Гемофаг

Он проснулся первым. Это было странно — обычно она просыпалась раньше, вырываемая из сна то кошмаром, то привычной тревогой, то собственным телом, требовавшим его присутствия. Но сегодня утро принадлежало ему. Магический свет ещё не начал разгораться, имитируя рассвет, и комната тонула в густом, сизом полумраке. Драко лежал на спине, чувствуя тяжесть её головы на своём плече и тепло её дыхания на коже груди. За месяцы, проведённые в этой подземной гробнице, он успел забыть, что такое настоящее тепло, — собственное тело давно стало ледяным, а магические светильники грели ровно настолько, чтобы не дать застыть окончательно. Но она… она была тёплой. Всегда. Даже когда засыпала в слезах после его укусов, даже когда дрожала от холода подземелья, от неё исходило это живое, упрямое тепло, которое он пил вместе с кровью и никак не мог насытиться. Драко вдохнул. Медленно, глубоко, позволяя запаху заполнить лёгкие, осесть на языке, проникнуть в каждую клетку его проклятого тела. Она пахла сном — тёплым, беззащитным, чуть влажным от испарины. Пахла собой: неповторимой смесью магии, каких-то цветочных ароматов сада в Мэноре, которые Поппи добавляла в Очищающее заклинание, когда приводила в порядок одежду, и чего-то ещё, чему он так и не нашёл названия. И под всем этим — едва уловимый, но уже знакомый до дрожи аромат её возбуждения. Она ещё не проснулась, её разум ещё блуждал где-то в лабиринтах сновидений, но тело уже знало. Тело всегда знало. Его рука, лежавшая на её талии, двинулась сама — вниз, по изгибу бедра, по тёплой, гладкой коже. Она была мягкой. Податливой. Его. Пальцы скользнули между её ног, и он почувствовал влагу — густую, горячую, готовую. Она всегда была готова для него. Даже во сне. Проклятие внутри него шевельнулось, просыпаясь. Оно узнавало её. Требовало. Не просто крови — обладания. Полного, безраздельного, животного. Драко чувствовал, как собственное тело откликается: мышцы напрягаются, клыки чуть удлиняются, задевая нижнюю губу, член твердеет, прижимаясь к её бедру. Он больше не был человеком в эти моменты. Он был хищником, который нашёл свою самку, свою территорию, свой смысл. Девушка зашевелилась, почувствовав его прикосновение. Ресницы дрогнули, с губ сорвался тихий, сонный вздох — не протеста, а узнавания. Она не открыла глаз, но её бёдра чуть раздвинулись, приглашая, и это движение — такое простое, такое доверчивое — отозвалось в нём волной тёмного, собственнического удовлетворения. Он не стал ждать. Не стал спрашивать. Просто перевернул её на живот, приподнял бёдра и вошёл — одним глубоким, властным движением, от которого её тело выгнулось, а из горла вырвался первый, ещё сонный, но уже полный наслаждения стон. Моя. Мысль была простой. Ясной. Лишённой всех тех сложных, противоречивых наслоений, которые приносил с собой день. Сейчас, в этом полумраке, в этом тепле, в этом влажном, жадном соитии, не было места сомнениям. Она была его. Её тело принимало его с готовностью, которая не могла быть притворной, — раскрывалось, обволакивало, сжималось в такт его движениям. Её запах сводил с ума: страх и возбуждение, сонная нежность и животная страсть — всё смешалось в один пьянящий коктейль, который он пил не только кровью, но и каждым вдохом, каждым прикосновением, каждым звуком, срывавшимся с её губ. Он не думал о том, заслуживает ли этого. Не думал о том, что будет дальше. Просто брал — и она отдавала. И в эти минуты, когда мир сужался до ритма их тел и биения их сердец, он был почти счастлив. Счастье. Странное слово для того, кто вырос в Малфой-Мэноре. У него было всё: богатство, власть, имя, перед которым склонялись. Удовольствия — изысканные, дорогие, доступные по первому требованию. Он мог получить что угодно и кого угодно, и пользовался этим без зазрения совести. Но счастье… Счастье не покупалось за галлеоны. Счастье не приносили слуги и не обеспечивали связи