Гемофаг

Неприятно, когда тебя выдёргивает из сна от холода — резкого, чужого, непохожего на привычную прохладу подземелья. Здесь, на заброшенном маяке, холод был другим: влажным, пробирающим до костей, пахнущим солью, ржавчиной и чем-то гнилостным, что въедалось в стены десятилетиями. Гермиона села на импровизированной постели — творение Поппи, — и огляделась. Серый свет сочился сквозь окна. Море за стенами глухо ворочалось, билось о бетонные сваи, и этот звук — монотонный, бесконечный — действовал на нервы. Но хуже была тишина внутри. Она была одна. Рука сама метнулась в сторону, где должно было быть его тело — холодное, твёрдое, необходимое, — и наткнулась на пустоту. Смятые одеяла ещё хранили слабый отпечаток, но сам он исчез. Исчез, не сказав ни слова, не оставив записки, не разбудив. Паника подкатила к горлу тугой, удушливой волной. — Драко? — позвала она, собственный голос показался чужим, слишком громким в гулкой пустоте. — Драко! Тишина. Она вскочила, запутавшись в одеяле, и едва не упала. Наспех накинула на плечи первую попавшуюся вещь — его рубашку, всё ещё хранившую слабый, холодный запах его кожи, — и бросилась к выходу. Бетонный пол обжигал босые ступни ледяным холодом, но она не замечала. — Поппи! Поппи, где ты?! Хлопок аппарации — и эльфийка возникла перед ней, взъерошенная, с перепуганными глазами. В руках она держала какой-то узелок, который тут же принялась нервно теребить. — Мисс проснулась! — пропищала она, избегая прямого взгляда. — Поппи сейчас принесёт завтрак, мисс не нужно волноваться, мисс должна отдыхать… — Где он? — перебила Гермиона, и её голос прозвучал жёстче, чем она хотела. — Где Драко, Поппи? Эльфийка замерла. Её огромные уши — и без того всегда слегка опущенные — теперь совсем прижались к голове, как у провинившегося щенка. Она отвела глаза, уставившись куда-то в угол, и принялась перебирать край своего балахона с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира. — Мастер Драко… — начала она и запнулась. — Мастер Драко ушёл. По делам. Он скоро вернётся. Мисс не должна волноваться. — По каким делам? — Гермиона сделала шаг вперёд, и Поппи попятилась, вжимая голову в плечи. — Поппи, посмотри на меня. Куда он ушёл? — Поппи не может сказать… Мастер Драко запретил… — Поппи! — Гермиона опустилась на колени прямо перед эльфийкой, так что их глаза оказались на одном уровне. Она старалась говорить мягче, но внутри всё клокотало от тревоги и подступающего ужаса. — Я не прошу тебя предавать его. Хочу понять, в порядке ли он. Ты же знаешь, он ранен. Он потерял много крови после… после того, что случилось вчера. Ты ведь уже убедилась, что я не желаю ему навредить. Ты сама вчера послала меня за ним. Значит, доверяешь мне. Доверься снова, прошу! Если он снова ввязался в неприятности, если ему угрожает опасность… Она не договорила. Поппи всхлипнула, и её глаза наполнились слезами — крупными, прозрачными, мгновенно скатившимися по морщинистым щекам. — Мастер Драко пошёл к опасным людям, — прошептала она, и её голос дрожал, как натянутая струна. — К людям из прошлого. Поппи слышала, как он говорил… они прислали письмо. Они знают о нём. О проклятии. И он пошёл к ним, потому что… потому что… Она зарыдала, закрыв лицо руками. Гермиона застыла, чувствуя, как ледяная рука сжимает сердце. Люди из прошлого. Письмо. Знают о проклятии. Пожиратели. Те, что выжили. Те, что на свободе. Гермиона медленно поднялась, невидящим взглядом уставившись в стену. В голове билась одна мысль: зачем? Зачем он пошёл к ним? К тем, кто когда-то служил Волан-де-Морту, кто был частью той самой машины, которая искалечила его семью, его самого, его жизнь? К тем, от кого он всегда держался на расстоянии, даже когда его отец ещё был в фаворе? Драко никогда не был в восторге от компании Пожирателей. Он терпел их присутствие, но не искал их общества. Она помнила это по школе — его высокомерное презрение к некоторым из них, его брезгливость, когда речь заходила о «грязной работе». Он был наследником, принцем, а они — исполнителями, инструментами. Слугами Тёмного лорда. И ему нужно было стать одним из них. Почему