Гемофаг

Первый луч — красный, Оглушающего — сорвался с палочки и понёсся к ним. Драко среагировал раньше, чем успел подумать. Тело, натренированное годами войны и месяцами жизни в постоянной опасности, сработало само. Он рванул Гермиону в сторону, уходя с траектории заклинания, и одновременно выхватил палочку. Красный луч ударил в стену за их спинами, выбив облако каменной крошки и пыли. — Ступефай! — выкрикнул он в ответ, но заклинание вышло смазанным, неточным. Алкоголь всё ещё держал его, замедляя реакции, и Ларс легко ушёл в сторону, прикрываясь одним из своих магловских приятелей. А потом на Драко набросились остальные. Вряд ли они понимали, что происходит, и чем пуляют друг в друга Ларс и его соперник, но они чуяли угрозу. Они не были магами, но их было много, и они были пьяны, злы и чувствовали запах крови. Драко не ожидал, что придётся махать кулаками. Он отбил одного ударом локтя в челюсть, второго отшвырнул невербальным толчком, но третий — коренастый, с бычьей шеей, тот самый вожак — врезался в него всем весом, прижимая к стене. Воздух вышибло из лёгких. Палочка вылетела из пальцев и покатилась по булыжной мостовой. — Получи, ублюдок! — прохрипел парень, и в его руке блеснул нож. Драко успел перехватить его запястье, но силы были неравны. Нож медленно, неумолимо приближался к его горлу, а магл давил всем весом, скаля зубы в пьяной, безумной ухмылке. Гермиона где-то позади кричала, но её голос тонул в шуме драки и гуле крови в ушах. А потом Ларс ударил снова. Огромный противник Малфоя успел слегка отпрянуть, грязно ругаясь. На этот раз это было не Оглушающее. Тёмно-фиолетовый луч, который Драко узнал слишком поздно — проклятие, одно из тех, что использовали Пожиратели во время войны для разрывания плоти. Видимо, оно было известно и за пределами магической Британии. Уклониться Малфой не мог. Луч вонзился ему в левое плечо — чуть ниже ключицы, наискось разрывая кожу, мышцы и сухожилия. Мир взорвался болью. Острая, жгучая, рвущая. Он почувствовал, как ткань рубашки мгновенно пропиталась горячим, липким. Кровь хлынула толчками — проклятие задело крупный сосуд, и теперь алая струя стекала по груди, по руке, капала на булыжник. Пальцы, державшие запястье магла, ослабли, и нож всё-таки достиг цели — полоснул по шее сбоку. К счастью, лезвие прошло вскользь, распоров кожу от угла челюсти до середины шеи, не задев сонную артерию. Тёмная кровь смешалась с алой, заливая воротник, стекая за шиворот. Драко зарычал — низко, утробно, по-звериному. Гемофаг внутри него взревел от ярости и боли. Голод, всегда дремавший на задворках, проснулся, требуя восполнить потерю, требуя крови врагов. Он ударил магла лбом в переносицу, и тот отшатнулся, зажимая разбитое лицо. Драко рванулся вперёд, подхватывая палочку с земли, и развернулся к Ларсу, готовый убивать. И замер. Между ним и Ларсом стоял бармен. Здоровенный, сухощавый, с неизменной ссаной тряпкой в руке, он каким-то образом оказался в эпицентре драки. Его лицо не выражало ни страха, ни удивления — только всё то же усталое, циничное равнодушие, с которым он протирал стаканы. Но его рука, свободная от тряпки, сжимала биту — видимо, она всегда лежала под стойкой. — Я сказал — в моём заведении драк не будет, — произнёс он, и его голос, ровный и негромкий, странным образом перекрыл шум. — А территория вокруг моего заведения — это тоже моё заведение. Ларс, всё ещё держа палочку наизготовку, уставился на него с безумной усмешкой. — Ты не понимаешь, старик. Это не твоя драка. Это магическая дуэль. Иди, подмети там что ли…, — он нетерпеливо мотнут головой в сторону двери. Бармен не двинулся с места. — Магическая, говоришь? — он сплюнул на землю. — Двадцать лет держу этот бар. Думаешь, я не видел всякого? Думаешь, не замечал, как у