он вдруг и это не было похоже на комплимент — скорее на констатацию факта, от которой у неё перехватило дыхание. — Спасибо, — прошептала она. — Ты тоже. — Я — красивый? — Малфой усмехнулся. — У тебя красивое тело, — она провела ладонью по его груди, чувствуя мышцы под тканью рубашки. — Сильное. Даже несмотря на проклятие. Я замечала это раньше… просто не позволяла себе думать. — А теперь позволяешь? — Теперь — да, — она наклонилась и поцеловала его в уголок губ — легко, почти целомудренно. Он ответил. Его язык скользнул между её губ, и она ответила, мягко, уступчиво, не спеша. Её рука скользнула к его плечу, затем ниже, к груди, к животу. Не торопись. — Ты пахнешь иначе, — сказал он, отстраняясь, и его глаза потемнели. — Как? — Желанием. Ты и правда хочешь. — Мне нравится, как ты говоришь, — она провела пальцами по его губам. — Твой голос. Даже когда ты злишься. Особенно когда злишься. — Ты сегодня странная, Грейнджер. — Знаю, — она улыбнулась и поцеловала его снова — дольше, глубже, с намёком на язык. Он застонал. Его пальцы впились в её бедро, скользнули выше, под подол. — Что на тебе надето? — спросил он. Гермиона покачала головой. — Ничего. Малфой замер. Уголок губы дёрнулся вверх. Гермионе показалось, что она поймала нечто редкое — его искреннюю довольную улыбку. — Серьёзно? — Я хотела, чтобы ты меня чувствовал, — прошептала она. — Всю. Без преград. — Грейнджер… — выдохнул он и в его голосе смешались удивление, желание и что-то ещё — хрупкое, почти беззащитное. — Не говори, — она прижала палец к его губам. — Просто… позволь мне. Она начала двигаться — медленно, ритмично, тёрлась о его пах через ткань брюк, оставляя на них свои соки, чувствуя, как он твердеет под ней. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в светлых волосах. Она прикусила его нижнюю губу, провела языком. Он застонал. Пальцы сжали её бёдра, помогая двигаться. Глаза закрылись. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он. — Хорошо, — прошептала она в ответ и скользнула рукой по его груди, по животу, к поясу брюк. Её пальцы нащупали пуговицу. — Ты уверена? — спросил он, открывая глаза. — Я никогда не была так уверена. Он поцеловал её — жадно, глубоко, теряя контроль. Его язык был везде. Его руки гладили её спину, опускались ниже, сжимали ягодицы, притягивая ближе. Гермиона откинула голову назад, делая вид, что наслаждается, и её рука скользнула к подлокотнику. Пальцы нащупали гладкое дерево. Ещё дюйм. — Драко, — прошептала она, — я хочу… — Что? — выдохнул он. — Я хочу… — её пальцы сжали палочку. И в тот же миг его рука взметнулась вверх, перехватывая её запястье. Его глаза открылись — и в них не было страсти. Только ледяная, смертельная ярость. — Ты, — прошипел он, вырывая палочку из её пальцев. — Ах ты, сука. Думала, я не замечу? — Драко, я… — Заткнись! — рявкнул он, и его лицо исказилось. Она попыталась отпрянуть, но Малфой уже держал её — одной рукой за запястье, другой за затылок, прижимая к себе. — Всё это, — он кивнул на её платье, на макияж, на распущенные волосы, — для этого? Для кражи? Он не договорил. Отшвырнул её от себя. Грейнджер упала на пол, но он не дал ей подняться. Схватил за талию, перекинул через подлокотник дивана, грубо, безжалостно. — Отпусти меня, — прошептала она, но голос дрожал. Девушка повернула голову, как могла. Чтобы видеть его лицо. Поймать взгляд. — Отпустить? — он засмеялся — сухо, страшно. — Ты хотела, чтобы я потерял голову. Чтобы я поверил, что ты пришла ко мне сама. Что тебе просто… захотелось. Гермиона внимательно наблюдала за ним, насколько позволял угол обзора… Может, ей только показалось? Это ведь не могло быть правдой. Голос, интонация, то, как он поморщился… Его лицо. Это была боль? — А ты молодец, ведьма, сыграно убедительно, — его голос стремительно терял человечность. Возможно, он тоже заметил и поспешил спрятать, задрапировать эту свою часть, чтобы был