сейчас? Гермиона прижала ладони к вискам, пытаясь заставить разум работать. Малфой что-то говорил о письме — вскользь, когда они только прибыли сюда. Она была слишком оглушена, слишком раздавлена после всего, чтобы придать этому значение. Но теперь кусочки мозаики начали складываться. Пожиратели знают о проклятии. Возможно, они сами отмечены чем-то подобным — посмертными «подарками» Тёмного Лорда. Возможно, они нашли способ справиться с этим. Или, что более вероятно, они хотят использовать Драко в своих целях — его ресурсы, его убежища, его кровь, его… Её. Если знают про неё. Он же не мог рассказать… Девушка сглотнула. Если они знают о проклятии, знают и о ней. Слухи расползаются быстро. Они оба пропали, он проклят. Какие-то статьи в «Пророке» выходили, наверняка. Грейнджер пожалела, что была слишком беспечна и не пользовалась моментами расположения Малфоя, чтобы попросить дать ей газеты. Хоть какая-то связь с внешним миром. Узнать что-то о друзьях… Девушка прикусила щеку изнутри, ощутив кровавый привкус, такой привычный. Она иногда зализывала раны на руке после его укусов. После того, как по ним прошёлся его язык… Эта связь буквально сводила её с ума. За все это время она так мало думала о том, что чувствуют сейчас Гарри и Рон, как у них вообще дела. А ведь это те люди, за которых она готова была умереть. Возможно. После того, что случилось с родителями. Того, что ей самолично пришлось сделать… она перестала верить. Что вокруг неё есть хоть что-то, за что она может держаться. Что в любой момент всё может быть стёрто. Она усилила давление. Зубы сомкнулись на внутренней стороне щеки — сначала осторожно, будто пробуя, затем сильнее, целенаправленнее. Мягкая ткань подалась не сразу — на мгновение сжалась, упругая, живая, сопротивляющаяся, — а потом лопнула. Гермиона почувствовала этот микроскопический разрыв так остро, словно он произошёл не во рту, а где-то в самой сердцевине её существа. Кожа разошлась, и обнажился влажный, чувствительный слой под ней — тот, что никогда не должен был касаться воздуха, соли, языка. Боль была яркой, чистой, почти освобождающей. Она не была похожа на боль от его укусов — в тех всегда был яд, дурман, примесь наслаждения. Эта была её собственной. Честной. Настоящей. Зубы прошли глубже, раздвигая края раны, и она ощутила, как ткань расходится дальше — уже не рывком, а медленно, неохотно, с тихим, влажным звуком, который слышала только она. Кровь выступила сразу — горячая, солёная, с металлическим оттенком, заполнила рот, обволокла язык. Вкус был знакомым до отвращения. Вкус её самой. Вкус, который он пил с такой жадностью, будто это было единственное, что удерживало его на этом свете. Челюсти сжались сильнее, и боль вспыхнула с новой силой — уже не острая, а глубокая, пульсирующая, отдающая в висок, в челюсть, в самый центр головы. Рана расширялась. Края её расходились, обнажая что-то сырое, беззащитное, чего не должны были касаться ни зубы, ни язык, ни даже воздух. Она чувствовала, как кровь течёт обильнее — уже не тонкой струйкой, а полновесным, горячим потоком, заполняющим рот, стекающим по подбородку, если бы она позволила. Но она не позволяла. Сглатывала — жадно, судорожно, будто пыталась вернуть себе то, что постоянно теряла. Это было наказание. Она знала это с той холодной, отстранённой ясностью, которая приходит только в моменты абсолютного отчаяния. Она наказывала себя за то, что позволила себе забыть. Забыть Гарри. Забыть Рона. Забыть ту Гермиону, которая когда-то верила, что мир можно исправить, если достаточно сильно стараться. Забыть, что она — не просто его вещь, его кровь, его самка. Наказывала себя за то, что её тело откликалось на него с такой постыдной готовностью. За то, что она стонала под ним. За то, что кончала от его прикосновений. За то, что, проснувшись одна, первым делом искала его — не выход, не свободу, а его. И одновременно это был якорь. Боль возвращала её в реальность. В то самое «сейчас», от которого она так отчаянно пыталась убежать в мысли, в страхи, в бесконечные лабиринты самоанализа. Боль говорила: ты здесь. Ты жива. Твоё тело всё ещё твоё — даже