некоторых гостей стаканы сами собой наполняются, а сигареты загораются без спичек? Думаешь, не догадывался, что мир устроен немного сложнее, чем пишут в газетах? Он сделал шаг вперёд, и в его голосе появилась сталь. — Мне плевать, кто вы такие и что вы можете. В моём баре, и рядом с ним, вы будете вести себя как люди. А если не можете — я вам помогу. И знаю, к кому обратиться. Если вы не послушаете. Он не угрожал. Просто констатировал факт. И в этом было что-то такое, что даже Ларс на мгновение заколебался. Этого мгновения Драко хватило. — Редукто! — прохрипел он, и заклинание, подпитанное болью и яростью, ударило Ларса в грудь. Того отшвырнуло на несколько метров, палочка вылетела из рук. Он врезался в стену и сполз по ней, теряя сознание. Маглы, видя, что их маг повержен, а бармен явно не на их стороне, начали отступать, подхватывая раненого и исчезая в темноте. Драко пошатнулся. Кровь всё ещё текла из плеча и шеи, заливая куртку, капая на булыжник. Гермиона уже была рядом, поддерживая его под здоровое плечо, и её лицо было белым как мел. — Надо уходить, — быстро сказала она. — Сейчас. Ты можешь аппарировать? Драко не ответил, глядя на бармена. Тот стоял, опустив биту, и смотрел на них — на бледного, окровавленного парня и на перепуганную девушку в нелепом панковском наряде. — Странные вы ребята, — произнёс он, наконец, качая головой. — Не знаю, что у вас за дела, и знать не хочу. Меньше знаешь — крепче спишь. Но одно скажу. Он перевёл взгляд на Драко, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую укоризну. — Не води свою женщину в такие заведения. Своди на нормальное свидание. Ужин, свечи, вино подороже. Она этого достойна. Драко молчал. Его плечо горело огнём, кровь стучала в висках, перед глазами плыло. Но он заставил себя кивнуть. Один раз. Коротко. Бармен удовлетворённо хмыкнул, развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно в бар, бормоча под нос что-то по-норвежски о сумасшедшей молодёжи. — Уходим, — выдохнула Гермиона, и Драко, собрав последние силы, аппарировал их обоих на маяк. *** Они появились в круглой комнате на вершине маяка. Стены из грубого серого камня, узкое окно-бойница, за которым бесновалось свинцовое море, винтовая лестница, уходящая вниз, в темноту. У одной стены — узкая кровать с продавленным матрасом, застеленная шерстяным одеялом. У другой — старый деревянный стол, заставленный склянками и свёртками, которые принесла Поппи. Единственным источником света была масляная лампа, подвешенная к потолку, — её пламя дрожало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Драко рухнул на колени, не удержав равновесия. Боль, которую он сдерживал во время боя и аппарации, накрыла его с новой силой. Плечо пульсировало, шея саднила, и он чувствовал, как по телу разливается слабость — знакомая, которую он испытывал каждый раз, когда ему не хватало крови. Поппи взвизгнула, бросаясь к нему, но Гермиона опередила её. — Зелья, бинты, горячую воду, — скомандовала она, опускаясь рядом с ним на колени. — Быстро! Эльфийка исчезла с хлопком и через мгновение вернулась, нагруженная всем необходимым. Гермиона стянула с него остатки куртки и рубашки, обнажая раны. Плечо было рассечено глубоко — тёмно-фиолетовые края, следы проклятия, которое продолжало разъедать плоть, не давая крови свернуться. Шея — длинный, но неглубокий порез, из которого сочилась тёмная кровь, смешиваясь с потом и грязью. — Твоя палочка, — сказала она, протягивая руку. — Мне нужна твоя палочка. Он, не споря, вытащил её из кармана и вложил ей в ладонь. Пальцы дрожали, но он смотрел на неё — заляпанную его кровью, в этой нелепой, коротенькой юбке, с растрёпанными волосами и горящими решимостью глазами, — и не мог отвести взгляд. — Ты похожа на валькирию, — пробормотал