Гемофаг

Малфой не спал. Лежал в темноте, прислушиваясь к её дыханию — ровному, глубокому, — и прокручивал в голове одни и те же мысли. Четыре дня. Четыре дня до последней ночи убывающей луны. Четыре дня до встречи с теми, кто, возможно, знал о его проклятии больше, чем он сам. Или кто просто хотел использовать его в своих целях. Но это было не главное. Главное — убежище перестало быть убежищем. Этот мёртвый хрен как-то нашёл брешь. Один аврор. Случайно? Или по собственной инициативе? А сколько ещё таких? Что, если он успел послать сигнал? Что, если за ним уже идут? Драко сел на кровати, откинув одеяло. Гермиона пошевелилась во сне, но не проснулась. Он смотрел на неё — на рассыпавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы, на тени от ресниц на бледных щеках, — и чувствовал, как внутри сворачивается тугой, ледяной узел. Грейнджер снова легла с ним. Не потому, что хотела, — связь, пульсирующая между ними, не оставляла выбора. Без его присутствия она не могла заснуть, металась, просыпалась с криками, и, в конце концов, после нескольких часов бесплодных попыток, молча пришла в его комнату. Легла на самый край кровати, отвернувшись к стене, натянув одеяло до подбородка. Он не пытался её обнять. Не придвинулся ближе. Просто лежал на своей половине, глядя в потолок, и чувствовал расстояние между ними — каких-то полметра, но сейчас оно казалось непреодолимее, чем пустыня, оставшаяся за стенами убежища. Её спина, напряжённая, прямая, говорила больше любых слов. Я здесь, потому что иначе не могу. Но не прикасайся ко мне. Он и не прикасался. Не имел права. После того, что случилось в библиотеке, после того, как она бросилась к аврору, умоляя спасти её от него, — что он мог ей дать? Утешение? Защиту? Она не хотела ни того, ни другого. Грейнджер хотела свободы. От него. И всё же она была здесь. Рядом. Тёплая, живая, пахнущая лавандой и собой. Его проклятие тянулось к ней, требовало близости, обладания, но он давил его — глубже, в самый тёмный угол сознания. Он не заслужил её тепла. Не сегодня. Возможно, никогда. Вынужденное присутствие. Не близость — просто физическое нахождение в одном пространстве. Достаточное, чтобы связь не рвала её изнутри, но недостаточное, чтобы он мог забыть о том, что между ними теперь лежит труп человека, которого он убил, защищая свою территорию. И её — от самой себя. Эта связь должна рассыпаться. Исчезнуть. Вот только — когда? Когда он замкнёт проклятие на себе? Перестанет пить её кровь? Или… умрёт? Она хотела уйти. Бросилась к аврору, умоляла спасти её. От него. Эта мысль всё ещё жгла, хотя он старательно загонял её глубже, за ледяную броню, которую выстраивал годами. У него не было права обижаться. Он похитил её. Сделал своей пленницей. Пил её кровь. Трахал её, не спрашивая согласия, пока она не начала отвечать. С какой стати ей хотеть остаться? И всё же.… Всё же где-то глубоко, в той части его существа, что ещё не окончательно омертвела, он надеялся. Что она чувствует то же, что и он. Что их связь — не просто побочный эффект проклятия и токсинов. Что она выбирает его. Проклятье. Очередное. Он цеплял их легко, как ребёнок простуду. Он встал и начал собираться. Поппи появилась, едва он мысленно позвал её, — взъерошенная, с подносом в дрожащих руках, хотя он ничего не заказывал. Эльфийка чувствовала его состояние лучше, чем он сам. — Мастер Драко… — пропищала она, и её огромные глаза наполнились тревогой. — Что-то случилось? — Мы уходим, — отрезал он. — Собери самое необходимое. Еду, зелья, деньги. Всё, что может пригодиться в дороге. У тебя час. Поппи исчезла с тихим хлопком, не задавая лишних вопросов. Драко подошёл к