Гемофаг

Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, ещё тёплая, ещё вязкая после сна. Тело было мягким, податливым, пропитанным той особой беззащитностью, которая бывает только в первые секунды пробуждения, когда разум ещё не включился, а мышцы помнят только покой. Где-то на границе сознания плавали обрывки сновидений — пустыня, звёзды, его холодные пальцы на её коже. Вторжение. Одним резким, глубоким движением — без предупреждения, без подготовки. Её тело дёрнулось, как от удара током, выгибаясь навстречу, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее, первобытное, удивлённое. Она всегда была готова для него. Даже во сне. Даже едва проснувшись. Её плоть принимала его с жадной, постыдной лёгкостью — влажная, горячая, раскрытая. — Драко… — выдохнула она в подушку, ещё не понимая, сон это или явь. Он не ответил. Его пальцы впились в её бёдра, приподнимая, ставя на колени, и мир перевернулся. Подушка исчезла. Вместо неё перед глазами оказалась деревянная спинка кровати, в которую она вцепилась побелевшими пальцами, пытаясь удержаться в реальности, которая оказалась ярче и беспощаднее любого кошмара. Кровать ходила ходуном, ритмично ударяясь о каменную стену — глухой, размеренный стук, отдававшийся в зубах, в висках, в самой глубине живота. Он был сзади. Его пальцы до боли впивались в её кожу, насаживая на себя с яростной, почти звериной жадностью. Каждый толчок выбивал из лёгких воздух, заставляя её всхлипывать, стонать, выкрикивать что-то бессвязное — его имя, проклятия, мольбы, она сама не разбирала. А потом он укусил. Клыки вошли в шею — не медленно, не ритуально, а одним хищным, голодным движением, словно он больше не мог терпеть ни секунды. Боль была ослепительной — острая, жгучая, пронзившая тело от шеи до самых пяток. И одновременно с этим — первый глоток. Она почувствовала, как её кровь покидает тело, как сила утекает вместе с ней, но вместо слабости пришло что-то иное. Жар. Дурман. Экстаз. Мир сузился до этой точки — до его клыков в её плоти, до его члена внутри неё, до спинки кровати, в которую она вжималась, пытаясь удержаться в реальности. Но реальность плыла. Звуки — его хриплое дыхание, влажные шлепки их тел, её собственные стоны, стук дерева о камень — всё смешалось в один оглушительный, первобытный ритм. Запахи — её крови, медной и сладкой, его холодного пота, их смешанных соков, соли и мускуса — заполнили комнату, густые, пьянящие, невыносимые. Она чувствовала его голод. Не как абстрактную жажду — как свою собственную. Ощущала, как каждый глоток её крови разливается по его жилам ледяным огнём, как его тело, всегда холодное, на мгновение теплеет, напитываясь её жизнью. Чувствовала его наслаждение — тёмное, собственническое, граничащее с безумием, — и оно резонировало с её собственным, сплетаясь в тугой, неразрывный узел. Руны на её предплечье вспыхнули. Она не видела их, но знала — они горят, пульсируют в такт их общему ритму, сытые, довольные, живые. Метка больше не была чужеродной. Она была частью этого — их связи, их безумия, их общего падения. Он не думал. Он чувствовал. Запах. Её запах — страх пополам с возбуждением, сладкий, как гниющие фрукты под палящим солнцем. Вкус. Её кровь на языке — горячая, живая, его. Только его. Никому больше. Тепло. Её тело вокруг него, внутри него, часть него. Узкая, влажная, податливая — созданная для него, подходящая только ему. Он чувствовал, как её сердце колотится где-то в груди, и слышал, как его собственное, мёртвое, пытается подстроиться под этот ритм. Моя. Моя. Моя. Слов не было. Только этот пульс — в висках, в паху, в кончиках пальцев, впивающихся в её бёдра. Он метил её изнутри — запахом, семенем, кровью, взятой и отданной. Она принадлежала ему так же, как он принадлежал ей — без остатка, без выбора, без спасения. Проклятие внутри него урчало — сытое, довольное. Оно узнало её. Приняло. Сделало частью своей территории. И теперь, когда кто-то посягнёт на неё… Он не думал об этом. Он чувствовал. Зубы, готовые рвать. Руки, готовые ломать. Тьму, готовую выплеснуться наружу по первому зову. Человеческое отступало. Оставался только голод. Только обладание. Только инстинкт, древний, как сама магия, нашёптывающий одно: защищать. Брать. Убивать, если придётся. Он толкнулся глубже — так глубоко, что она вскрикнула, теряя остатки дыхания. Его рука скользнула вперёд, накрыла её клитор, и от этого прикосновения мир раскололся окончательно. Оргазм накатил не волной — цунами. Слепящий, всепоглощающий, вырывающий из горла крик, в котором смешались боль, наслаждение, ужас и восторг. Её тело сжалось вокруг него в судороге, и она почувствовала, как он кончает следом — с глухим, почти звериным рыком, вжимаясь в неё до предела, наполняя теплом, которое казалось почти невозможным в его ледяном теле. Они рухнули на кровать — мокрые, дрожащие, всё ещё сплетённые. Его клыки медленно вышли из её шеи, и она ощутила, как его язык — холодный, шершавый — запечатывает ранку. Его сердце, редкое и слабое, колотилось где-то возле её лопаток. Её собственное — билось в горле, в висках, в кончиках пальцев. Руны на руке медленно гасли, оставляя после себя тёплое, почти уютное послевкусие. Сытые. Довольные. Она не могла говорить. Просто лежала, придавленная его тяжестью, и чувствовала, как их пот смешивается на коже, как его дыхание постепенно выравнивается, как реальность — холодная, каменная, подземная — медленно возвращается. — Доброе утро, — прошептал он ей в затылок, и в его голосе не было насмешки. Только хриплое, сытое удовлетворение. Она закрыла глаза и позволила себе ещё минуту побыть в этом дурмане — прежде чем мир снова потребует ответов. *** — Вы хоть понимаете, что происходит!? Гарри Поттер не кричал. Его голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что молоденькая секретарша в приёмной Отдела магического правопорядка вжалась в стул, мечтая провалиться сквозь пол. Рон стоял за его плечом — бледный, с красными от недосыпа глазами, сжав кулаки. Его мантия была измятой, волосы давно не видели расчёски, а под ногтями засела грязь от бесконечных вылазок в места, где, по их догадкам, мог скрываться Малфой. Они оба выглядели так, будто не спали несколько суток, — и это было недалеко от истины. Они вдвоём ворвались в кабинет главы аврората, не дожидаясь приглашения, и теперь нависали над столом, за которым сидел Гавейн Робардс — сухощавый волшебник с седеющими висками, глубокими морщинами, прорезавшими лоб, и цепким, ничего не выражающим взглядом человека, который за годы службы научился не показывать эмоций. Когда-то, ещё до войны, Скримджер предлагал Гарри встречу с Робардсом в обмен на сотрудничество с Министерством — Гарри тогда отказался. Сейчас, глядя на этого человека, он невольно подумал, что, возможно, зря. Или нет. Робардс производил впечатление крепкого профессионала, но именно такого, который скорее похоронит дело под протоколами, чем рискнёт карьерой ради спасения одной ведьмы. Пусть даже… самой умной ведьмы своего поколения. Мерлин, помоги… — Месяцы, — продолжил Гарри, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Месяцы вы твердите нам, что «ведётся расследование». Что «задействованы лучшие силы». Что «информация уточняется». А на деле что? Где Гермиона? Где Малфой? Робардс медленно откинулся на спинку кресла. Его лицо осталось непроницаемым. — Мистер