если ты сама в это не веришь. Челюсть медленно разжалась. Кровь всё ещё сочилась, заполняя рот металлическим привкусом, но боль начала отступать, сменяясь глухой, ноющей пульсацией. Гермиона провела языком по рваным краям раны — нежно, почти извиняясь, — и почувствовала, как они саднят от прикосновения. Она сделала это с собой. Сама. Не он. И от этой мысли стало одновременно и легче, и невыносимее. Гермиона выдохнула, заставляя мысли вернуться к насущным проблемам. Мукам совести можно дать время потом. Они и не спросят, чего уж… Так они знают? О том, что её кровь — единственное, что поддерживает в нём жизнь. О том, что она — ключ. И если они захотят этот ключ получить… Почему он пошёл один? Почему не сказал ей? Почему, Мерлин его раздери, он снова действует за её спиной, как будто она — беспомощная вещь, которую нужно спрятать и защищать, а не живой человек, способный принимать решения?! Гермиона опустилась на край матраса, чувствуя, как внутри закипает ярость — глухая, беспомощная, смешанная с обидой. Они договорились. Они начали работать над ритуалом вместе. Она верила, что они — партнёры в этом безумном, тёмном деле. А он просто… ушёл. Искать другой путь. Без неё. Почему? Возможный ответ пришёл не сразу. Всплыл откуда-то из глубины, из тех разговоров, которые она старательно задвигала подальше, потому что они были слишком болезненными, слишком неудобными. Он боится. Не Пожирателей. Не смерти. Он боится того, что будет после ритуала. Того, что, когда проклятие будет снято, когда Малфой перестанет нуждаться в её крови, когда их связь — эта странная, пугающая, болезненная связь — оборвётся… она уйдёт. И в этом была доля правды. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она сама не знала, что будет после. Хотела верить, что то, что между ними, — настоящее. Что это не просто токсины, не просто побочный эффект проклятия, не просто извращённая привязанность жертвы к мучителю. Она хотела верить, что в ней говорит она сама — та Гермиона, которая видела его сломленным, которая спасала его, которая отдавалась ему с готовностью, пугавшей её саму. Но она не была уверена. Вдруг всё это — лишь химия? Вдруг, когда ритуал завершится, когда его слюна перестанет отравлять её кровь, когда руны на её руке погаснут, — вдруг она проснётся и поймёт, что ничего не чувствует? Что всё это было мороком, наваждением, ловушкой, в которую завело её собственное измученное тело? Она не знала. И именно поэтому никогда не говорила ему того, что он, возможно, хотел услышать. Не обещала остаться. Не клялась, что их связь переживёт ритуал. И Малфой это чувствовал. Конечно, чувствовал. Драко Малфой, выросший среди интриг и лжи, читал её молчание лучше любых слов. Поэтому он искал другой путь. Там, у Пожирателей. Среди тех, кто, возможно, знал что-то, чего не знал он. Что-то, что позволило бы ему сохранить и жизнь, и её. Глупо. Самонадеянно. Смертельно опасно. Но так по-малфоевски. Гермиона уронила лицо в ладони и засмеялась — тихо, горько, без тени веселья. Она злилась на него. Злилась за то, что он ушёл, не сказав ни слова. Злилась за то, что он снова принимает решения за них обоих. Злилась за то, что он, кажется, упорно роет себе могилу, и каждое его действие — ещё один гвоздь в крышку гроба. После убийства аврора у него не было шансов на оправдание. Она понимала это с холодной, жестокой ясностью. Даже если ритуал удастся, даже если проклятие будет снято, даже если он перестанет быть угрозой — он убил человека. Аврора. Того, кто пришёл её спасти. Ни один суд не оправдает его. Никакие смягчающие обстоятельства не помогут. Его ждёт Азкабан — в лучшем случае. В худшем — поцелуй дементора. А теперь ещё и Пожиратели. Связь с ними — это приговор. Окончательный. Бесповоротный. Зачем, Драко? Зачем ты это делаешь? Гермиона не знала ответа. Но где-то глубоко, под слоями страха, ярости и обиды, теплилось что-то ещё. Что-то, чему она боялась дать имя. Но не хотела, чтобы он умирал. Не хотела, чтобы его забирали. Не хотела, чтобы их связь, — какой бы болезненной, какой бы запутанной она ни была — обрывалась вот так. Не договорённостью, не