он, и его губы тронула слабая, почти нежная усмешка. — Только юбка коротковата. — Заткнись, Малфой, — отрезала она, но в её голосе не было злости. Только страх. За него. Девушка склонилась над раной на плече и начала читать заклинание. «Вулнера Санентур» — целительная магия, знакомая ей по войне, когда приходилось латать раны Гарри и Рона. Палочка вибрировала в её руке, чужая магия сопротивлялась, но Гермиона была настойчива. Она вкладывала в каждое слово всю свою волю, всё своё желание, чтобы он выжил, чтобы эта чёртова рана затянулась, чтобы он снова смотрел на неё своими серебристыми глазами — не затуманенными болью и кровью. Руны на её предплечье вспыхнули багровым светом, отзываясь на его состояние, на его слабость, на его потребность в ней. И она почувствовала, как магия течёт через неё — её собственная и его, смешиваясь, переплетаясь, становясь чем-то единым. Рана на плече начала затягиваться. Медленно, неохотно — тёмная магия проклятия сопротивлялась, — но край за краем плоть срасталась, оставляя багровый, свежий шрам. Кровотечение остановилось. С шеей было проще — порез оказался неглубоким, и заклинание справилось с ним быстрее. Гермиона, тяжело дыша, отложила палочку и потянулась за заживляющей мазью и бинтами. Поппи, деликатно кашлянув, поставила склянки на стол и с тихим хлопком исчезла — эльфийка давно научилась чувствовать, когда её присутствие становится лишним. Гермиона опустилась рядом с Драко на колени и принялась обрабатывать края раны на плече. Зелье шипело, соприкасаясь с остатками тёмной магии, и он морщился, но молчал. Грейнджер чувствовала его взгляд — тяжёлый, пристальный, — но не поднимала глаз, сосредоточившись на работе. Пальцы, испачканные зельем и его кровью, скользили по его коже. Она касалась его плеча, груди, шеи, и каждое прикосновение отзывалось в нём глухой, тягучей волной. Он был всё ещё пьян. Алкоголь не выветрился до конца, только притупился, смешавшись с болью и остаточной яростью после драки. Гемофаг внутри него, разбуженный опасностью, кровью и близостью самки, не желал уходить обратно в клетку. Драко смотрел на неё — на её склонённую голову, на растрёпанные волосы, на то, как тонкие пальцы двигаются по его коже, — и чувствовал, как желание поднимается изнутри. Тёмное, собственническое, не терпящее возражений. Его рука легла на её бедро. Гермиона вздрогнула, но не остановилась, продолжая накладывать мазь. — Знаешь, о чём я думал, пока мы сидели в том баре? — его голос был низким, хриплым, с той самой опасной ноткой, которая всегда предвещала что-то запретное. — О том, как глупо было туда идти, надеюсь? — она попыталась увести разговор в безопасное русло. — Нет. Я думал о том, что хочу попробовать с тобой кое-что ещё. Её пальцы замерли на мгновение, но она заставила себя продолжать. — Что именно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Много всего. — Его ладонь скользнула выше, сжимая бедро, сминая ткань юбки. — Например, хочу увидеть, как ты стоишь на коленях передо мной и смотришь снизу вверх, пока я трахаю твой рот. Хочу нагнуть тебя перед зеркалом и взять так глубоко, чтобы ты кричала. Хочу, чтобы ты кончала только от моих слов, без единого прикосновения. Она почувствовала, как щёки заливает румянец, а между ног становится влажно — предательски, неотвратимо. — Ты невозможен, — прошептала она. — А что насчёт тебя? — он наклонился ближе, дыхание коснулось её уха. — О чём ты фантазируешь, Грейнджер? Когда лежишь одна в темноте и думаешь обо мне? Она закусила губу, пытаясь справиться с нарастающим жаром. — Мои предпочтения… не успели сформироваться, — выдавила она, повторяя то, что уже говорила когда-то. — Ложь. — Его пальцы скользнули под подол, поглаживая внутреннюю сторону бедра. — Ты фантазировала. Я знаю. Расскажи