виден только монстр. — Всё-таки не стоило тебя недооценивать. Орден Мерлина просто так не дают. Платье задралось, открывая её ягодицы. Гермиона задержала дыхание. — Ты даже трусы не надела, — усмехнулся он, в его голосе всё же проскользнула горечь. — Хотела, чтобы всё было достоверно. У тебя почти получилось меня… расслабить. — Пожалуйста… — прошептала она, уткнувшись лицом в мягкую обивку. — Пожалуйста? — он провёл ладонью по её ягодицам, и она вздрогнула. — Пожалуйста, что? Не трогать тебя? Или, пожалуйста, трахни? Ты сама не знаешь, чего просишь. Его рука поднялась и опустилась — звонкий шлепок, от которого её тело дёрнулось, а из горла вырвался сдавленный крик. — Раз, — сказал он. — За ложь. Ещё один удар. Сильнее. — Два. За манипуляцию. Третий. Она зарыдала, впиваясь ногтями в диван. — Три. За то, что почти заставила меня поверить. Он остановился. Его ладонь легла на горящую, покрасневшую кожу, и она почувствовала, как её тело откликается — влага скользнула по внутренней стороне бедра, предательски, неудержимо. — Чёрт, — прошептала она в диван, ненавидя себя. — Чёрт, чёрт, чёрт. Конечно, он видел это. Чувствовал запах. Его пальцы скользнули между её ног, провели по влажным складкам, и она застонала — от унижения, от стыда, от того, что не могла это контролировать. — Ты мокрая, так блядски сильно намокла, — сказал он и в его голосе не было торжества. Только констатация. — Даже сейчас. Даже когда я бью тебя. Твоё тело хочет меня. Ненавидит — и хочет. Убрал руку. Грейнджер ждала, что он войдёт. Что он сделает это — жёстко, без подготовки, в которой не было никакой нужды, наказывая её так, как по его мнению, она заслужила. Она боялась этого. И — да — хотела этого. Потому что после боли всегда приходило то самое запретное, тёмное удовольствие. Но он не вошёл. Отступил на шаг. Поправил брюки. Поднял палочку с пола и спрятал во внутренний карман. — Нет, — сказал он тихо. — Ты не получишь этого. — Что? — она повернула голову, не веря своим ушам. — Ты хотела украсть мою палочку. Хотела сбежать. Использовала моё желание против меня. — Он посмотрел на неё сверху вниз и его лицо было непроницаемо. — А теперь ты хочешь, чтобы я отымел тебя. Чтобы дал тебе удовольствие. Чтобы забыл о твоём предательстве. Он наклонился, взял её за подбородок и заставил смотреть на себя. — Нет, Грейнджер. Ты будешь помнить, что я мог тебя трахнуть — и не стал. Ты будешь лежать здесь, мокрая, возбуждённая, и понимать, что это ты всё испортила. Мне так нравится выражение твоего лица сейчас. Ей показалось, что его клыки стали чуть больше, раздвигая губы, Малфой провёл кончиком языка по нижней губе. Чёрт. Почему ей так захотелось, чтобы он проделал это с её губами? Так же медленно, чувственно, а потом… Малфой отпустил её, выпрямился и пошёл к двери. — Драко… — позвала она хрипло. Он остановился, не оборачиваясь. — Ты хотела палочку, — сказал он холодно. — Ты её не получила. Ты хотела свободу — ты её не получила. Ты хотела секс — ты его не получила. Может быть, в следующий раз ты подумаешь, прежде чем играть со мной в такие игры. Дверь закрылась. Гермиона осталась лежать на диване, с задранной юбкой, с мокрыми щеками и мокрыми бёдрами, чувствуя, как пульсирует там, где ей хотелось бы, чтобы он прикоснулся. Ей хотелось отмотать время и… попробовать снова. *** После той ночи в библиотеке что-то сломалось. Или, наоборот, застыло. Гермиона не знала, как это назвать. Малфой не кричал, не угрожал, не наказывал её. Он просто… исчез. Не физически — он был рядом, в соседней комнате, в библиотеке, в коридорах. Вроде бы не скрывался. Но закрылся. Гермиона сказала бы — стал чужим, если бы это не звучало откровенно дико. Будто он когда-то был своим. Девушка видела его за завтраком — он пил чай, не глядя на неё, и уходил, не сказав ни слова. Заходила в библиотеку — он поднимался и выходил, оставляя книгу раскрытой, будто его присутствие