выбором, а глупой, бессмысленной смертью от рук тех, кому он никогда не доверял. Она хотела… Она сама не знала, чего хотела. Но одно знала точно: когда он вернётся — а он вернётся, он обязан вернуться, — она заставит его говорить. Заставит объяснить. Заставит понять, что она — не вещь, которую можно спрятать в безопасное место, пока он играет в опасные игры. Она — часть этой истории. Часть его проклятия. Часть его жизни. И, возможно, если у них будет шанс, если они оба выживут… она найдёт в себе смелость ответить на вопрос, который он так боялся задать. Потому что он же никогда не спросит сам, черт возьми! *** Драко стоял в тени гранитной колонны, наблюдая за происходящим с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое когда-то было его второй натурой. Заброшенный рыбный завод — ржавый, продуваемый всеми ветрами, пахнущий солью и гниением — внутри оказался неузнаваем. Пожиратели, или те, кто из них выжил и сумел избежать Азкабана, превратили это место в нечто среднее между закрытым аристократическим клубом и готическим капищем. Тяжёлые чёрные драпировки скрывали облупившиеся стены. Хрустальные люстры, парящие под потолком без всякой видимой опоры, заливали пространство тёплым, приглушённым светом, который смягчал черты, скрадывал тени и делал лица присутствующих почти живыми. На небольшой сцене, сооружённой из старых ящиков, затянутых бархатом, играл камерный оркестр — что-то медленное, тягучее, с налётом декаданса. Обнажённые девушки — некоторые в одних лишь полупрозрачных шарфах, некоторые полностью обнажённые, с кожей, покрытой золотой пудрой, — танцевали между столиками, их движения были плавными, отточенными, лишёнными той вульгарности, которую Драко привык ассоциировать с подобными заведениями. Это была не похоть. Это была эстетика. Извращённая, болезненная, но эстетика. Драко бросил взгляд на окно — точнее, на то, что от него осталось: грубо заколоченный проём, сквозь щели которого сочился серый, утренний свет. Да, утро. Не ночь, не полночь, не традиционное время для шабаша. И в этом был свой, извращённый гений. Кто станет искать сборище тёмных магов в десять утра? Авроры, если и рыщут, то по ночам, ориентируясь на старые привычки и стереотипы. А здесь, сейчас, для всего внешнего мира это была всего лишь закрытая бизнес-встреча — богатые англичане обсуждают инвестиции в норвежскую рыбную промышленность. Скучно, респектабельно, никакой магии. Он усмехнулся про себя, оценивая холодный, прагматичный расчёт. Эти люди учились на своих ошибках. Или, по крайней мере, на ошибках тех, кто уже попался. Солнце, к счастью, не было проблемой. Норвежское небо, затянутое вечной серой пеленой, едва цедило сквозь себя размытый, бессильный свет, от которого кожа не зудела и не шла волдырями. И всё же, пока он добирался сюда от точки аппарации — пешком, через промозглые, продуваемые ветром улочки, — на нём был плащ. Тяжёлый, чёрный, с глубоким капюшоном, надёжно скрывавший лицо. Не столько от случайных взглядов — местные рыбаки и редкие прохожие в такую рань не смотрели по сторонам, — сколько от привычки. От инстинкта, вбитого месяцами боли: прятаться, укрываться, не подставлять проклятую плоть даже самому жалкому подобию солнца. Для маглов, если бы кто-то из них случайно сюда забрёл (крайне маловероятно, и им же лучше, если не забредут), это выглядело как закрытая вечеринка богатых англичан-эксцентриков. Никакой магии на виду. Никаких тёмных меток. Только шампанское, музыка, красивые тела и скучающие лица аристократов, которые могли позволить себе всё. Но Драко видел другое. Он видел, как у одного из гостей — высокого, худого, с преждевременно поседевшими волосами — под манжетой рубашки пульсирует багровая вязь проклятия, медленно пожирающая его изнутри. Видел, как другой — молодой, едва за тридцать, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь напоминало восковую маску, — то и дело прикладывается к бокалу с тёмно-рубиновой жидкостью, и это явно не вино. Видел, как третий — грузный, с тяжёлым взглядом — нервно постукивает пальцами по столу, и под его ногтями, слишком бледными, слишком тонкими, проступает