мне. Девушка молчала, и тогда он надавил сильнее, заставляя её ахнуть. — Ну же. Я рассказал тебе о своих фантазиях, а ты расскажи мне. Это честный обмен. — Мы не договаривались об этом обмене, — слабо запротестовала Грейнджер, утопая в серых глазах. — Однажды… — начала она, и голос её дрожал, — однажды мне приснилось, что я сижу на тебе сверху. И кусаю тебя в шею. Как ты кусаешь меня. Малфой усмехнулся — низко, довольно. — Это мы уже пробовали нечто подобное. В пустыне. Тебе понравилось. — Да, — признала она, чувствуя, как его пальцы подбираются всё ближе к средоточию её жара. — А ещё? Что-то, чего мы ещё не делали? Она закрыла глаза, собираясь с духом. — Иногда… когда ты пьёшь из меня, я представляю, что ты не останавливаешься. Что ты берёшь всё — всю мою кровь, всю мою жизнь, — и я умираю в твоих руках. И мне… мне не страшно. Это было неожиданное признание. Даже для неё самой. Она будто попробовала эти слова на вкус. И не очень верила самой себе. Его пальцы остановились, и она почувствовала, как его дыхание изменилось — стало глубже, тяжелее. Не от возбуждения. Злость. — Это опасно, Грейнджер, — прошептал он, наконец. — Я такого не сделаю. И мне эти фантазии не нравятся. Ни одна из них, где ты умираешь.… Это мой кошмар. — Знаю, — она открыла глаза и посмотрела на него. — Но ты спросил. Он смотрел на неё долгую секунду, и в его взгляде смешались голод, удивление и что-то ещё — тёмное, глубокое, чему она пока не могла дать имя. — Почему ты думаешь о смерти, Грейнджер? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни желания — только глухая, настороженная тревога. — Ты так сильно страдаешь рядом со мной, что смерть кажется избавлением? Она покачала головой. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глубине серых глаз она видела опасение. — Нет, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Это не… это не желание умереть. Скорее… когда ты пьёшь из меня, я чувствую, как граница между нами стирается. Я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. И в какой-то момент мне кажется, что я могла бы отдать тебе всё — всю себя, без остатка. Не чтобы исчезнуть, а чтобы… стать тобой. Или чтобы ты стал мной. Не знаю, как объяснить. Это не про боль. Это про… полное доверие. Про то, что в твоих руках мне не страшно даже такое. Он долго смотрел на неё, не произнося ни слова. Его пальцы, всё ещё лежащие на её бедре, медленно поглаживали кожу — уже не требовательно, а почти задумчиво. — Ты понимаешь, что это безумие? — спросил он, наконец. — Отдать кому-то всю себя. Даже в фантазии. — Понимаю, — она слабо улыбнулась. — Но ты спросил, о чём я думаю. Я ответила честно. И я не планирую умирать, Малфой. Ни в твоих руках, ни где-либо ещё. Просто… иногда я представляю, каково это — не бояться. Совсем. И в этих фантазиях я не боюсь. Даже смерти. Он медленно выдохнул, и что-то в его лице смягчилось. — Это всё равно мне не нравится, Грейнджер, — сказал он тихо. — Но я… я понял. Драко притянул её к себе, губы нашли её рот — словно он пробовал на вкус её признание. Она ответила, и в этом поцелуе было что-то новое — не только страсть, но и странная, горьковатая нежность, рождённая из сказанных и услышанных слов. *** Гермиона ответила с той же готовностью, с какой теперь всегда отвечала ему. Не обращая внимания на боль в плече, Малфой обхватил её за талию, усаживая к себе на колени. Несчастная юбка задралась до бёдер, и она почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в неё сквозь тонкую ткань трусов. — Ты ранен, — прошептала она, но её бёдра уже двигались, притираясь к нему, ища близости. — К чёрту, — выдохнул он, пальцы рванули кружево в сторону, освобождая доступ. Девушка была влажной, горячей, готовой — всегда готовой для него. Он освободил член и