было невыносимым. Она пробовала заговаривать — он отвечал односложно, не поднимая глаз, и его голос был пустым, как у незнакомца. Хуже всего были укусы. Малфой приходил ровно тогда, когда нужно — она уже научилась определять дни по нарастающему голоду в его глазах. Но теперь он не садился рядом, не притягивал её к себе, не шептал ничего на ухо. Молча брал её за руку, оттягивал рукав и пил из запястья — на расстоянии вытянутой руки, будто она была прокажённой. Пальцы сжимали её запястье — холодные, сильные, необходимые. Но он не касался её больше нигде. Не гладил, не сжимал в руках, не сажал на колени. Стоял в шаге от неё, и между ними было расстояние, которое она не могла преодолеть. Чувствовала его дыхание на своей коже, видела, как кадык ходит вверх-вниз, когда он глотает. Слышала этот влажный, ритмичный звук — и предательское тело откликалось. Жар разливался по низу живота, дыхание сбивалось, и она ненавидела себя за это. Потому что он даже не смотрел на неё. Когда он заканчивал, проводил языком по ранке — холодным, быстрым, без интимности — и отпускал её руку, будто она была горячей, невыносимой для прикосновений. Разворачивался и уходил, не оглядываясь. — Малфой, — позвала она однажды, когда он уже взялся за дверную ручку. Он остановился, но не обернулся. — Что? — спросил, слово прозвучало как пощёчина. — Ты… мы не можем просто… — Не можем что? — чуть повернул голову. Это прозвучало устало. — Поговорить? Притвориться, что ничего не случилось? — Я не хочу притворяться, — сказала она тихо. — Просто… — Подготовила ещё один спектакль? Она хотела сказать, что не всё было игрой. Что когда она целовала его, когда шептала, что он красивый, когда прижималась к нему — в этом была правда. Часть правды. Но она не могла отделить эту часть от лжи, а он не хотел слушать. — Драко… — Не надо, — отрезал он. — Это больше на меня не действует. Грейнджер снова осталась одна, с пульсирующей раной на запястье и с чувством, что проиграла что-то важное. Не только битву за палочку — что-то другое. Ей казалось, что она переносила из одного места в другое какой-то хрупкий сосуд, но не просто расплескала его, а разбила вдребезги. *** Дни тянулись медленно. Он запирался в своей комнате и выходил только чтобы поесть — быстро, молча — или чтобы покормиться. Кажется, отлучался иногда. Или хлопки аппарации ей только мерещились. Ужасное, постыдное открытие. Гермиона по нему скучала. Она скучала по его голосу — даже когда он язвил. Скучала по его взгляду — даже когда он злился. Скучала по его рукам — даже когда они причиняли боль. «Ты сошла с ума», — говорила она себе. — «Он твой тюремщик. Он похитил тебя. Он пьёт твою кровь. Пользуется твоим телом, как хочет, и, видите ли, обиделся, что ты хотела сбежать!» Грейнджер регулярно вела такие короткие эмоциональные беседы сама с собой, пытаясь воззвать к своей рациональной части. Той, которая, как она надеялась, ещё не была отравлена токсинами и его странным тёмным обаянием. Она же всё, чёрт возьми, разложила по полочкам. Всё уже себе объяснила. Грейнджер сердито косилась на блокнот, в котором время от времени делала короткие яростные записи и, захлопнув, отбрасывала. Её тело помнило, как он держал её в ванне, как его пальцы гладили её бедра, как он шептал «Ты потрясающе пахнешь». Её тело помнило. И оно тосковало. Она пробовала читать — книги, которые он дал ей, новые манускрипты, что приносила Поппи. Но буквы расплывались, мысли возвращались к нему. Она пробовала заниматься — растяжка, упражнения, которые стали её ритуалом. Но тело не слушалось, мышцы были вялыми и единственное, чего оно хотело, — это его жёстких прикосновений. *** Однажды вечером она застала его в библиотеке. Малфой сидел в кресле, в темноте, не зажигая света. В руке — пустой бокал. Не читал. Просто сидел, уставившись в стену. Она остановилась на пороге, не решаясь войти. — Драко? — позвала тихо. Он не