столу и развернул карту — старую, пожелтевшую, с пометками, сделанными ещё его отцом. Каир. Оживлённый, шумный, полный магических и магловских следов, в которых можно затеряться. Аппарировать прямо из убежища на большое расстояние было самоубийством — магический след гемофага, усиленный проклятием, засёк бы любой мало-мальски грамотный аврор. Но из города, из гущи чужих магических эманаций, можно было уйти незаметно. Он провёл пальцем по карте, прикидывая маршрут. Пустыня. Потом город. Потом — «Сердце Пустыни». Артефакт, который он использовал для похищения Гермионы, работал в обе стороны. Если скормить ему координаты, он выбросит их в нужной точке. В Норвегии. На заброшенном рыбном заводе, о котором не знал никто, кроме горстки выживших Пожирателей. Четыре дня. Они проведут их там, в безопасности. А потом — встреча. Драко не знал, что будет после. Не знал, зачем ему вообще эти Пожиратели. Но где-то глубоко, под слоями цинизма и усталости, теплилась слабая, отчаянная надежда: возможно, они знают что-то, чего не знает он. Возможно, есть другой выход. Возможно, ему не придётся умирать. Но это ведь не те люди, на которых стоит полагаться. Которым можно хоть сколько-то доверять. Их слово не стоит ломаного кната. Но, возможно, он просто хотел отсрочить момент, когда должен будет отпустить её. Отличный план, Малфой. Просто блестящий. Внутренний голос — скрипучий, язвительный, до отвращения знакомый — ввинтился в мысли, как заноза. Драко замер, не донеся рубашку до плеч. Притащить героиню войны, лучшую подругу Поттера, прямиком в логово выживших Пожирателей. Что может пойти не так? Малфой не знал, кому принадлежал этот голос. Ему самому? Гемофагу, поселившемуся внутри и пожиравшему его человечность? Или он просто сходил с ума — медленно, незаметно, день за днём, в этой подземной гробнице, где единственным якорем в реальности была она? Ответа не было. Но голос звучал всё чаще, и игнорировать его становилось всё труднее. Они её ненавидят, — продолжал голос, смакуя каждое слово. — Ненавидят даже больше, чем Поттера. Поттер — просто мальчишка, которому повезло. Икона для толпы. А она… её ум, её въедливость, её способность разобрать любую магическую конструкцию до винтика — вот что их пугает. Они уважают её ровно настолько, чтобы желать ей смерти. Ты же понимаешь, что с ней сделают, если узнают, что ты притащил её с собой? Что она — твой корм? Драко сжал кулаки. Рубашка, которую он так и не надел, скомкалась в пальцах. Они используют её против тебя. Или просто убьют, чтобы насолить. А может, сделают что похуже — ты же знаешь, на что способны эти люди. Были способны. А кем они стали после проклятий Тёмного Лорда.… По себе ведь знаешь, доброты такая дрянь точно не добавит. Что бы там у них ни было. — Заткнись, — прошептал он одними губами, но голос и не думал затихать. И что ты ей скажешь? «Милая, я тут сбегаю на встречу с бывшими коллегами, а ты посиди в сыром ангаре с эльфийкой, ладно?» Она тебе не верная собачонка. Она Гермиона Грейнджер. Она найдёт способ сбежать, или умереть, пытаясь, или — что ещё хуже — пойдёт за тобой следом. И тогда ты её не защитишь. Он опустился на край кровати, глядя в пустоту. Гермиона за его спиной снова пошевелилась во сне, что-то пробормотала — кажется, его имя, — и затихла. Милая. Салазар побери, что за цирк! Представить эту блевотно-мирную картину в пасторальной рамочке. В центре которой они с Грейнджер пьют полуденный чай, держа в руках чашки — редчайший фарфор, которому два века. И он обращается к ней… нет. У их истории не будет продолжения. Такого точно не будет. Их истории вообще не могло быть. Это проклятая магия Тёмного Лорда