отца. Это нечто многослойное, многоступенчатое, берущееся, казалось бы, из ниоткуда. Драко так хотел верить, что она хочет его. Не из-за токсинов, которые его слюна впрыскивала в её кровь. Не из-за плена, сломавшего её волю. А потому что в ней, где-то глубоко, под слоями ненависти, страха и моральных принципов, жило то же тёмное, голодное, что и в нём. Потому что она чувствовала эту связь так же остро, как и он. Потому что её руны, ползучая часть проклятия, перекинувшаяся на неё, вспыхивали теплом от его прикосновений. Он укусил её — не для того, чтобы накормить проклятие, а потому что не мог иначе. Потому что вкус её крови на языке был последним, завершающим штрихом этого обладания. Грейнджер вскрикнула, но не от боли — от экстаза, который он чувствовал так же ясно, как свой собственный. Их связь пульсировала между ними, живая, нерушимая, и в этот момент он готов был поклясться, что знает каждую её мысль, каждое ощущение, каждую волну наслаждения, прокатывающуюся по её телу. Когда всё закончилось, он не рухнул на неё, как бывало раньше — опустошённый, выжатый, с чувством выполненного долга перед собственным телом. Замер внутри неё, всё ещё пульсируя, всё ещё чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг в последних, затихающих спазмах, и мир вокруг перестал существовать. Секса у него было много. Разного. С чистокровными наследницами, которые смотрели на него с обожанием и расчётом. С девушками из менее знатных семей, готовыми на всё ради внимания наследника Малфоев. С теми, чьих имён он даже не запоминал, — случайные связи после вечеринок, в тёмных углах клубов, в гостиничных номерах, где он оставлял деньги на тумбочке и уходил, не оборачиваясь. Это было частью жизни — такой же естественной, как дорогой виски, как полёты на метле, как презрительная усмешка в адрес тех, кто стоял ниже. Удовольствие. Разрядка. Способ утвердить свою власть, свою желанность, своё право брать то, что хочется. Иногда — просто способ развеять скуку, которая накатывала в перерывах между более важными занятиями. Между тем, чтобы быть наследником своей фамилии. С Грейнджер всё было пугающе иначе. Он не планировал этого, но получалось так, что Драко не просто утверждал власть — терял её, растворялся в ней, позволял ей быть сверху, быть главной, быть равной. И когда оргазм накрывал его — не резкой вспышкой, как раньше, а глубокой, тягучей волной, поднимающейся откуда-то из самого нутра, — он чувствовал не просто физическое удовлетворение. Чувствовал связь. Живую, пульсирующую, почти осязаемую нить, протянутую между ними — от его сердца к её, от её рун к его проклятию. В этот раз было иначе даже по сравнению с их предыдущими разами. Возможно, потому что она была такая сонная, такая тёплая, такая беззащитно-открытая. Возможно, потому что он впервые за долгое время позволил себе не думать о том, что будет дальше. Его семя наполняло её, горячее, живое — то немногое, что в нём ещё оставалось по-настоящему тёплым, — и он чувствовал, как это тепло расходится по её телу, смешивается с её собственным, становится частью её. Он не просто кончил. Отдал ей что-то большее, чем сперму. Что-то, чему не было названия в человеческом языке, но что его проклятая, искажённая суть понимала без слов: метка, принадлежность, продолжение себя в ней. Выходить из неё не хотелось. Хотел остаться так — внутри, в тепле, в безопасности, в этом странном, пугающем подобии счастья. Его лоб прижался к её затылку, дыхание — рваное, хриплое — оседало на её влажной коже, и он чувствовал, как её сердце, всё ещё бешено колотящееся после оргазма, постепенно замедляется, подстраиваясь под ритм его собственного — редкого, слабого, но в этот момент почти живого. Грейнджер не шевелилась. Только пальцы её руки, той, на которой багровели руны, накрыли его ладонь, лежащую на её животе, и слабо сжали. Он закрыл глаза. В прежней жизни он после секса