Поттер, я понимаю ваше беспокойство, но… — Понимаете?! Какое к херам беспокойство! — Гарри хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чернильницы и покатилась к краю стопка пергаментов. Робардс даже не моргнул. — Он был у нас в руках! В Малфой-Мэноре! Мы выслеживали его неделями — я и Рон, сами, без ваших людей, которые «не имели достаточных оснований». Мы нашли его. Мы загнали его в угол. Он стоял передо мной, истекая кровью от моего же заклинания! И вы его упустили! — Мы действовали в рамках протокола… — К чёрту протокол! — взорвался Рон, и его голос сорвался на хрип. Он опёрся руками о стол, нависая над Робардсом, и теперь Гарри видел, как дрожат его плечи. — Вы хоть представляете, каково это — знать, что твоя лучшая подруга где-то там, в лапах этого… этого… а ты сидишь и ждёшь, пока ваши «лучшие силы» перебирают бумажки?! Мы облазили все известные убежища Малфоев — Англию, Шотландию, Уэльс, даже чёртову Францию! Мы допрашивали всех, кто когда-либо имел с ними дело, всех, кто мог знать хоть что-то. Мы не спали ночами, мы забросили работу, мы… Он осёкся, сглотнув ком в горле. — Мы ничего не нашли, — закончил он уже тише. — А вы… вы даже не пытались. Робардс выдержал паузу, переводя взгляд с одного на другого. Когда он заговорил, его голос звучал устало, но твёрдо: — Мистер Уизли, мистер Поттер. Я не стану оправдываться. Вы правы в одном: мы недооценили ситуацию на ранних этапах. Исчезновение мисс Грейнджер рассматривалось как… добровольное. У неё были причины устать от публичности, и первичные данные указывали на то, что она могла уехать по собственной воле. — Чушь! — выплюнул Рон. — Возможно, — спокойно согласился Робардс. — Однако таков был вывод следственной группы. Теперь, после инцидента в Малфой-Мэноре, картина изменилась. Мы знаем, что Малфой жив, знаем, что он причастен к исчезновению мисс Грейнджер, знаем, что он опасен. И мы работаем над этим. Мы работаем над этим. От этой фразы у Гарри, кажется, уже начинал дёргаться глаз. — Работаете? — Поттер горько усмехнулся. — И как далеко вы продвинулись? Нашли его убежище? Установили наблюдение за его известными контактами? Допросили Нарциссу повторно? В моменты отчаяния он подумывал… Просто воображал. Если применить к ней Империо. Всего на пару минут. Просто, чтобы… Гарри ненавидел себя. Эту ситуацию. Малфоя — больше всех. Робардс помолчал. — У нас есть… направления. — Направления, — повторил Гарри, и в его голосе прозвучала такая убийственная ирония, что даже Робардс на мгновение отвёл глаза. — У нас тоже есть «направления». Мы проверили их все. И знаете, что мы нашли? Ни-хре-на. Потому что у нас нет доступа к международным каналам, нет полномочий на обыск частных владений за пределами Британии, нет людей, которые могли бы отслеживать магические сигнатуры в Северной Африке. А у вас всё это есть. Но вы предпочитаете держать это при себе. Гарри выпрямился, поправил мантию и посмотрел на Робардса с холодной усмешкой. — У меня есть связи в «Ежедневном пророке». И я готов использовать их все. Если к концу недели расследование не получит официальный статус приоритетного, если нам не выделят дополнительные силы и полный доступ к международным каналам, завтрашний выпуск выйдет с заголовком: «Министерство магии покрывает похитителя героини войны. Гавейн Робардс и его Аврорат предпочитают протоколы спасению жизней». Как думаете, сколько ваш зад продержится в этом кресле после такого? В кабинете повисла тишина. Гарри знал, что его несёт. Что он теряет берега, забывает о субординации, но чёрт… Он забыл, когда в последний раз спокойно обедал с Джинни. Обнимал её крепко, долго, нежно, а не чмокал в щеку на бегу, выхватывая пакет с заботливо приготовленными бутербродами. Робардс смотрел на них — двух молодых людей, которые когда-то спасли мир, а теперь готовы разнести Министерство в щепки, чтобы спасти подругу. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на уважение — или усталое признание поражения. — Я понял вас, — сказал он, наконец. — Вы получите ресурсы. И официальный статус. Но если вы думаете, что это ускорит поиски… — Мы думаем, — перебил Гарри, направляясь к двери, — что вы начнёте делать свою работу. Впервые за несколько месяцев. Дверь захлопнулась. *** Они вышли в коридор и остановились, не глядя друг на друга. Гарри прислонился к стене и медленно сполз по ней, усаживаясь на корточки. Рон остался стоять, глядя в противоположную стену невидящим взглядом. — Думаешь, поможет? — спросил он, наконец. — Не знаю, — Гарри стянул очки и потёр переносицу. — Но это всё, что у нас есть. Молчание затянулось. В коридоре было тихо — только далёкий гул голосов из-за закрытых дверей да мерный стук магических часов где-то в конце. — Гарри, — голос Рона прозвучал глухо, будто он не хотел произносить эти слова вслух. — Сектумсемпра. То заклинание, что ты использовал в Мэноре. Ты… ты видел, как сильно его задело? Гарри не ответил. Он помнил. Слишком хорошо помнил: брызги крови, глухой стон, то, как Малфой пошатнулся, но всё равно исчез в потайном ходе. — Он истекал кровью, Рон. Сильно. Если он не добрался до того, кто мог его подлатать… — Или до Гермионы, — перебил Рон, и его голос дрогнул. — Она ведь… если она была с ним, она могла ему помочь. Ты же знаешь её. Она не смогла бы просто смотреть, как кто-то умирает у неё на глазах. Даже если этот кто-то — Малфой. — Или не смогла, — тихо сказал Гарри. — Если он держал её взаперти. Если она была без палочки. Если… Он осёкся. Слова, которые они оба боялись произнести, повисли в воздухе. Рон сглотнул. — Ты думаешь, он мог… сдохнуть? Где-то там, один, пока она… — Не говори этого, — резко оборвал Гарри. — Но ты же сам об этом думаешь! — Рон повернулся к нему, и в его глазах блестели слёзы. — Каждую ночь, Гарри. Каждую чёртову ночь я лежу и думаю: а что, если он уже мёртв? А она заперта где-то в его логове и не может выбраться. И никто не знает где. И она там одна, без еды, без воды, без магии, и… — Хватит! — Гарри вскочил на ноги, схватив Рона за плечи. — Она жива. Слышишь? Она жива. Гермиона Грейнджер пережила пытки Беллатрисы, пережила войну, пережила охоту на крестражи. Она не могла… не может просто так… — его голос сорвался. Рон молча смотрел на него, и по его щекам текли слёзы. — Мы найдём её, — сказал Гарри уже тише, но с той самой, непоколебимой уверенностью, которая когда-то помогла им выжить. — Мы найдём её, Рон. Живой. Обещаю. Рон кивнул, вытирая лицо рукавом. — Тогда пошли. У нас есть неделя, чтобы заставить этих ублюдков работать. Они двинулись по коридору — двое измученных, не выспавшихся, отчаявшихся людей, которые отказывались сдаваться. Потому что где-то там их лучшая подруга ждала спасения. И они не имели права её подвести. *** Случайность — вот что всегда рушило самые гениальные планы. Не расчёт врага, не предательство союзника, а слепая, безликая удача, которой нет дела до человеческих судеб. Аврора звали Теодор Гилдер. Ему было двадцать шесть, он был молод, амбициозен и слишком любопытен для своей же пользы. Он не искал убежище Малфоя. Он вообще не думал о Малфое — его заданием было отследить каналы контрабанды вымерших египетских скорпионов, чей яд ценился в определённых кругах на вес золота. Он шёл по следу — слабому, едва уловимому, — когда наткнулся на нечто странное. Магический