ответил. Не пошевелился. — Можно мне… можно я посижу с тобой? — спросила она, и её голос дрожал. Он молчал так долго, что она уже решила уйти. Но потом он сказал — тихо, устало: — Делай что хочешь. Ты всегда делаешь. Она вошла, села на диван напротив, поджав ноги. Они молчали. Тишина была тяжёлой, густой, как смола. — Я не хотела… — начала она. — Не надо, — перебил он. — Не оправдывайся. Так только хуже. — А что будет лучше? — спросила она. — Если мы будем молчать до конца жизни? Малфой усмехнулся — коротко, без тепла. — До конца жизни осталось не так долго, Грейнджер. Не помню, чтобы ты была болтушкой в школе. Разве что на уроках тебя не заткнуть было. Так что — можешь потерпеть немного? До конца. Моей жизни. — Не говори так, — сказала она резче, чем хотела. — Почему? Тебе будет меня не хватать? — он повернул голову, и в тусклом свете его глаза блеснули. — Нуу… — Гермиона подбирала слова, больше для себя, чем для него, потому что объяснить свою реакцию нужно было себе в первую очередь. — Мы ведь обсуждали, что тебе не обязательно умирать. Это проклятие. А практически любое проклятие можно снять, я в этом уверена. Или… обойти как-то. Надо просто найти способ. Я пытаюсь… искать информацию, но пока… мне нужно больше пространства. Тебе не обязательно держать меня тут. Я могу помочь тебе. Но сделаю это эффективнее на свободе. — То есть, если я выпущу тебя, Грейнджер, ты первым делом поскачешь искать решение моей проблемы? — он глянул на неё чуть более заинтересованно, но Гермиона не обольщалась. Она снова подбирала слова, пытаясь ответить максимально честно. — Может, не первым. — А что ты сделала бы в первую очередь? Если бы вышла отсюда? Он чуть подался вперёд, и девушке показалось, что ему действительно важен её ответ. Поэтому Гермиона ответила, не задумываясь: — Я бы сначала подышала свежим воздухом. Тут… мне тяжело. Хочу почувствовать движение воздуха. Посмотреть на небо. Какие-то очень простые вещи. Малфой чуть склонил голову на бок, слушая с каким-то кошачьим, немного хищным вниманием. Видимо, он ждал продолжения, но ей больше нечего было сказать. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — слова полились неожиданно для неё самой. — Ты ужасный, невыносимый мудак, который делает со мной… столько всего. Ты перевернул мою жизнь. Но я… всё равно не желаю тебе смерти. По его лицу гуляли тени, Грейнджер отчаянно пыталась понять, что он чувствует сейчас, о чём думает. — Спокойной ночи тебе. Иди спать, Грейнджер. И Гермиона сразу послушалась. *** Прошло ещё несколько дней. Он по-прежнему был холоден, но перестал убегать из библиотеки, когда она входила. Иногда они сидели в тишине — каждый со своей книгой, не глядя друг на друга. Иногда она задавала вопросы о проклятии, о книгах, о ритуале — и он отвечал, коротко, сухо, но отвечал. Она заметила, что он стал меньше спать. Тени под глазами углубились, кожа казалась ещё более бледной. Поппи суетилась, приносила зелья, но Малфой отмахивался. — Ты выглядишь уставшим, — сказала она однажды. — Потому что я устал, Грейнджер, — Малфой ответил беззлобно, вообще без каких-либо эмоций. Видимо, и правда, устал. Она хотела спросить — от чего именно. От проклятия? От неё? От жизни? Но не спросила. А ночью ей приснилась Беллатриса. Кошмар был старым, но от этого не менее жутким. Смех, звенящий, как разбитое стекло, и нож, медленно выводящий слово на её коже. Только в этот раз буквы складывались не в «Грязнокровка», а в «Моя». Она проснулась с глухим, захлёбывающимся криком, вырывающимся из самой глотки, в поту и с бешено колотящимся сердцем. Она ещё не успела перевести дух, как дверь бесшумно отъехала. В проёме, очерченный тусклым светом коридора, стоял Малфой. В просторных чёрных брюках и расстёгнутой рубашке, бледный и не выспавшийся. Такой как обычно, в общем-то. В его глазах не было раздражения, только усталая насторожённость. — Опять, — сказал он