Гемофаг

Бар назывался «Соль и Пепел», и название подходило ему идеально. Он прятался в подвале облезлого доходного дома на окраине Бергена — не магического квартала, а магловского, что делало его вдвойне удобным для того, кто не хотел, чтобы его нашли. Драко выбрал это место именно из-за его абсолютной, непробиваемой магловости. Никаких магических следов, никаких чар, никаких волшебников. Только люди. Обычные, шумные, предсказуемые. Министерство магии Норвегии наверняка сотрудничало с британским Авроратом, и его лицо, его приметы, его магическая сигнатура уже могли быть разосланы по каналам. Но маглы? Маглы его не искали. Маглы его не видели. Маглы были безопасны. Дверь, обитая проржавевшим железом, была почти не видна с улицы — её скрывала груда старых рыболовных сетей, провонявших тухлой сельдью и солью. Чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по крутой, скользкой лестнице, на стенах которой проступали белёсые разводы соли, въевшейся в камень за десятилетия. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахами, которые, казалось, никогда не выветривались: дешёвый алкоголь, прокисшее пиво, табачный дым, сладковатый аромат гниющих водорослей, просачивающийся сквозь щели в фундаменте. Никакой магии. Только грязь, ржавчина и человеческие пороки, самые простые. Отлично. Внутри было темно. Единственный источник света — масляные лампы, подвешенные к низкому сводчатому потолку на цепях, покрытых ржавчиной. Их пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые, дёргающиеся тени, в которых лица посетителей казались искажёнными, почти звериными. Стены из грубого, неотёсанного камня были покрыты пятнами плесени и копоти. В углах висела паутина — старая, многослойная, свисающая серыми лохмотьями. Пол — утоптанная земля, присыпанная опилками, которые давно пора было менять, они слиплись от пролитого пива и чего-то более тёмного, подозрительно напоминающего засохшую кровь. Вдоль стен стояли грубо сколоченные деревянные столы, иссечённые ножами, испещрённые выжженными сигаретами и полустёртыми надписями на норвежском. За ними сидели люди. Обычные маглы. Вот у стойки, сгорбившись над кружкой, сидел старый рыбак с лицом, изрезанным глубокими морщинами и шрамами от давних драк в портовых кабаках. Его левый глаз был мутным, затянутым бельмом, а на правой руке не хватало двух пальцев — несчастный случай с лебёдкой, не магия. Он пил медленно, глядя в одну точку, и от него пахло солью, рыбой и одиночеством. В углу, за столом, покрытым зелёным сукном, играли в карты трое мужчин в потёртых рабочих куртках. Они громко спорили на норвежском, стучали кружками по столу и смеялись хриплыми, прокуренными голосами. Никаких троллей, никаких артефактов — просто уставшие работяги, коротающие вечер за пивом. Женщина с измождённым, рано постаревшим лицом сидела в одиночестве, куря длинную тонкую сигарету и глядя в темноту за окном. На её шее висел простой серебряный крестик, а не тёмный амулет. Она не была ведьмой — просто женщиной, у которой жизнь не сложилась. Бармен — он же, по-видимому, хозяин — стоял за стойкой, протирая стаканы, как принято, самой грязной тряпкой в заведении. Это был высокий, сухощавый мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щёки. Его глаза — светло-серые, почти бесцветные — смотрели на мир с усталым, циничным равнодушием человека, который видел слишком много и уже ничему не удивлялся. Одет он был в простую серую рубаху с закатанными рукавами, открывавшими жилистые предплечья, покрытые выцветшими татуировками — старыми, бледными, явно тюремного происхождения. На поясе висел короткий нож в кожаных ножнах, но никакой палочки. Он был маглом до мозга костей — опасным, битым жизнью, но маглом. Именно поэтому Драко выбрал это место. Здесь он мог напиться, не опасаясь, что в соседнем углу сидит аврор под Оборотным зельем. *** Он сидел в самом тёмном углу, спиной к стене, и пил. Не огневиски, к которому привык в убежище, а местное пойло — мутное, обжигающее горло, отдающее торфом и чем-то химическим. Ему было всё