буквально распарывала полотна их судеб, сшивая лоскутное чёрте что! Он не возьмёт её с собой на встречу. Оставит под защитой Поппи и всех охранных чар, которые успеет наложить. В новом убежище. Пойдёт один. Разведает, что это за сборище, чего они хотят и, главное, что знают о проклятии. А потом вернётся. Если вернётся. А если не вернёшься? — снова подал голос внутренний мучитель, и на этот раз в нём не было язвительности. Только холодная, беспощадная логика. — Она останется одна. Без тебя. Опять в чужой стране, без палочки, без связи с внешним миром. Связь, конечно, будет требовать твоего присутствия — она не сможет нормально спать, есть, существовать. Но, может, без тебя она хотя бы перестанет ненавидеть себя за то, что чувствует? Драко закрыл глаза. Просто оставить Поппи инструкции на случай… на всякий случай. Просто очередной виток его эгоизма, замаскированный под заботу. Но одно знал точно: рисковать ею не станет. Даже если Грейнджер его ненавидит. Даже если мечтает сбежать при первой возможности. Пока он жив, она будет в безопасности — настолько, насколько это вообще возможно рядом с ним. А дальше… дальше будь что будет. Когда магический свет начал разгораться, имитируя рассвет, Драко всё же разбудил Гермиону. Девушка села на кровати, сонная, взъерошенная, и уставилась на него непонимающим взглядом. На ней была та самая ночная рубашка, которую Поппи принесла ещё в первые недели заточения, — простая, из мягкого, много раз стиранного хлопка, с кружевной тесьмой по вороту, которая от времени и частых пробуждений в поту слегка пожелтела и местами надорвалась. Но девушка наотрез отказывалась менять этот «позор приличной домовой эльфийке», по определению той же эльфийки, на что-то другое. Тонкие бретельки сползли с одного плеча, обнажая ключицу и бледную кожу с россыпью едва заметных веснушек — тех, что проступали только при магическом свете, имитирующем утро, и исчезали в полумраке. Рукав задрался, открывая предплечье с багровыми рунами — сейчас, после сна, они были тусклыми, почти спящими, но Драко знал: стоит ему прикоснуться, и они вспыхнут теплом. Он смотрел на неё и замечал то, что не замечал раньше — или не позволял себе замечать. Её лицо, освобождённое от дневного напряжения, было совсем юным, почти детским. Припухшие ото сна веки, ресницы — светлее, чем казались при ярком свете, с золотистыми кончиками. На щеке — розоватый след от складки подушки, который медленно бледнел. Губы чуть потрескались в уголках — вечная привычка облизывать их, когда нервничает или сосредоточенно читает. А на указательном пальце правой руки, которым она перелистывала страницы, ноготь был обгрызен почти до мяса — старая магловская привычка, от которой она, видимо, так и не избавилась. Рядом, на среднем пальце, чернело крошечное чернильное пятно — въевшееся, несмываемое, память о бесконечных пометках в манускриптах. Всё это — несовершенства, мелкие изъяны, которые любой другой счёл бы некрасивыми или не стоящими внимания, — сейчас казались ему щемяще-милыми. Потому что они были её. Настоящей. Живой. Женщины, которая спала в его постели, пахла лавандой и обкладывалась старыми книгами, и чьё присутствие было единственным, что удерживало его на грани человечности. Её взгляд постепенно прояснялся, сонная пелена спадала, уступая место узнаванию — и тому самому, колючему, настороженному выражению, которое поселилось в её глазах после убийства. — Мы уходим, — сказал он, протягивая ей стопку одежды. — Одевайся. У нас мало времени. — Что? Куда? Почему? — Аврор, — отрезал он, и её лицо мгновенно побледнело. — Если один нашёл брешь, могут найти и другие. Убежище больше не безопасно. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возможно, возразить, возможно, спросить о теле, которое он за ночь убрал с глаз долой, — но промолчала. Только взяла одежду и начала одеваться. Драко отвернулся. Не хотел смотреть на неё. Не сейчас. Одежда, которую он выбрал для неё, была частью старого гардероба его матери — длинное, глухое платье из плотного тёмного шёлка, с высоким воротом и рукавами до запястий, полностью скрывающее тело. Поверх — абайя, чёрная, струящаяся, с капюшоном, который бросал тень на лицо. Никакой открытой кожи. Никаких следов укусов. Никакого внимания. Себе он изменил внешность — не оборотным зельем, которое было ему отвратительно, а родовой способностью, доставшейся от дальнего родства с Блэками. Черты лица стали грубее, кожа — смуглее, волосы — тёмными, жёсткими. Он походил на местного — неприметного, сливающегося с толпой. Поппи, закутанная в крошечную накидку, семенила рядом, невидимая для посторонних глаз под маскировочными чарами. Они вышли через потайной ход, который вёл не в пустыню, а в старый, заброшенный колодец на окраине магического квартала Каира. Путь через пески был коротким, но для Гермионы, месяцами не видевшей ничего, кроме стен подземелья и одной-единственной ночи под звёздами, он стал испытанием. Песок под ногами — горячий, сыпучий, живой. Ветер, несущий запахи полыни, пыли и далёкого города. Солнце, даже сквозь плотную ткань абайи, обжигающее кожу. Она шла, спотыкаясь, хватая ртом воздух, и Драко видел, как её глаза — единственное, что оставалось открытым, — блестят от слёз. Не от боли. От избытка чувств. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она вдруг, и её голос, приглушённый тканью, прозвучал почти робко. Он не ответил. — Драко. Я спросила… — Я слышал. — Тогда почему молчишь? Малфой резко остановился и повернулся к ней. Поппи, семенившая сзади, едва не врезалась в его ноги и испуганно отскочила. — Потому что мне нечего тебе сказать, Грейнджер. Ты бросилась к аврору. Чего ты ждёшь? Что я буду делать вид, будто ничего не случилось? Она замерла, и он увидел, как её глаза расширяются за прорезью капюшона. — Я не… просто растерялась. Я не звала его. Не планировала бежать. Тот парень появился, и я… — И ты побежала к нему, — перебил он, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Вцепилась в него и умоляла спасти тебя. Ты хоть понимаешь, что он собирался сделать? Убить меня. Или сдать аврорам, чтобы меня засунули в Азкабан, где я сдохну в камере, пока твои друзья будут праздновать победу. — Он не… — Он был аврором, Грейнджер! — он почти кричал, и Поппи за его спиной тихо всхлипнула. — Думаешь, он стал бы разбираться? Думаешь, ему было бы дело до того, что я не выбирал это проклятие? До того, что я пытаюсь защитить мать? До того, что я… — он осёкся. Что я чувствую к тебе. — Ты хоть на секунду задумалась, что будет со мной, если ты уйдёшь? — закончил он уже тише, но каждое слово падало, как камень. Девушка молчала. Её плечи дрожали — не от холода, от сдерживаемых слёз. Но он не чувствовал жалости. Только глухую, выматывающую усталость и ярость, которая не находила выхода. — Ты даже не спросила, — сказал он, наконец. — Даже не попыталась понять. Ты просто бросилась к первому, кто пообещал тебе свободу. Как будто всё, что было… ничто. Он развернулся и пошёл дальше, не оглядываясь. Она последовала за ним — молча, спотыкаясь о песок. В голове звенело. Его слова — «как будто всё, что было… ничто» — засели где-то под рёбрами, тупой, ноющей занозой. Она хотела возразить. Хотела крикнуть, что это не так, что она не выбирала, что её тело среагировало раньше разума, что месяцы страха