вставал, одевался, бросал какую-то банальность или просто уходил. Ему не хотелось оставаться. Ему не хотелось продлевать момент. Сейчас он не мог заставить себя пошевелиться. Словно если он выйдет из неё, разорвёт этот контакт — что-то непоправимо сломается. Проклятие внутри него молчало. Абсолютно, сыто, умиротворённо. Оно получило что хотело: кровь, обладание, подтверждение связи. Но Драко знал — дело было не только в проклятии. Дело было в ней. В том, как она отдавалась. В том, как её тело принимало его с жадностью, которая не могла быть притворной. В том, как она смотрела на него после — без ужаса, без отвращения, с чем-то, что он опасался назвать, но чем внезапно дорожил. Она хочет меня. Не из-за токсинов. Не из-за плена. Она хочет. Малфой цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Потому что если это было правдой — тогда у него было что-то настоящее. Что-то, что стоило защищать. Что-то, ради чего стоило жить. Свет в комнате начал медленно разгораться, и Драко смотрел, как золотистые блики ложатся на её плечи, на спутанные каштановые волосы, на всё ещё подрагивающие бёдра. Она была красива. Не той холодной, отточенной красотой, которую ценили в его кругу, а живой, настоящей, несовершенной и оттого ещё более желанной. Провёл пальцами по её позвоночнику — от шеи до копчика, — и она вздрогнула, но не отстранилась. Прижалась крепче. — Доброе утро. Собственный голос показался ему чужим — слишком мягким, слишком… человеческим. Грейнджер прошептала что-то в ответ, и в её голосе была такая размякшая, разливающаяся нежность, что у него сжалось сердце. Ему не хотелось этого лишаться. *** День тёк медленно, как мёд с ложки. Завтрак в маленькой нише у библиотеки. Она ела свежий хлеб с инжирным джемом, запивая травяным чаем, и рассказывала о книге, которую читала накануне, — что-то о древних рунах и их связи с лунными циклами. Драко не вслушивался в слова. Он смотрел на её губы, на то, как она облизывает пальцы, испачканные джемом, на то, как солнечные зайчики от магических светильников играют в её волосах. Завораживающе. Потом была ванна. Поппи снова расстаралась, кажется, домовиха была счастлива произошедшим в их отношениях изменениям, — вода благоухала лавандой и чем-то цитрусовым, пар поднимался к сводчатому потолку, и в этом влажном, тёплом мареве они снова были только вдвоём. Он мыл её — медленно, тщательно, с каким-то почти религиозным благоговением. Её плечи, спина, грудь, живот, бёдра — каждое прикосновение было не просто гигиеной, а ритуалом. Подтверждением: ты моя, я забочусь о тебе, ты в безопасности. Она отвечала тем же. Её пальцы скользили по его коже, и он закрывал глаза, позволяя себе просто чувствовать. Её прикосновения были тёплыми — единственное тепло в его ледяной жизни, — и он впитывал его, как сухая земля впитывает дождь. — О чём ты думаешь? — спросила она, и её голос прозвучал приглушённо, почти интимно. — Ни о чём конкретном, — ответил он честно. Слишком честно. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. — Мне просто нравится, что ты это делаешь. Ну ещё, может быть, мне хочется застрять в этом моменте. И послать будущее на хрен. Девушка замерла, и Драко почувствовал, как её пальцы напряглись на его плече. — Ритуал, — сказала она тихо. — Мне кажется, что ты как будто… затягиваешь с ним. Ты… ты боишься? Боюсь. Пожалуй. Но не того, о чём она думала. Не боли, не смерти, не провала. Того, что будет после. Когда ритуал завершится, он должен будет её отпустить. Так, как обещал себе. Так, как было правильно. — Нет, — ложь вышла легко, потому что была смешана с правдой. — Просто хочу убедиться, что всё готово. Ошибка может стоить жизни нам обоим. Гермиона серьёзно кивнула, принимая это объяснение. А он смотрел на неё и думал о том, что жизнь без неё — даже если ритуал удастся, даже если проклятие будет заперто, даже если мать будет в безопасности — станет ещё более