равно. Вкуса он почти не чувствовал, а опьянение наступало медленно, неохотно, словно проклятие боролось даже с этим. Но он продолжал — стакан за стаканом, методично, упрямо, пытаясь заглушить то, что грызло изнутри. Её лицо. Её голос, когда она умоляла аврора спасти её. Её расширенные от ужаса глаза, когда он убил его. Её молчание — тяжёлое, обвиняющее, — когда они шли через пустыню. «Ты даже не спросила». Он сам не знал, чего ждал. Что она бросится к нему? Что скажет: «Я понимаю, ты защищался»? Что останется? Грейнджер никогда не осталась бы. Она была светом, а он — тьмой, и их случайное, вынужденное пересечение не могло длиться вечно. Он сам это знал. С самого начала знал. Но знание не притупляло боли. Тупой, ноющей, поселившейся где-то под рёбрами и не желавшей уходить. Поппи появилась в первый раз, когда он допивал третий стакан. Возникла из ниоткуда, прижав уши, дрожа всем телом, и пропищала: — Мастер Драко… пожалуйста, мастер Драко, пойдёмте домой. Поппи приготовила уютную комнату, там тепло и сухо, а здесь… здесь плохо. Пожалуйста… — Уходи, — бросил он, не глядя на неё. — Но мастер Драко… — Я сказал — убирайся! — он повысил голос, и эльфийка исчезла с тихим, жалобным хлопком. Он допил стакан и заказал ещё. Второй раз Поппи появилась час спустя. Он уже сбился со счёта, сколько выпил, и мир начал приятно расплываться по краям. Эльфийка принесла с собой флягу с зельем, отрезвляющим и укрепляющим, и попыталась всучить ему. — Мастер Драко, вы себя губите. Мисс тоже волнуется. Поппи видела — она ходит по маяку, смотрит на дверь. Она ждёт вас. — Она не ждёт меня, — пробормотал он, отодвигая флягу. — Она ждёт новых неприятностей, которые я могу принести. И правильно делает. Передай ей, что я не вернусь. Пусть делает что хочет. Поппи всхлипнула, но снова исчезла. В третий раз она появилась, когда за окном — узкой, зарешеченной щелью под потолком — начало темнеть. Он даже не заметил, как прошёл день. В баре прибавилось народу: какие-то мрачные типы в потёртых куртках, ещё один старик, дремлющий над кружкой, пара молодых парней, громко спорящих о чём-то у стойки. Он не обращал внимания. Мир сузился до стакана, до жжения в горле, до глухой, вязкой пустоты внутри. — Мастер Драко, — Поппи на этот раз не дрожала. Её голос звучал решительно, хотя огромные глаза были полны слёз. — Поппи больше не может смотреть, как вы себя убиваете. Поппи приведёт мисс. Она… она вас вернёт. — Не смей, — прохрипел он, вскидывая голову. — Не смей втягивать её в это. Она останется на маяке. Ты меня поняла? Но эльфийка уже исчезла. *** Гермиона сидела на подоконнике маяка, обхватив колени руками, и смотрела на серое, неспокойное море. Ветер завывал в щелях, принося запах соли и водорослей, и этот запах был чужим, резким, непохожим ни на что из её прежней жизни. Ни на пыльные коридоры Хогвартса, ни на влажную прохладу подземелья, ни даже на сухой жар пустыни. Девушка чувствовала себя потерянной. Выдернутой из одной клетки и брошенной в другую — это осточертело. Он ушёл. Не сказал куда. Не сказал, когда вернётся. Просто оставил её здесь, с Поппи и с этим бесконечным, воющим ветром. Она должна была радоваться. Он ушёл. Защита на маяке наверняка не такая непроницаемая, как в убежище. Может, она могла бы найти способ выбраться, добраться до ближайшего магического поселения, связаться с Гарри и Роном… Но Гермиона сидела и смотрела на море. И ждала. Хлопок аппарации раздался прямо в комнате. Гермиона вздрогнула и обернулась. Поппи стояла посреди круглого помещения, дрожа всем телом, и её огромные глаза были полны слёз. — Мисс! — пропищала она, бросаясь к ней. — Мисс, помогите! Мастер Драко… он в ужасном месте, он пьёт, он не слушает Поппи, он прогоняет Поппи, а там плохие люди, очень плохие, и Поппи боится, что с ним случится беда! Гермиона спустила ноги с подоконника, сердце забилось быстрее. — Где он? Что за место? — Бар, — всхлипнула эльфийка. — Грязный, тёмный, полный злых людей. Поппи пыталась его увести, но мастер Драко не слушает. Он сказал… он сказал, что не вернётся. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не вернётся. Он сказал это Поппи. Оставил её здесь и решил не возвращаться. — Мисс, — Поппи схватила её за руку своими крошечными, холодными пальчиками. — Вы должны его вернуть. Он вас послушает. Поппи знает. Только вас он слушает. — С чего ты взяла? — горько усмехнулась Гермиона. — Он меня ненавидит. Обижен из-за аврора, Поппи. Никогда меня не простит. — Он не ненавидит мисс, — прошептала эльфийка, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что Гермиона на мгновение замерла. — Поппи видит. Поппи знает. Мастер Драко… он запутался. Ему больно. И только мисс может ему помочь. Пожалуйста. Поппи умоляет. Гермиона закрыла глаза. В голове проносились обрывки — его лицо в пустыне, его голос, полный горечи: «Ты даже не спросила». Его спина, прямая, напряжённая, когда она шла за ним, спотыкаясь о песок. Его руки, холодные, но надёжные, когда он держал её во время аппарации. Она не знала, что чувствует. Всё перепуталось — страх, стыд, злость, странная, необъяснимая тяга, которую она пыталась отрицать, но которая становилась только сильнее с каждым днём. Руны тихо пульсировали, напоминая о связи. — Хорошо, — сказала она, наконец. — Я пойду. Но мне нужно одеться. Я не могу идти в этом. Она указала на своё платье — то самое, глухое, чёрное, которое он дал ей перед побегом. Поппи закивала и исчезла, чтобы через минуту появиться с охапкой одежды. — Поппи нашла это в сундуке, — пропищала она, протягивая вещи. — Больше ничего подходящего нет, мисс. Простите Поппи. Гермиона развернула одежду и уставилась на неё в немом изумлении. Короткая — очень короткая — чёрная юбка из плотной ткани. Кожаная куртка с металлическими заклёпками, явно с чужого плеча. Высокие ботинки на шнуровке, тяжёлые, грубые. И — да, чёрные чулки, тонкие, почти невесомые. — Поппи, это… — она запнулась, подбирая слова. — Это выглядит как… — Поппи знает, — эльфийка опустила глаза. — Но больше ничего нет. Мисс прекрасна в любом наряде. Ага, идеально для бара, полного отморозков. Гермиона вздохнула и начала одеваться, решив, что не будет смотреть на себя в зеркало. Через десять минут она стояла перед мутным, покрытым пятнами зеркалом в углу маяка и смотрела на незнакомку. Любопытство всё же взяло верх. Юбка едва прикрывала верхнюю треть бёдер. Куртка, расстёгнутая, открывала шею и ключицы — бледные, с едва заметными следами от его клыков. Чулки обтягивали ноги, делая их бесконечно длинными. Она выглядела как девушка из магловского панк-клуба — дерзкой, опасной, совершенно на себя не похожей. Руны на предплечье слабо пульсировали, будто чувствуя её волнение. — Идём, — сказала она Поппи, и эльфийка, схватив её за руку, аппарировала. *** Гермиона появилась в дверях, и на мгновение в баре стало тише — несколько голов повернулись в её сторону. Она была чужой. Слишком яркой, слишком холёной, слишком… не местной для этой дыры. Она нашла его взглядом в самом тёмном углу и двинулась к столу. Драко поднял голову, почувствовав её взгляд, и замер. Она видела, как он пьян. Его светлые волосы были всклокочены, спутаны, на щеках проступала светлая щетина. Рубашка расстёгнута у ворота, открывая бледную шею и ключицы. Перед ним на столе выстроилась батарея пустых стаканов. Пальцы, сжимавшие очередной стакан, дрожали. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — его голос был хриплым, но в нём звенела сталь. — Я же сказал Поппи… — Поппи волновалась, — перебила она, садясь напротив. — И я тоже. Ты ушёл и не вернулся. Я не знала, что думать. — А тебе какое дело? — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, горькой. — Ты хотела сбежать. Вот он, твой шанс. Дверь открыта. Иди. — Я пришла за тобой, — сказала она. — Мы вернёмся на маяк. Вместе. Он уставился на неё, и в его мутных глазах мелькнуло что-то — недоверие, надежда, боль. Всё сразу. — Ты невыносима, Грейнджер, — пробормотал он, наконец. — Ладно. Сиди. Но не жалуйся потом. Она не успела ответить. Его взгляд скользнул по её одежде — по короткой юбке, по чулкам, по расстёгнутой