что-то тёмное. Все они были отмечены. Все до единого. Посмертные «подарки» Тёмного Лорда — каждому свой, уникальный, подобранный с той извращённой изобретательностью, на которую был способен только он. Гемофагия Драко была лишь одним из многих. Он слышал обрывки разговоров — о проклятии, которое заставляло носителя заживо гнить, о другом, что высасывало магию, оставляя пустую оболочку, делая из гордого чистокровного сквиба, о третьем, что лишало сна, медленно сводя с ума. Некоторые не выдержали. Он знал это по отсутствующим лицам — тем, кого он помнил по собраниям в Малфой-Мэноре, кого не осудили. Кто смог бежать и вряд ли бы проигнорировал это приглашение. Но кого не видел здесь. Кто-то покончил с собой. Кто-то, возможно, всё ещё прятался, пытаясь справиться в одиночку. Кто-то, возможно, уже был мёртв. Малфой представил тут Снейпа и едва не прыснул от смеха. Крестный тоже наверняка получил свой «подарок». Драко не спрашивал, что это. В их последнюю встречу он едва мог ухватиться за собственные мысли, настолько его сжигала жажда. Но Снейп, который так долго дурил Лорда при жизни, возможно, нашёл способ делать это и после его смерти. Те, кто выжил, собрались здесь. Не ради ностальгии. Не ради праздника. Ради выживания. Возможно, Малфой тут был единственным из бывших Пожирателей, кто чувствовал себя… довольно сносно. У него был свой маленький секрет. Тёплый. Живой. Разметавший каштановые кудри по подушке. Смешно морщивший нос во сне. Тот, что так отчаянно хотелось сохранить. Драко медленно обвёл взглядом зал, отмечая каждую деталь, лица, жесты. Он был одет безупречно — чёрный костюм-тройка из шерсти и шёлка, запонки с фамильным гербом, туфли, начищенные до зеркального блеска. Внешне ничем не отличался от них — таких же аристократов, таких же проклятых, таких же загнанных в угол. Такой же расслабленный. Внешне. Но внутри он был напряжён, как взведённый курок. Палочка лежала во внутреннем кармане, готовая вылететь в любую секунду. Он не доверял никому из присутствующих. Слишком хорошо помнил, чем заканчивались такие «союзы» в прошлом. Но он пришёл. Пришёл, потому что должен был знать. Потому что, возможно — только возможно, — среди этого сборища проклятых аристократов найдётся кто-то, кто знает то, чего не знает он. Кто нашёл способ если не снять проклятие, то хотя бы приручить его. Ему нужно было найти ответ — не на вопрос «как выжить», с этим уже справлялся успешнее абсолютного большинства присутствующих, а на вопрос «как жить дальше, не разрушая всё вокруг». Он не собирался вступать в их ряды. Не собирался клясться в верности, строить заговоры или возрождать былое величие. Он пришёл слушать. Наблюдать. Собирать информацию. И, если повезёт, уйти незамеченным, унося с собой крупицы знания, которые помогут ему найти свой собственный путь. Путь, который, возможно, позволит ему сохранить и жизнь, и её. Малфой взял с подноса проходящего мимо официанта бокал с шампанским — просто для вида, просто чтобы не выделяться — и медленно двинулся вдоль стены, впитывая обрывки разговоров, оценивая расстановку сил, ища тех, кто мог бы быть полезен. Где-то в глубине зала, за тяжёлыми портьерами, угадывалась дверь в отдельный кабинет — там, судя по всему, и должна была состояться основная встреча. Драко не торопился туда. Пусть сначала те, кому совсем невтерпёж, займут места. Он войдёт позже — когда поймёт, кто здесь главный, кто представляет угрозу, а кто — просто жалкая тень былого величия. А пока он стоял, потягивая шампанское, которое не имело для него ни вкуса, ни смысла, и смотрел на танцующих девушек. Их кожа блестела в свете люстр. Движения были плавными, завораживающими, почти гипнотическими. Но он не чувствовал ничего. Ни возбуждения, ни интереса, ни даже того холодного, эстетического удовольствия, которое когда-то находил в подобных зрелищах. Всё, что он чувствовал, — это глухую, ноющую пустоту в груди. Где-то далеко, на самом краю сознания, слабый, но упрямый зов. Тёплый. Живой. Её. Он сжал бокал чуть сильнее, чем следовало, и тонкое стекло пошло трещинами. Скоро. Я скоро вернусь. Просто дай мне немного времени.