и унижений не стираются одной ночью под звёздами. Но язык не слушался. В горле пересохло. Действительно ведь бросилась к нему. К аврору. К первому живому человеку из внешнего мира, который пообещал спасение. Она сделала это, не думая. Инстинкт. Рефлекс. Годы тренировок — бороться, выживать, искать выход — сработали быстрее, чем всё, что поселилось в ней за эти месяцы. Быстрее, чем его прикосновения. Быстрее, чем странное, пугающее тепло в груди, когда он смотрел на неё без насмешки. Но почему теперь, шагая за ним по глубокому песку, она чувствовала не облегчение от того, что пыталась спастись, а стыд? Жгучий, липкий, незнакомый. Может, потому, что он был прав. Она не спросила. Не попыталась понять, что он чувствует, когда в его убежище врывается чужак с палочкой наизготовку. Она просто выбрала сторону. Сторону «света», сторону «спасения», сторону привычного мира, в котором Малфой всегда был врагом. А он… он только что убил человека. Ради себя? Ради неё? Она не знала. И от этого было ещё страшнее. Потому что где-то глубоко, в той тёмной части души, которую она так старательно прятала даже от себя, она понимала: если бы он не убил аврора, тот увёл бы её. И тогда всё закончилось бы. Подземелье, звёзды, его холодные руки, её собственная, стыдная, ненасытная жажда его присутствия — всё исчезло бы. Она вернулась бы в Лондон, к Гарри и Рону, к работе, к «нормальной» жизни. И мысль об этой «нормальной» жизни вдруг показалась ей почти такой же удушающей, как стены подземелья. Девушка споткнулась снова — на ровном месте. Песок под ногами был чужим, податливым, непривычным. Она вдруг остро, до боли, осознала, что за эти месяцы её миром стала другая среда. Каменные полы. Шёлковые простыни. Холод его кожи. А не это — бескрайнее, открытое, пугающее своей свободой пространство. Она была выдернута из клетки. И, как дикое животное, выросшее в неволе, не знала, что делать с этой свободой. Смотрела в его прямую, напряжённую спину — и не могла понять, кто он ей теперь. Тюремщик? Мучитель? Любовник? Сообщник? Все эти слова казались плоскими, картонными, неспособными вместить то, что происходило между ними. Он убил человека. А она… она всё ещё шла за ним. Не потому, что Малфой заставлял. Не потому, что боялась. А потому, что в этом чужом, огромном, звёздном мире он был единственным, что имело смысл. От этого осознания хотелось выть. Или плакать. Или упасть в песок и никогда больше не вставать. Но она продолжала идти. Спотыкаясь. Молча. За своим тюремщиком. За своим вампиром. За человеком, который только что лишил жизни другого — и, возможно, лишил её последнего шанса на спасение. И Грейнджер не знала, жалеет ли об этом. Город встретил их оглушающей какофонией. Крики торговцев, зазывающих покупателей к лоткам со специями и тканями. Звон колокольчиков на шеях верблюдов. Гул голосов, смех, плач детей, скрип тележек с фруктами. Запахи — пряный, сладкий, гнилостный, цветочный, — наслаивались друг на друга, создавая густой, почти осязаемый коктейль. Гермиона шла, вцепившись в его рукав, и он чувствовал, как она дрожит. Не от страха — от перегрузки. Месяцы в тишине подземелья, а теперь — этот взрыв звуков, красок, запахов. Её дыхание стало частым, поверхностным, и Малфой понял, что она на грани панической атаки. А потом случилось это. Звуки стихли. Не постепенно — мгновенно, будто кто-то накрыл город гигантским стеклянным колпаком. Гермиона пошатнулась, схватившись за голову, и Драко едва успел подхватить её, прежде чем она рухнула на мостовую. — Что… что это? — её голос был слабым, испуганным. — Я ничего не слышу. Драко, я ничего не слышу! Малфой выругался сквозь зубы. Побочный