куртке, — и в нём вспыхнуло что-то ещё. Голод. Не тот, что требовал крови, а другой — тёмный, собственнический, мужской. Он смотрел на неё — на эту чёртову юбку, едва прикрывающую бёдра, на чулки, обтягивающие её ноги так, что каждая линия, каждый изгиб был виден как на ладони, на расстёгнутую куртку, под которой угадывалась грудь — без лифчика, он знал, чувствовал, — и думал только об одном. Туалет в этом баре — вонючая дыра. Кафель, покрытый многолетним налётом грязи и ржавчины. Единственная лампочка под потолком, мигающая, как в дешёвом фильме ужасов. Раковина с треснутым зеркалом, в котором её лицо будет искажено, разбито на осколки — как и она сама. Он прижал бы её к этой раковине. Животом к холодному, грязному краю. Задрал бы эту смехотворную юбку — выше, ещё выше, до самой талии, — и увидел бы то, что уже знал: чулки, тонкую полоску обнажённой кожи над ними и трусы. Чёрные. Маленькие. Бесполезные. Он не стал бы их снимать. Просто отодвинул бы влажную ткань в сторону — она уже была бы влажной, он знал, она всегда готова для него, даже когда злится, даже когда ненавидит, — и вошёл бы. Резко. Глубоко. Без подготовки, без нежности, без слов. Грейнджер вскрикнула бы — коротко, сдавленно, — и упёрлась бы ладонями в зеркало, оставляя на мутном стекле следы пальцев. Её дыхание затуманило бы поверхность, скрывая её лицо, и он был бы почти благодарен за это — потому что не хотел видеть её глаз. Не хотел знать, что она чувствует. Хотел только чувствовать сам: её жар, её влагу, её мышцы, сжимающиеся вокруг него. Он трахал бы её быстро, жёстко, без ритма — просто брал, как зверь, как монстр, которым он себя чувствовал. Её стоны отражались бы от грязных стен, смешиваясь со звуком его дыхания, с влажными шлепками их тел, с дребезжанием треснутого зеркала, в которое она упиралась. Он не стал бы растягивать. Не стал бы ждать её оргазма. Просто брал бы своё — яростно, жадно, до темноты в глазах, — пока не кончил бы в неё, глухо застонав ей в затылок. И потом, всё ещё внутри, всё ещё дрожа, прижался бы лбом к её плечу и закрыл глаза. Она пахла бы им. Собой. Сексом. Стыдом. И он ненавидел бы себя за это. Но не так сильно, как хотел бы повторить. Он моргнул. Видение рассеялось, оставив только тяжесть в паху и сухость во рту. — Зря ты так вырядилась, — пробормотал он вслух. — Надеюсь, хоть трусы надела в этот раз? В таком прикиде хочется затащить тебя в туалет и выебать прямо в грязной кабинке. Её щёки вспыхнули. Но она не отвернулась. — У тебя есть местные деньги? — спросила она, когда пауза затянулась. Он нахмурился, похлопал себя по карманам и выругался. — Забыл. — Забыл? — она уставилась на него в изумлении. — Ты пришёл в бар, заказал выпивку и забыл взять деньги? Чем ты собирался расплачиваться с тем жутким барменом? Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, пугающее. Рука дёрнулась к бедру, где под курткой, она знала, была палочка. — Убил бы его, — сказал он просто. — Проблема решена. Ей не нравился его взгляд, дурной, звериный. Вампир брал верх над угасающим сознанием. — Драко! — её голос дрогнул. — Ты не можешь просто… убивать людей. Это неправильно. — Неправильно? — он горько усмехнулся. — А что в моей жизни правильно, Грейнджер? Ты мне скажи. Я похитил тебя. Пью твою кровь. Трахаю тебя, не спрашивая. Убил аврора, который пришёл тебя спасти. Что из этого «правильно»? Она молчала. Он отвёл взгляд, уставившись в стакан. — Ты… никого не убивал раньше? — Ты знаешь мою историю, — спросил он тихо. — Про Дамблдора. Я не смог тогда. Ты была на суде. Ты слышала. И всё остальное — запугивание, угрозы, мелкие пакости. По степени полезности Тёмному Лорду я среди Пожирателей где-то в конце списка. Жалкий, трусливый мальчишка, который не смог убить старика и позволил сделать это другому. Но Лорд даже из могилы заставил меня замарать руки в крови. Мне кажется, что он бесконечно предоставлял бы мне выбор, пока я не сдамся. И не приму правильный. — Ты был не в себе, — горячо заговорила она, подавшись вперёд. — Это всё действие обстоятельств, это