серой. Остаток жизни. Хорошо, что там потерпеть немного. Они работали в библиотеке почти до самого вечера. Гермиона с головой ушла в манускрипты, делая пометки, сверяя символы, выстраивая схемы. Драко наблюдал за ней — за тем, как она хмурится, покусывая губу, как её пальцы пробегают по строкам древних текстов с той же уверенностью, с какой когда-то листали учебники в библиотеке Хогвартса. В такие моменты она была в своей стихии. Не пленница, не жертва, не женщина, запутавшаяся в тёмной, болезненной связи. Она была Гермионой Грейнджер — той самой, что расшифровывала загадки, взламывала защиты, находила выход там, где его не видел никто. Той, что отказывалась сдаваться, даже когда мир вокруг рушился. Драко смотрел на неё и знал, что каждое её усилие приближает их к моменту, когда он должен будет её потерять. Проклятие внутри него ворочалось, недовольное. Оно чувствовало его тревогу, страх, тоску. Оно нашёптывало: не отпускай, удержи, она твоя, ты имеешь право. И Драко не знал, где заканчивается голос проклятия и начинается собственный. Он был эгоистом. Всегда был. Вырос с уверенностью, что мир должен вращаться вокруг него, что его желания — закон, а чужие чувства — досадная помеха. Точнее — его в этом усиленно убеждали. Война, падение семьи, проклятие — всё это заставило его повзрослеть, но не изменило его сути. Он по-прежнему хотел получать то, что хотел. А хотел он её. Но знал — той частью себя, которая ещё оставалась человеком, — что удерживать её против воли, обрекать на жизнь в подземной клетке, на роль вечного донора, на медленное угасание рядом с ним — это не то, чего бы ему хотелось. И Драко старался теперь как можно чаще не делать того, что ему не хотелось делать. Но он откладывал ритуал. Цеплялся за каждый день, каждый час, каждую минуту, проведённую с ней. И понимал — чем дольше остаётся рядом с ней, тем больше запутывается в этой больной связи. Обоим будет больнее, когда она разорвётся. *** Магический свет начал меркнуть, обозначая вступавший в свои права вечер, имитируя закат, и в библиотеке сгустились тени. Гермиона зажгла свечу на столе, и её дрожащее пламя отбрасывало причудливые блики на стены. Драко стоял у фальшивого окна, глядя на нарисованный сад Малфой-Мэнора, когда почувствовал это. Не мысль, не предчувствие — физическое ощущение. Чужое присутствие. Вторжение. Проклятие внутри него взревело. Не словами — инстинктом. Древним, животным, безошибочным. Чужак. На моей территории. Рядом с моей самкой. Опасность. Не думал. Не анализировал. Не взвешивал моральные дилеммы. Тело двигалось само, ведомое чем-то более древним, чем разум, — инстинктом хищника, защищающего своё логово. Он растворился в тенях, стал частью тьмы, из которой когда-то был соткан. Аврора он увидел раньше, чем тот успел заметить его. Молодой, самоуверенный, с палочкой наизготовку. Стоял в дверях библиотеки, глядя на Гермиону, и в его глазах Драко прочитал всё, что нужно было знать: враг, угроза, тот, кто пришёл отнять. Гермиона бросилась к нему. Это было как удар под дых. Бросилась к чужаку, вцепилась в его мантию. Что она говорила? Драко видел, как шевелятся её губы, пока кровь шарашила по вискам. Умоляла спасти её? От него? От Драко? Того, кому она только этим утром отдавалась с такой готовностью, с такими громкими стонами, с таким теплом. Что-то внутри него раскололось. Не сердце — не в человеческом смысле. Что-то другое. Иллюзия. Надежда. А потом аврор вскинул палочку, и думать стало некогда. Бой был коротким. Драко двигался с той скоростью, которую давало ему проклятие, — нечеловеческой, хищной, смертоносной. Он ушёл от «Ступефая», даже не заметив как, и ответил своим заклинанием — тёмным, древним, тому, которому научился не в Хогвартсе, а из книг, что приносил Блейз. Чёрные иглы пронзили мантию аврора, и тот упал, не успев даже вскрикнуть. Тишина. Драко стоял над телом, тяжело дыша, и чувствовал, как