вошёл в неё одним резким движением, Гермиона вскрикнула, вцепляясь в его здоровое плечо. Боль в ране вспыхнула яркой вспышкой, но он не обратил внимания — наоборот, она только подстегнула его, смешиваясь с удовольствием, с яростью, с животной потребностью утвердить своё обладание. Руны на её предплечье засияли ярче, пульсируя в такт их общему ритму. Она чувствовала его — не только физически, но и глубже, на том уровне, который появился между ними после месяцев обмена кровью и магией. Чувствовала его голод, его боль, его наслаждение. Чувствовала, как гемофаг внутри него рычит от удовольствия, вживаясь в её тело, метя её изнутри. И её собственное тело откликалось — раскрывалось, принимало, требовало большего. Малфой двигался жёстко, глубоко, и каждый толчок выбивал из неё воздух. Здоровая рука сжимала её бедро, направляя, ускоряя ритм. Она стонала, запрокидывая голову, волосы рассыпались по плечам. Ветер за стенами маяка выл, волны бились о скалы, но здесь, в этой маленькой круглой комнате, были только они — два тела, сплетённые в едином, яростном танце. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, как она подаётся навстречу каждому движению. Её тело всегда говорило правду. Оно хотело его. Всегда хотело. И сейчас, когда их связь пульсировала между ними, он ощущал её желание так же ясно, как своё собственное. Её нежность — странную, неуместную нежность к тому, кто был её тюремщиком. Её потребность отдаваться — не из слабости, а из какого-то глубинного, тёмного доверия. Её тепло — единственное тепло в его ледяной жизни, — которое она вливала в него с каждым прикосновением, с каждым стоном, с каждой каплей крови, которую он ещё не взял. — Кончи для меня, — прошептал он ей в ухо, и это была не просьба. Приказ. И она подчинилась так легко. Кончила. Её тело содрогнулось в его руках, мышцы сжались вокруг члена в судорожном, неконтролируемом спазме, и крик, сорвавшийся с её губ, эхом разнёсся по круглой комнате маяка, заглушая вой ветра. Он чувствовал, как её оргазм прокатывается через их связь — волна чистого, ослепительного наслаждения, которая захлестнула и его, вытягивая его собственную разрядку. Малфой кончил с глухим, звериным рыком, вжимаясь в неё до предела, наполняя её собой. Ощущение, как его семя изливается в неё — горячее, живое — было до одурения кайфовым. Намного больше, чем просто физическая разрядка. Он метил её. Утверждал своё право. Оставлял часть себя в самой глубине её тела — там, куда не дотянуться никому другому. Гемофаг внутри него урчал, сытый и довольный. Моя. Моя территория. Моя самка. И Драко, расслабленный, ленивый, почти не пытался его заткнуть. Все эти животные проявления его второй, проклятой натуры казались ему какой-то тупостью. Но не сейчас. Животная часть его существа ликовала, упиваясь этим моментом абсолютного обладания. А где-то глубже, под слоями проклятия и инстинктов, шевелилось что-то ещё. Что-то, чему он боялся дать имя. Ему было мало просто взять. Ему нужно было, чтобы она хотела отдавать. Чтобы это тепло, которым она его наполняла, было добровольным. Чтобы её стоны были не только от боли или подчинения, но и от наслаждения — которое он научился распознавать в её дыхании, в дрожи её бёдер, в том, как её мышцы сжимались вокруг него в последних, затихающих спазмах. Боль в плече вспыхнула с новой силой — швы разошлись, и он почувствовал, как тёплая струйка крови снова побежала по груди. Но эта боль только обостряла ощущения, смешиваясь с удовольствием в один невыносимый, пьянящий коктейль. Он не отстранялся. Прижимал её к себе, чувствуя, как её дыхание — частое, рваное — оседает на его коже. Руны на её предплечье медленно гасли, пульсируя в последний раз и затихая, такие же сытые, довольные. Она моя. И я… я тоже её. Эта мысль