негромко. Это не был вопрос. Гермиона сглотнула, пытаясь унять дрожь, и лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она ждала, что он бросит язвительное замечание и уйдёт. Или, что хуже, воспользуется её слабостью. Малфой подошёл к кровати. И, к её полному оцепенению, лёг рядом. Не обнимая, не касаясь. Просто лёг на спину, уставившись вверх. Он занял изрядную часть широкой кровати, его холодное присутствие было ощутимым, как кусок льда рядом. — Повернись, — тихо приказал он. — Спиной ко мне. Она, парализованная непониманием, ещё не пришедшая в себя после реалистичного кошмара, медленно повернулась на бок, спиной к нему. И тогда его рука легла ей на талию, не тяжело, но твёрдо, притягивая её к себе. Его грудь, холодная даже через тонкую ткань его рубашки, прижалась к её спине. Дыхание стало ровным и глубоким у неё над ухом. — Если ты ещё раз заорёшь и разбудишь меня, — пробурчал он в её волосы, — я тебе рот чем-нибудь заткну. Понятно? Угроза была привычной. Но всё остальное… Его близость, его рука на ней… Это было непостижимо. — Зачем? — прошептала она в темноту, её голос всё ещё дрожал. Он вздохнул — долгий, терпеливый звук. — Я сказал. Ты мешаешь спать. Мне нужен отдых. А твои вопли по ночам этому не способствуют. Теперь спи. Но в его тоне, в том, как его пальцы непроизвольно сжали складку её ночной рубашки, она уловила ноту лукавства. Слишком прямолинейное объяснение. Слишком настойчивое повторение одной и той же причины. Настоящий Драко Малфой, если бы ему действительно только мешал шум, наложил бы на неё веч ное Силенцио или просто переехал в другую часть убежища. Но он пришёл. Лёг рядом. Обнял. Потому что хотел быть здесь. Возможно, даже нуждался в этом. В простом, немом контакте, в чужом тепле, которое напоминало о жизни, даже если его собственное тело было холодным. В ощущении, что он не один в этой огромной, тихой, мёртвой гробнице. Она не стала спорить. Не стала вырываться. Лежала, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя непривычный вес руки. Девушка улыбнулась в темноту, стараясь никак себя не выдать. Его слова — лукавство. Он хочет быть здесь. *** Утро пришло не с солнцем — его здесь никогда не было, а с мягким магическим светом, разлившимся по комнате. Гермиона не сразу поняла, что это изменилось: раньше свет зажигался только тогда, когда она вставала, или вообще не зажигался, оставляя её в полумраке. Теперь же, стоило ей открыть глаза, комната наполнилась ровным, золотистым свечением, похожим на утреннее. Девушка лежала на боку. Малфой не ушёл. Его рука всё ещё покоилась на её талии — тяжёлая, холодная, но почему-то не пугающая. Просто перекинутая через её тело. Будто… обозначающая, отмечающая присутствие. Драко спал на спине, его лицо было расслабленным. Во сне он выглядел почти… живым. Она осторожно повернулась, аккуратно выползая из-под бледной руки, чтобы рассмотреть его. Свет упал на его лицо, на выступающие скулы, на тени под глазами, которые сейчас казались менее фиолетовыми. Его рубашка за ночь распахнулась, обнажая бледную грудь с едва заметными прожилками вен под кожей. Гермиона медленно, боясь разбудить, протянула руку и коснулась его ключицы. Кожа была холодной, но не ледяной — словно камень, нагретый слабым солнцем. Он не пошевелился. Тогда она осмелела и провела пальцами по его груди, чувствуя выступающие рёбра, твёрдые мышцы, странную гладкость кожи, лишённой обычной человеческой теплоты. Необычно было прикасаться к нему… вот так. На левом предплечье, чуть выше локтя, она заметила её. Знала, что увидит. Ожидала. Но всё равно… Тёмная Метка. В утреннем, хоть и фальшивом, но всё равно как будто безопасном свете она не шевелилась, но казалась живой — чёрная, въевшаяся в кожу, с тонкими трещинами, расходящимися от краёв, как паутина. Гермиона замерла, рассматривая её. Столько лет она видела эту метку только в кошмарах или в газетах. А теперь