проклятие так на тебя влияет. Я могу выступить в Визенгамоте, я могу объяснить… — Ты уже выступала в Визенгамоте, — перебил он, и его голос прозвучал мерзко, с какой-то нарочитой, показной развязностью. — И защищала меня. Тогда. А теперь обстоятельства изменились, Грейнджер. Вряд ли судьи сочтут объективными показания свидетеля, которого ебёт обвиняемый. Она вздрогнула, как от пощёчины. — Не говори так. — Как? — он прищурился. — Что я ебу тебя? Разве это не так? Разве не этим мы занимаемся каждую ночь? Разве не поэтому ты всё ещё здесь, хотя могла бы сбежать? Девушка сжала губы, подавляя желание ответить резкостью. Он провоцировал её. Намеренно. Пытался сделать ей больно, чтобы она ушла, чтобы подтвердила его худшие мысли о себе. — Тебе больно, — сказала она тихо. — Поэтому ты так говоришь. Грубишь, стараешься задеть. Но я не уйду. Малфой замолчал, глядя на неё с каким-то странным, нечитаемым выражением. — Пойдём домой, — сказала она, касаясь его руки. — Пожалуйста. Поппи волнуется. Я волнуюсь. Ты напился, ты сам не свой. Пойдём на маяк. Там спокойно. Там… Руны на её предплечье вспыхнули — ярко, тепло, пульсируя в такт его сердцебиению. Он опустил взгляд на её руку, и она увидела, как что-то меняется в его лице. Алкогольная дымка рассеивалась, уступая место чему-то более глубокому, настоящему. — Ты можешь сбежать сейчас, — сказал он, и его голос прозвучал устало, без вызова. — Я отпускаю тебя. Беги в посольство, свяжись с Поттером — он будет здесь через две минуты после твоего звонка. Я не стану тебя держать. Она смотрела на него — на осунувшееся, бледное лицо, на тени под глазами, на искусанные губы, — и чувствовала, как что-то внутри неё окончательно, бесповоротно ломается. Или, наоборот, встаёт на место. — Я пришла за тобой, — повторила она. — Мы вернёмся на маяк. Вместе. Он долго молчал. Потом усмехнулся — криво, но уже без прежней горечи. — Когда отпускают, ты не бежишь. У тебя хрен поймёшь, что в голове, Грейнджер. Она улыбнулась. — Будто бы только у меня. *** Она почти уговорила его.… Почти.… К их столу, гомоня и пересмеиваясь, подошла целая компания. Их было человек шесть или семь — молодые парни, лет двадцати с небольшим, крепкие, широкоплечие, с обветренными лицами и грубыми руками. Рыбаки, докеры, работяги с местных верфей — те, кто привык к тяжёлому труду, дешёвому пиву и простым развлечениям. Они были не отвратительны — скорее, по-своему привлекательны той грубоватой, животной силой, что свойственна молодым самцам в любой стае. Светлые волосы, светлые глаза, крепкие челюсти — норвежская порода, выносливая и упрямая. Их горячность требовала выхода. Они были пьяны, но не в стельку — ровно настолько, чтобы кровь разогрелась, а кулаки зачесались. И когда они заметили Гермиону — чужую, яркую, одетую вызывающе, сидящую с каким-то бледным, мрачным типом в углу, — инстинкт сработал мгновенно. Гемофаг внутри Драко тут же вскинулся, чуя опасность. Он прекрасно понимал их нехитрые мысли и мотивы. Самка. Чужая. Рядом с самцом, который не выглядит достаточно сильным, чтобы её удержать. Их вожак — высокий, светловолосый, с нахальной ухмылкой и ярко-голубыми глазами — первым шагнул к столу и опёрся об него руками, наклоняясь к Гермионе. — Эй, красотка, — произнёс он на ломаном английском, растягивая слова — видимо, услышал часть их разговора. — Чего ты сидишь с этим? Он же даже не смотрит на тебя. Скучный. Бледный. Как мертвец. А мы — весёлые. Иди к нам. У нас пиво, музыка, и мы умеем… развлекать. Его дружки загоготали, подходя ближе, окружая стол. Их было много, и они явно чувствовали своё численное превосходство. Стая. — Сидит, бухает в одиночку, — продолжил задираться парень. — Такого смазливого мальчика бабы, поди, не интересуют. А вот мы — очень даже интересуемся. Драко медленно поднял голову. Его глаза, только что мутные от алкоголя, прояснились. В них вспыхнул тот самый, опасный, серебристый огонь. Воздух вокруг него похолодел — Гермиона почувствовала это кожей. Гемофаг. Территория. Самка. Чужаки. — Эта баба, — произнёс он, и его голос