отпечаток. Чужой. Мощный, но при этом чужеродный, никак не вписывающийся в привычную картину местных флуктуаций. Он был похож на запах духов в комнате, где никто не должен был находиться. Гилдер был хорошим аврором. Он знал, что такое чутьё, и привык ему доверять. Он потратил неделю, распутывая этот след, пока не нашёл брешь — крошечную, почти незаметную трещину в многослойной защите, возникшую из-за редкого магнитного шторма, который пронёсся над пустыней несколько дней назад. Иллюзии на секунду ослабли, и он успел засечь источник. Он не знал, что это убежище Малфоя. Он был в курсе поисков Поттера и Уизли, но относился к историям о проклятиях и вампирах скептически. Всё это послевоенные пугалки. Гилдер и без этих притянутых за уши объяснений был сторонником уничтожения всех Пожирателей. Он не верил в их исправление, и верил, что если их не станет, магический мир будет только чище. Так что пусть всеми обожаемый Поттер дальше роет землю в поисках своей подружки. Если в процессе прихлопнет ещё парочку военных преступников — будет отлично. Сам Гилдер, окажись он на месте Поттера, не колебался бы ни секунды. Увидел Малфоя — Авада, и никаких допросов. Мир станет только лучше без этой мрази. Гилдер нашёл скрытое магическое пространство и, движимый инстинктом искателя приключений, решил заглянуть внутрь. Проскользнул в брешь, ожидая увидеть заброшенный склад контрабандистов или логово тёмного мага-одиночки. Вместо этого оказался в роскошном подземном зале — шёлк, тёмное дерево, фальшивые окна с движущимися фресками. Прошёл по коридору и в огромном зале, оказавшемся библиотекой, в кресле обнаружил молодую женщину с каштановыми волосами, одетую в лёгкое восточное платье. Она сидела с книгой в руках, такая спокойная и сосредоточенная. Гилдер не сразу узнал её. Но лицо… слишком растиражированное в прессе… Гермиона Грейнджер. Гилдер замер. Она подняла глаза — и книга с грохотом упала на пол. Секунда. Две. Три. Гермиона не планировала бежать. Она не звала на помощь. Она привыкла к этой клетке — к её шёлковым стенам, к запаху старого камня, к ритму, в котором боль и наслаждение сплелись в неразрывный узел. Привыкла к нему. К его холоду. К его голоду. К тому, как собственное тело предательски откликается на каждое прикосновение, как руны на руке теплеют от одной мысли о нём. Но когда в проёме возникла фигура в аврорской мантии — первая живая душа из внешнего мира за долгие месяцы, — что-то внутри неё сорвалось. Не разум — инстинкт. Тот самый, что когда-то заставлял её выживать в лесу, сражаться с Пожирателями, искать выход из безвыходных ситуаций. Она не думала. Она просто бросилась к нему. — Как вы тут оказались? Кто вы?.. Вы меня нашли! — её голос сорвался на шёпот, полный слёз, ужаса, какого-то обречённого отчаяния. Она вцепилась в рукав его мантии, словно он был последней надеждой в этом мире, и тут же сама испугалась собственного порыва. Что я делаю? Я же не хотела… Или хотела? Хотела, чтобы меня вытащили отсюда? Чтобы разорвали эту связь, которая с каждым днём затягивается всё туже? Она не знала. В этот момент она не знала ничего — только то, что перед ней стоит чужой человек с палочкой, который может вывести её на поверхность, к солнцу, к прежней жизни. К жизни без него. Гилдер, ошеломлённый, сжал палочку. Его разум лихорадочно работал: если она тут, в этом странном убежище, явно против своей воли, то… Малфой? Вампир? Так это всё правда. Или он просто держит её тут? Это же повышение, это же… — Мисс Грейнджер, успокойтесь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я вас выведу. Вызову подкрепление, мы… Он не договорил. Из теней в углу зала, словно соткавшись из самой