она была прямо перед ней, на теле человека, который спал рядом. Обычно Малфой был в рубашке. Даже… когда занимался с ней сексом. В ванной она отворачивала голову, намеренно не глядя на его предплечье. А сейчас… почему-то рассматривала. Пальцы инстинктивно отпрянули, но она заставила себя не убирать руку. Это всего лишь шрам. Очень старый, очень тёмный. Одна из частей его проклятия. У неё не было возможности потрогать её. Хотя иногда было любопытно. Гермиона не анализировала причины этого любопытства. Просто приняла его. Но из лояльных знакомых Пожирателей был только Снейп. Девушка подавила нервный смешок, представив реакцию директора Хогвартса на просьбу потрогать его метку. — Разглядела? — голос Малфоя был хриплым со сна, без злости, он вырвал её из размышлений, вернул внимание к его лицу. Напомнил, что вообще-то объект её изучения живой. Она вздрогнула, подняла глаза. Драко смотрел на неё, не двигаясь, только руки закинул за голову. Не пытался прикрыться, не отодвинулся. — Ты не спишь, — сказала она глупо. — Уже нет. Ты очень громко думаешь. Он повернул голову, взглянул на свою руку, на её пальцы, всё ещё лежащие на его предплечье. — Хочешь потрогать? — спросил он ровно, но ей показалось, что в его голосе проскользнули заговорщицкие нотки. Будто он предлагал ей… что-то неприличное. Ему осталось только подмигнуть для полноты картины. — Трогай. Она не кусается. В отличие от меня. Гермиона фыркнула, но промолчала, провела пальцами по чёрному узору, пользуясь разрешением. Кожа под ним была шершавой, будто обожжённой, и чуть теплее, чем на остальном теле. Метка не двигалась, не пульсировала — просто тёмное пятно, напоминание о прошлом. — Она изменилась после того, как он умер, — сказал Драко, глядя в потолок. — Сначала выцвела, почти исчезла. А потом, когда проклятие начало работать, снова проступила. Теперь она как индикатор. Чем сильнее голод, тем темнее становится. Девушка убрала руку, но он перехватил её запястье, не больно, и приложил ладонь к своей груди — туда, где билось сердце. Слабо, редко, но билось. — Чувствуешь? — спросил он. — Ещё не совсем мёртв. Один удар. Пауза. Ещё один. Как барабанная дробь замедленного действия. — А теперь, — он резко сел, откинув одеяло, и его глаза блеснули озорством, — моя очередь. Прежде чем она успела понять, что происходит, он поймал её за плечи и легко, будто она ничего не весила, перекатил на спину. Его тело нависло над ней, опираясь на локти, но не касаясь. Он рассматривал её так же, как она рассматривала его минуту назад — изучающе, без насмешки. — Твои шрамы, — сказал он тихо. — Я их знаю почти все. Но никогда не видел при свете. Провёл пальцем по её шее, где заживали следы от его клыков — несколько аккуратных точек, уже побелевших. Затем ниже, по ключицам, где остались тонкие линии от старых порезов — не его, чужих. — Белла, — задумчиво протянул Малфой, останавливаясь на одном из них. Гермиона кивнула, не в силах говорить. — Она любила делать это медленно, — сказал он, и в его голосе не было сочувствия. Просто размышления, воспоминания. — Настоящее удовольствие получала. Перешёл к её рукам, перевернул их ладонями вверх, рассматривая тонкие белые линии на запястьях — следы от его укусов. — Мне нравится видеть их на тебе. Она не знала, что ответить. — Это как-то… жутко звучит, — сказала она честно. Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Затем его пальцы скользнули ниже, по животу, по бокам, заставляя её вздрагивать от холода и неожиданной нежности. Он не торопился, не пытался залезть под одежду — просто гладил, изучал, запоминал. — У тебя очень мягкая кожа, — заметил он. — Несмотря на… всё. Кто-то постоянно пытается её подпортить. Но она всё же мягкая. Для той, кто столько пережил. — А у тебя — холодная, — ответила она. — Для того, кто ещё не совсем мёртв. Он усмехнулся и вдруг отодвинулся, сел рядом, опершись спиной о спинку кровати. Его тело было напряжено, и девушка заметила, как его дыхание участилось, как расширились зрачки. — Знаешь, чего я хочу сейчас? — спросил он, глядя на неё из-под полуопущенных век. Её тело, кажется, уже знало. Жар разливался по низу живота, и она чувствовала, как влага проступает на белье. Так просто. Господи, у него всего лишь изменилась интонация. — Хочешь, я отлижу тебе? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только предложение. — Не буду кусать, не бойся. Только язык. Никакого яда. Только я. Гермиона замерла. Это было так неожиданно, так откровенно, что она не знала, как реагировать. Стыд боролся с любопытством, страх — с желанием. — Да, — сказала она вдруг, с вызовом, сама не ожидая от себя такой смелости. И раздвинула ноги. Быстро, немного неловко, самой себя пугаясь. В его глазах вспыхнул огонь — тёмный, одобрительный. Его тёмная сторона ликовала. — Умница, — прошептал парень, сползая ниже. Не торопился. Сначала пальцы — холодные, но нежные — раздвинули складки, изучая, гладя, заставляя сразу выгибаться навстречу. Затем опустился ниже, и дыхание коснулось клитора. — Как же мне нравится, какой мокрой ты становишься. Как реагируешь на меня. Его язык был прохладным, но не ледяным — мягким, влажным, удивительно подвижным. Гермиона сразу почувствовала разницу — без токсина не было той лёгкой, пьянящей эйфории, которая обычно разливалась по телу после укуса. Не было дурмана, который притуплял стыд и развязывал желание. Но вместо этого пришло другое — острое, ясное, почти болезненное наслаждение от того, что она чувствует всё. Каждое движение его языка, каждое прикосновение — без химической вуали. И это было… честнее. И от этого ещё слаще. Она чувствовала, как он вылизывает её — медленно, ритмично, с каким-то извращённым терпением. Не врывался, не требовал — он дразнил. Проводил по клитору, заставляя её постанывать, коротко, обрывисто, ловя ощущения, и впиваться пальцами в простыни. Затем углублялся, проникал внутрь, вылизывал её так, будто она была самым изысканным лакомством. Без токсина каждое прикосновение отдавалось в ней ярче, резче, реальнее. Она слышала каждый звук — влажный, всасывающий, ритмичный — и они казались ей самыми грязными и самыми прекрасными в мире. Запах собственного возбуждения заполнил комнату, смешиваясь с его холодным дыханием. Она чувствовала, как его нос упирается в её лобок, как пальцы сжимают её бёдра, придерживая, не давая дёргаться. — Не сдерживайся, — пробормотал он, не отрываясь, чувствуя, как она напрягается, подрагивает и внезапно замирает, готовая к пику. — Хочу слышать. Она закричала, когда волна накрыла — громко, без стыда, выгибаясь дугой и вжимая его лицом в себя. Он не останавливался, вылизывал её до конца, пока последняя судорога не затихла, и только тогда отстранился, облизывая губы. — Ты потрясающе пахнешь, — сказал он довольно. — И на вкус — ещё лучше. Даже без яда. Гермиона лежала, обессиленная, и смотрела на него затуманенным взглядом. Его подбородок блестел от её соков. И ей хотелось притянуть его к себе, поцеловать. Попробовать. — В следующий раз, — сказал он, придвигаясь ближе и проводя пальцем по её влажному лону, заставляя её дёрнуться из-за повышенной чувствительности, — ты кончишь на моём члене. Поняла? Она медленно кивнула, кажется, не до конца понимая, что он говорит. И взгляд Малфоя стал ещё более довольным. — А теперь, — он взял её руку и приложил к своему паху, где ткань штанов была натянута и влажна от его собственного возбуждения, — помоги мне. Я не хочу заставлять. Реши сама. Она не ожидала этого. Не ожидала, что он попросит, а не прикажет. Всего лишь иллюзия власти, но… Это снесло ей крышу. Медленно, с интересом, она отогнула лёгкую ткань штанов, освобождая член — твёрдый, горячий, пульсирующий. Он был таким же бледным, как и всё его тело, но сейчас налился кровью, и рисунок вен проступал отчётливо. Обхватила пальцами — он был тёплым, живым, вроде бы даже непохожим на остальное тело — и начала аккуратно двигать рукой вверх-вниз, изучая реакцию. Он застонал — тихо, сквозь зубы — и откинул голову назад. Ей было интересно. Она никогда не делала этого раньше, и каждое движение, дрожь, сдавленный выдох были для неё новой страницей в книге, которую, как она думала, никогда не будет читать. Сжимала пальцы сильнее, ускоряла ритм, следила за тем, как его тело выгибается, как его руки впиваются в простыни. — Ещё, — прошептал он, — не останавливайся. Обхвати плотнее. Она была такой чертовски прилежной ученицей. Не останавливалась. Хотела увидеть, как он теряет контроль, как его лицо, всегда такое непроницаемое, искажается от удовольствия. Движения такие простые, почти медитативные. Напряжение под пальцами. Хриплый, почти болезненный стон, тёплая липкость на пальцах. Она почувствовала удовлетворение — ему и правда было приятно. А ей… хотелось сделать ему приятно. Малфой какое-то время лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом поднял руку и провёл пальцами по её щеке. — Ты хорошо справилась. И Гермиона едва не замурлыкала от удовольствия. Она бы никогда не подумала, что такая похвала после секса покажется настолько… уместной. Наверное, всё дело было в нём. Из уст любого другого мужчины это звучало бы грубо, отталкивающе. А ему подходило. И она даже не стала ужасаться тому, что ей это нравилось. *** Тишина между ними уже не была гнетущей. Она была почти уютной. — Расскажи мне, — сказала Гермиона, чуть приподнимая голову, отрывая от его груди, видя, как он чуть приподнял бровь, завладевая вниманием. — О том, каково это — быть гемофагом. Как ты видишь мир? — Запахи острее. Звуки громче. Я слышу твоё сердцебиение с другого конца коридора. Чувствую, когда ты злишься или боишься — запах меняется. Кровь пахнет страхом, желанием, болью. Твоя кровь иногда пахнет грозой. Она не знала, что ответить. — А ещё я почти не сплю, — продолжил он. — Два-три часа в сутки, и то урывками. Сны не очень приятны, в основном всякая муть. И у меня почти нет вкуса к еде. Всё кажется пресным, кроме… — он запнулся. — Кроме крови? — закончила она. — Кроме твоей крови, — уточнил он. — А свет? — Солнечный свет обжигает. Но не убивает.… Кажется. Я не проверял. Магический — нет. Поэтому в убежище магические светильники. Я настроил их на автоматическое включение утром, чтобы ты не сходила с ума в темноте. — Он усмехнулся. Забота о пищевом ресурсе. Да. Она помнила. Она помолчала, потом сказала. То, что уже говорила, но хотела повторить, снова и снова, пока он не прислушается: — Любое проклятие можно снять. Я в это верю. Тёмная магия не вечна, если найти правильный ключ. Гермиона почувствовала, как его мышцы напряглись под её щекой. — Есть один ритуал, — сказал он после долгой паузы. — Старый. Снейп нашёл информацию о нём, а потом я дополнил кое-чем из архивов Малфой-Мэнора. Он… может разорвать проклятие. — Почему же ты не сделал этого? — Гермиона не могла сдержать возмущение. — Потому что, Грейнджер, он требует редких компонентов, правильной фазы луны и… — он сглотнул, — …и жертвы. Не того, кто умрёт, а того, кто готов отдать часть себя. Магию, кровь, время. — Он посмотрел на неё и она поймала тоску. Что-то в его голосе, когда он говорил о жертве, заставило её насторожиться. Какая-то фальшивая нота, или, может быть, слишком поспешная уверенность. Но она отогнала тревогу. — Если есть шанс, — сказала она горячо, — я помогу. Ты не должен так жить. «Опасается, что я откажусь, — подумала она. — Но я не откажусь». Он отвернулся, пряча от неё какие-то эмоции. Но Гермиона была слишком воодушевлена, чтобы так глубоко анализировать. — Хорошо, Грейнджер, — мягко протянул он, снова оборачиваясь и глядя на неё. — Я дам тебе изучить детали ритуала, но для начала хочу кое-что сделать. — Что ты задумал? — Тебе понравится. Думаю, это нужно нам обоим.