был тихим, но в нём вибрировала такая угроза, что вожак на мгновение замер, — интересует меня. Очень. А вы — нет. Так что проваливайте. Но парни не поняли. Не почувствовали. Они видели только бледного, пьяного незнакомца, который осмелился им дерзить. Вожак усмехнулся и положил руку на плечо Гермионы. — А если не отойдём? Что ты сделаешь, бледный? Позовёшь мамочку? Драко встал. Медленно, плавно, как хищник, разворачивающийся перед броском. Его тень, упавшая на стол, показалась Гермионе больше, чем должна была быть. Запах озона и металла усилился. — Убери руку, — сказал он, и в его голосе больше не было ничего человеческого. Только лёд. Только обещание. Вожак, чувствуя исходящую от него опасность, но, не желая показывать слабость перед своей стаей, убрал руку с плеча Гермионы — но отступать не стал. Вместо этого он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Драко сверху вниз. — А то что? — повторил он с вызовом. В этот момент из-за стойки вышел бармен. Он двигался неторопливо, но в его походке чувствовалась скрытая сила и уверенность человека, который привык контролировать ситуацию. Остановившись у их стола, он посмотрел на вожака — долгим, оценивающим взглядом, — потом на Драко, потом на Гермиону. — В моём заведении драк не будет, — бросил он негромко, но веско, и его голос разнёсся по бару, перекрывая гул. — Вы, — он ткнул пальцем в вожака, — идите туда, откуда пришли. Вам больше не рады в этом заведении… Вы, — палец переместился на Драко, — допивайте и уходите. Все поняли? Вожак сплюнул на пол, но под взглядом бармена стушевался. Он что-то буркнул своим дружкам по-норвежски, и они, бросая на Драко злобные взгляды, отступили к своему столу. Бармен ещё мгновение постоял, убеждаясь, что его приказ выполнен, и молча вернулся за стойку. Гермиона выдохнула. — Уходим, — немного нервно сказала она, поднимаясь. — Сейчас. Слава Мерлину, Малфой не стал спорить. Бросил на стол несколько мятых купюр — она дала ему их перед уходом, — поднялся и, пошатываясь, направился к выходу. Гермиона шла рядом, готовая подхватить его, если споткнётся. Они вышли в холодную, сырую ночь. Ветер с моря ударил в лицо, принося запах соли и свободы. На мгновение ей показалось, что всё будет хорошо. Что они доберутся до маяка, что он проспится, что утром они смогут поговорить — по-настоящему, без масок и взаимных обвинений. А потом из тени дверного проёма выступили фигуры. Гермиона подавила стон. Надо было переждать. Почему ей не пришло в голову, что те их подкараулят? Те самые. Компания парней из бара. Вожак, его дружки и ещё один — тот, что держался в тени и которого она не видела раньше. Тощий, с длинными сальными волосами и безумным, лихорадочным блеском в глазах. В его руке была палочка. Гермиона увидела это первой — тёмное дерево, знакомый изгиб, — и её сердце пропустило удар. — Малфой, — произнёс тощий, и его акцент был уже не норвежским — британским. — Драко Малфой. Я тебя узнал. Сразу, как только ты вошёл. Драко выпрямился. Хмель слетел с него мгновенно. Он был уверен, что ему нечего боятся маглов, но… Его рука скользнула к карману. — Ты обознался, — сказал он холодно. — Обознался? — тощий рассмеялся — нервно, дёргано. — Я три года проработал в норвежском Министерстве магии, пока меня не выперли эти ублюдки. У меня память на лица. Особенно на те, что висят на досках «Разыскивается». Ты — Малфой. Международный преступник. Его дружки, не понимая, что происходит, но чувствуя напряжение, отступили на шаг. Вожак переводил взгляд с тощего на Драко и обратно. — Какого чёрта, Ларс? — спросил он по-норвежски. — Что происходит? — Заткнись, — бросил тощий — Ларс. — Это мой билет обратно. Мой шанс. Они меня восстановят, когда я притащу им голову Драко Малфоя. Он вскинул палочку. — Беги, — прошептал Драко Гермионе, не глядя на неё. — Сейчас. Девушка застыла, прикованная к месту. Мозг никак не мог выдать годную стратегию выживания, она словно олень в свете фар. Действительно отупела. — Грейнджер… Первый луч — красный, Оглушающий — сорвался с палочки и понёсся к ним.