мелькнула где-то на границе сознания, прежде чем он успел её отогнать. Но отогнать не получилось. Она застряла в нём, как заноза, — болезненная и неотделимая. Он не хотел принадлежать никому. Ему достаточно было того, что за него постоянно выбирали. Малфой был собственником, но и собственностью тоже. Ему эта роль осточертела. Но с ней всё вышло иначе. Грейнджер забрала его так же безраздельно, как он забрал её. И теперь, лёжа на холодном полу маяка, истекая кровью и всё ещё чувствуя её тепло вокруг себя, он не мог отрицать очевидного. Мокрые, дрожащие. До чего хорошо. Ветер за окном выл свою бесконечную песню. Волны разбивались о скалы где-то далеко внизу. В маленькой круглой комнате, пропитанной запахом крови, секса и соли, они были вдвоём. Она вздохнула и, не открывая глаз, нащупала рукой оставленную на полу склянку с заживляющим зельем. — Лежи смирно, — пробормотала она. — Попробую ещё раз. И если ты снова повредишь швы, клянусь, я тебя свяжу. Он усмехнулся — слабо, но искренне. — Обещаешь? Гермиона закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. И она снова принялась за работу — на этот раз под его пристальным, но уже не таким голодным взглядом. Утвердив своё обладание, гемофаг внутри успокоился. До следующего раза. *** Когда раны были обработаны заново, перевязаны и перестали кровоточить, а Поппи, неслышно появившись, принесла горячий чай и чистую одежду, они сидели на кровати, прижавшись друг к другу. Гермиона куталась в шерстяное одеяло, Драко — с голым торсом, перевязанным бинтами, — смотрел в окно на серое, неспокойное море. — Почему ты осталась? — спросил он вдруг, не поворачивая головы. — О чём ты? — Ты могла уйти. Я дал тебе возможность. Бармен, люди вокруг — ты могла закричать, позвать на помощь, и тебя бы вытащили. Но ты осталась. Девушка молчала, обдумывая его слова. — Не знаю, — сказала она, наконец. — Наверное… наверное, я уже не представляю свою жизнь без тебя. Это пугает меня. Но это правда. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. Что это? Гермиона нервно облизала губы. Неужели уязвимость? — Это связь, — сказал он глухо. — Руны. Кровь. Токсины. Ты не можешь уйти, потому что зависима. — Может быть, — она не стала спорить. — А может, и нет. Не знаю, где заканчивается магия и начинаюсь я. Но сейчас… мне всё равно. — Ты не спросила, зачем мы в Норвегии. — Думала, это новое убежище. Безопасное место, — она пожала плечами. — Так и есть, — сказал он, но его голос прозвучал как-то неправильно. Слишком ровно. Слишком быстро. — После того аврора в Каире я понял, что нам нужно уехать. Сменить континент. Здесь нас не найдут. Гермиона смотрела на его профиль — на напряжённую челюсть, на отведённые глаза, — и чувствовала фальшь. Тонкую, едва уловимую, но явственную. Он лгал. Или, по крайней мере, говорил не всю правду. — Драко, — начала она, но он перебил её. — Эта стычка в баре… она всё осложняет. Если тот придурок Ларс выживет и расскажет кому-то о нас, это место тоже может засветиться. Возможно, придётся снова уходить. Малфой говорил быстро, уводя разговор в сторону, и она видела это. Видела, как он избегает её взгляда, как его пальцы нервно сжимают край одеяла. Хотела надавить, потребовать правды. Но что-то остановило её. Может быть, страх услышать то, что разрушит хрупкое равновесие между ними. Может быть, усталость. А может, связь, которая шептала ей: доверься ему, он защитит тебя, он знает, что делает. — Хорошо, — сказала Гермиона тихо и положила голову ему на здоровое плечо. Драко промолчал. Прижал её крепче, и она почувствовала, как его губы касаются её волос — легко, невесомо. Море билось о скалы. Они сидели вдвоём в маленькой круглой комнате, связанные кровью, магией и ложью, которая, возможно, однажды их уничтожит. Но не сегодня.