тьмы, материализовался хозяин подземелья. Драко Малфой. Безмолвный и стремительный — бледный, с горящими серыми глазами, с лицом, лишённым всякого выражения, кроме холодной, смертельной ярости. — Ты в моём доме, — произнёс он, и его голос был тише шёпота, но прозвучал как удар колокола в гробовой тишине. Гилдер вскинул палочку. В его голове мелькнула единственная мысль: прикончить ублюдка на месте. Никаких допросов, никакого суда. Мир скажет спасибо. — Ступефай! Красный луч сорвался с кончика, но Драко уже двигался — с той нечеловеческой, хищной скоростью, которую давало ему проклятие. Он ушёл в сторону, размываясь в воздухе, и ответил своим заклинанием — тёмным, незнакомым снопом чёрных игл, которые пронзили мантию аврора, прежде чем тот успел выставить щит. Гилдер упал. Без крика, без стона — просто рухнул на каменный пол, и его палочка, выпав из ослабевших пальцев, покатилась к ногам Гермионы. «Мерлин. Что это было? Какая-то вариация Авады?» — отстранённо подумала она. Тишина. Девушка смотрела на тело. На неподвижную грудь. На остекленевшие глаза. На чёрные иглы, всё ещё торчащие из мантии. Человек, который пришёл её спасти, лежал мёртвым у её ног. А она… она не чувствовала ничего, кроме ледяной, парализующей пустоты. Ни горя, ни облегчения. Только пустоту. — Ты… — её голос был чужим, сдавленным. — Ты убил его. Он был невиновен! Он пришёл спасти меня! Он был аврором, он просто… — Невиновен? — Драко резко повернулся к ней, и в его глазах полыхнуло то самое пламя, которое она так хорошо знала. — Он вошёл в мой дом без приглашения, без ордера, без предупреждения. Направил на меня палочку. Собирался меня либо убить, либо упечь в Азкабан, где я сгнию заживо, если вообще доживу до суда. Это называется самооборона, Грейнджер. Или ты считаешь, что я должен был покорно подставить шею и надеяться на милость твоих друзей? — Он не собирался тебя убивать! Он хотел меня спасти! — А я должен был рискнуть? — он рывком указал на тело, и его голос сорвался на крик. — Его жизнь или моя. Я сделал свой выбор. И ты… — он осёкся, глядя на неё, и в его глазах мелькнуло что-то ещё — боль? Разочарование? — Ты бросилась к нему. Ты просила его спасти тебя. От меня. — Я ничего такого не… — Гермиона замерла. Слова застряли в горле. Она хотела сказать: «Я просто хотела на свободу». Хотела сказать: «Я не знала, что он умрёт». Хотела сказать: «Я не хотела, чтобы ты пострадал». Но всё это было ложью. Она не знала, чего хотела. Бросилась к аврору, потому что он был дверью наружу. Но когда эта дверь захлопнулась, когда Драко убил его, защищая себя — и, возможно, её, — она не могла выдавить из себя ни слова протеста. Потому что часть её — та самая, тёмная, отравленная его кровью и его прикосновениями — не хотела, чтобы он умирал. Не хотела, чтобы его забирали. Не хотела возвращаться в мир, где его нет. И это осознание ударило сильнее, чем вид мёртвого аврора. Она молчала, глядя на тело человека, который пришёл её спасти и погиб из-за этого. Из-за неё. Из-за того, что она не смогла выбрать. Драко оттолкнул её — не грубо, но решительно — и принялся лихорадочно проверять защиту. Пальцы скользили по стенам, выискивая разрыв, брешь, ту самую трещину, через которую просочился Гилдер. Он бормотал заклинания, одно за другим, восстанавливая контуры иллюзий, запечатывая прорехи. Гермиона стояла, обхватив себя руками, и смотрела то на него, то на тело. В голове билась одна мысль: «Он убил человека. Из-за меня? Ради себя? Какая теперь разница?» Она медленно опустилась на пол, прижавшись спиной к холодному камню, и закрыла глаза. Руны на предплечье молчали — ни тепла, ни пульсации. Только глухая, давящая пустота.