эффект. Слишком резкий переход от абсолютной тишины подземелья к шуму города. Её мозг, перегруженный сенсорным штормом, просто отключил слух — временно, он надеялся. — Это пройдёт, — сказал он, но она не могла его слышать. Пришлось наклониться к самому уху и повторить громче: — Это пройдёт! Держись за меня! Гермиона вцепилась в его плечо с такой силой, что ногти впились в кожу даже сквозь ткань. Он потащил её вперёд, прокладывая путь сквозь толпу, которая расступалась перед ним — то ли из-за его мрачного вида, то ли из-за женщины в чёрном, явно нуждающейся в помощи. Поппи семенила сзади, тихо подвывая от страха. Они добрались до узкого переулка, скрытого от посторонних глаз, и Драко прислонил Гермиону к стене. Её лицо под капюшоном было бледным, глаза — широко распахнутыми, испуганными. Она всё ещё ничего не слышала — он видел это по тому, как она судорожно озиралась, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Он достал из внутреннего кармана «Сердце Пустыни» — чёрный, отполированный камень, испещрённый золотыми прожилками. Артефакт был тёплым на ощупь, почти горячим, и пульсировал в такт его сердцу. — Поппи, — позвал он, и эльфийка тут же возникла рядом. — Держись за меня. Крепко. Она вцепилась в его ногу, дрожа, как осиновый лист. Драко обхватил Гермиону за талию, прижимая к себе, и активировал артефакт — крошечный серебряный диск, доставшийся ему от отца, один из немногих порталов дальнего действия, оставшихся в семейной сокровищнице. Мысленно он вложил в него не координаты завода — нет, сначала другое. Старый маяк на скалистом берегу, в нескольких милях от места встречи. О нём знали только Малфои, и то лишь по старым картам, которые он нашёл в архиве перед побегом. Безопасное, пустое, забытое место. Мир схлопнулся. Не было ни вихря, ни вспышки — только ощущение падения в бездонный колодец, где не существовало ни верха, ни низа, ни времени. Гермиона в его руках напряглась, и он почувствовал, как её беззвучный крик вибрирует где-то в груди. А потом всё закончилось. Они стояли на холодном каменном полу, в круглой комнате с высоким потолком, пропахшей солью, сыростью и запустением. Сквозь узкие окна-бойницы сочился тусклый, серый свет — здесь был день, пасмурный и промозглый. Маяк. Заброшенный, но ещё крепкий, врезанный в скалу над свинцовым морем. Гермиона пошатнулась, но устояла на ногах. Её глаза всё ещё были расширены, но в них появилось что-то новое — осмысленность. Слух возвращался. — Где… где мы? — прошептала она, озираясь. — В безопасности, — коротко ответил он, отпуская её и отходя на несколько шагов. — Пока что. Он не смотрел на неё. Не мог. Слишком много всего навалилось — убийство аврора, побег, её предательство (он всё ещё не мог думать об этом иначе), необходимость защищать её даже сейчас, когда она, возможно, мечтала оказаться где угодно, только не рядом с ним. Поппи уже деловито осматривалась, оценивая фронт работ. Драко знал: через час здесь будет относительно чисто, появится какая-то еда и, возможно, даже подобие уюта. Эльфийка умела творить чудеса из ничего. — Зачем мы тут? Что происходит, Малфой? Он повернулся к Гермионе. Её лицо всё ещё было бледным, но в глазах горел тот самый, знакомый до дрожи, аналитический огонёк. — Ты останешься здесь. С Поппи. Я должен уйти ненадолго. — Куда? — её голос прозвучал резче, чем она, кажется, хотела. — По делам, — отрезал он, уже направляясь к двери. — Не выходи наружу. Защита стоит, но лучше не рисковать. Не стал дожидаться ответа. Вышел на продуваемую ветром площадку у подножия маяка, где каменные ступени уходили вниз, к бушующему морю, и, убедившись, что его не видят, аппарировал.