проклятие внутри него урчит — сытое, довольное. Территория защищена. Самка в безопасности. Чужак уничтожен. Человеческая часть его сознания — та, что ещё помнила уроки морали, та, что когда-то колебалась, не в силах убить Дамблдора, — сжалась в комок и замолчала. Сейчас говорил только инстинкт. И инстинкт был доволен. Салазар побери! Он усилием воли вытеснил это. С отвращением, будто отлепляя жвачку от подошвы. Он человек. Думать так… примитивно. — Ты… ты убил его. — Её голос донёсся словно сквозь толщу воды. Малфой повернулся к ней. Грейнджер стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него с ужасом. С тем самым ужасом, который вытекал из неё все эти месяцы по капле, который он забирал вместе с кровью, выстраивая их связь. Который сменился сначала ненавистью, потом — чем-то другим. И вот теперь он вернулся. Она боится меня. Снова. — Невиновен? — его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Он вошёл в мой дом без приглашения. Направил на меня палочку. Собирался меня убить или упечь в Азкабан. Это самооборона, Грейнджер. Она что-то говорила — о том, что аврор не собирался его убивать, что он пришёл спасти её, — но Драко уже не слушал. Смотрел на её лицо и видел, как рушится всё. Он действительно слишком затянул с ритуалом. Грейнджер бросилась к аврору. Она выбрала его. Она хотела уйти. Эта мысль жгла сильнее голода. Он оттолкнул её и принялся проверять защиту. Заклинания ложились на стены одно за другим, запечатывая брешь, через которую просочился чужак. Руки двигались механически, разум был пуст. Только одна мысль билась в висках: она хотела уйти. Она хотела уйти. Она хотела уйти. Когда он закончил, она всё ещё сидела на полу, обхватив себя руками, и смотрела в пустоту. Драко не подошёл к ней. Не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел, чувствуя, как внутри разрастается ледяная, бездонная пустота. А потом появилась Поппи. Эльфийка возникла из ниоткуда, как всегда, — бесшумно, с подносом в дрожащих руках. Её огромные глаза были полны ужаса, но она старательно отводила взгляд от тела, лежащего у стены. Будто его и не было. Не лезть в дела хозяев. Служить преданно. — Мастер Драко… — пропищала она, протягивая ему свиток пергамента, перевязанный чёрной лентой. — Это пришло… Поппи не знает как. Оно просто появилось в камине. Поппи подумала, мастер должен знать. В неработающем камине. Блядь. Драко взял свиток. Лента упала сама, едва его пальцы коснулись её. Он развернул пергамент и пробежал глазами по строкам, выведенным острым, летящим почерком. «Малфой. Мы знаем, что ты жив. Мы знаем, что с тобой сделал Тёмный Лорд. Мы знаем, кто тебя кормит. Ты не один. Таких, как ты, много. Мы собираемся в последнюю ночь убывающей луны. Координаты прилагаются. Приходи. Или мы придём к тебе сами». Подписи не было. Только символ — змея, кусающая собственный хвост, вписанная в круг из рун. Драко смотрел на пергамент, и ледяная пустота внутри него сменялась чем-то новым. Не страхом. Не надеждой. Мрачным, холодным любопытством. Такие, как он. Выжившие Пожиратели, отмеченные посмертными «подарками» Тёмного Лорда. Они знали о нём. Они нашли его. И теперь у него был выбор: пойти к ним или ждать, пока они придут сами. Перевёл взгляд на Гермиону — всё ещё сидящую на полу, потерянную, раздавленную. На тело аврора, которое нужно было как-то спрятать. На стены своего убежища, которые больше не были надёжными. Отпускать её сейчас было нельзя. Не потому, что он эгоист. Не потому, что проклятие требовало её крови. А потому, что где-то там, за пределами этой гробницы, были те, кто знал о ней. Те, кто мог прийти за ней так же, как пришёл этот аврор. И он должен был защитить её — любой ценой. Даже если она сама этого не хотела. Даже если она его ненавидела. Он сжал пергамент в кулаке и посмотрел в темноту за фальшивым окном. Последняя ночь убывающей луны. У него оставалось четыре дня.