Гемофаг

— Ты не понимаешь, Малфой. Мы не предлагаем. Мы ставим перед фактом. Голос Эйвери — одного из немногих, кто сохранил и остатки былой властности, и тяжёлый, давящий взгляд, — прозвучал глухо, как удар камня о камень. Они сидели в отдельном кабинете, отгороженном от основного зала тяжёлыми портьерами. Свет здесь был приглушённым, почти траурным, и тени на лицах присутствующих казались вырезанными из чёрной бумаги. Драко не шелохнулся. Его спина оставалась прямой, пальцы расслабленно лежали на подлокотниках кресла, но внутри всё сжалось в тугую, звенящую пружину. Он чувствовал их. Не только взгляды — жадные, оценивающие, голодные, — но и саму магию, искажённую, больную, сочащуюся из каждого, как гной из незаживающей раны. Проклятия, оставленные Тёмным Лордом, были разными, но всех их объединяло одно: они пожирали носителей изнутри, медленно, неумолимо, превращая в ходячие оболочки. Малфой старался не слишком явно кривить губы в презрении. Ха. Пафосное название «Пожиратели Смерти» теряло весь свой жуткий смысл, стоило посмотреть на это сборище. Смерть всегда брала своё… И у каждого из присутствующих она стояла за плечом. Драко обвёл взглядом лица. Пятеро. Всего пятеро. Он ожидал увидеть больше — тех, кто уцелел после войны и сумел избежать Азкабана, тех, кто, как и он, носил в себе посмертные «подарки» Тёмного Лорда. Но за этим столом собрались не все. Только те, кто был готов зайти дальше остальных. Те, кому отчаяние заменило остатки совести. Остальные — человек десять, не меньше, — остались в общем зале, за тяжёлыми портьерами. Они пришли на встречу в надежде найти способ исцелиться, обменяться знаниями, возможно, заключить временные союзы. Но они не были готовы к тому, что предлагал Эйвери. Не были готовы делить живого человека, как кусок мяса. Кто-то из них всё ещё цеплялся за остатки аристократической гордости, кто-то боялся мести авроров, кто-то — самого Драко. А кто-то, возможно, просто не хотел становиться частью того, что Эйвери задумал. Их молчаливое согласие оставаться за дверью было красноречивее любых слов. Они не поддерживали план, но и не мешали. Ждали, чем всё кончится. Крысы, готовые сбежать при первой опасности. Драко перевёл взгляд на Эйвери. Тот улыбался — тонко, понимающе, словно читал его мысли. — Ты думаешь, они нам помешают? — Эйвери кивнул в сторону портьер. — Не помешают. Они слишком заняты собственным выживанием. Им плевать на твою грязнокровку. Они пришли сюда за надеждой, а не за планом. А план есть только у нас. — Твоя грязнокровка, — продолжил Эйвери, и слово резануло Драко острее ножа, хотя он не позволил себе даже моргнуть, — она не просто твой личный донор. Её кровь — ключ. Универсальный. Мы изучили пророчества, подняли архивы, которые твой отец считал утерянными. Магия «исправления» — редчайший дар. Один на поколение, если не на столетие. И она досталась тебе. — С чего вы взяли, что есть какое-то универсальное лекарство? И что это именно Грейнджер? Вам ли не знать, как часто эти пророчества толкуются неверно? — скептически протянул Драко. Сожаление о том, что вообще принял приглашение на эту встречу проклятых, ползло по венам как отравленная кровь. — И вообще… Досталась мне, — медленно повторил Драко, и его голос был обманчиво спокоен. — Не вам. — Именно нам, — вступил другой голос, высокий, с истеричными нотками. Драко перевёл взгляд на говорившего — молодого мужчину с лицом, обезображенным паутиной чёрных вен, проступающих сквозь кожу. Тот нервно облизнул губы. — Ты хоть понимаешь, каково это — гнить заживо? Смотреть, как твоя плоть отмирает кусок за куском, а магия, которая должна была возвысить, вытекает, как вода из дырявого ведра? У тебя есть лекарство. У тебя есть она. А мы… мы подыхали в одиночку, пока не поняли, что выход есть только один. Объединиться. И забрать то, что принадлежит нам по праву. О, он знал, каково это — гнить заживо. И ещё… все тут присутствующие, включая его самого, это заслужили. — По праву? — Драко позволил себе усмехнуться — холодно, презрительно. — С каких пор Пожиратели признают чьи-то права, кроме права силы? Вы хотите её использовать. Вы даже не знаете, сработает ли то… что вы там задумали. И вы предлагаете мне отдать её — просто так? — Не просто так, — Эйвери подался вперёд, и в его глазах вспыхнул лихорадочный, безумный огонь. — Ты станешь проводником. Ваша связь — мы знаем о ней, Малфой, мы чувствуем её даже сейчас, — она идеальна. Через тебя мы сможем извлечь её магию, распределить, исцелиться. А ты… ты получишь свободу. Свободу от голода. Свободу от проклятия. Сможешь жить, как человек. С ней. Если захочешь. Последние слова прозвучали как насмешка. Драко знал, что они лгут. Не во всём, но в главном: ритуал, о котором они говорили, выпил бы Гермиону досуха. Он видел это в их глазах — голодных, отчаянных, потерявших всё человеческое. Они не собирались никого исцелять. Они собирались продлить своё жалкое существование за её счёт. — Нет. Меня, знаете ли, не научили делиться, — сказал он с легкой усмешкой. — Так что идите на хрен. Тишина в кабинете стала звенящей. — Что ж, — Эйвери откинулся на спинку кресла, и его губы растянулись в улыбке, от которой у Драко внутри нехорошо зашевелился гемофаг. — Тогда мы сделаем это без твоего согласия. Жаль. С тобой было бы… проще. Такой исход надо было предположить. Надо было не ходить сюда. Он не успел договорить. Драко уже был на ногах, палочка сама легла в ладонь, и первое заклинание — невербальное, режущее, тёмное — сорвалось с кончика раньше, чем кто-то из присутствующих успел вдохнуть. Эйвери отшвырнуло к стене, но на его месте тут же возникли другие — трое, пятеро, он не считал. Кабинет взорвался вспышками, криками, звоном бьющегося стекла. Драко двигался так, как мог двигаться только он: быстрее человеческого глаза, быстрее мысли. И чувствовал себя… охуенно. Чем больше он давал волю гемофагу, тем легче ему было жить. В такие моменты. Если бы только так было всегда. Вампирская скорость, подаренная проклятием, была его единственным преимуществом. Он уходил от заклинаний, нырял под лучи, отвечал короткими, жёсткими ударами, не тратя силы на эффекты. Один из нападавших рухнул с пробитой грудью, другой — с воем схватился за лицо, по которому расползалась чёрная клякса. Но их было слишком много. Слишком. Заклинание ударило в спину — не смертельное, но выбившее воздух, заставившее пошатнуться. Драко упал на одно колено, перекатился, уходя от следующего луча, и почувствовал, как что-то горячее и липкое течёт по боку. Рана. Глубокая. Он не заметил, когда пропустил. — Взять его живым! — прорезался сквозь шум голос Эйвери. — Он нужен нам для ритуала! Драко поднялся, тяжело дыша. Перед глазами плыло. Он чувствовал, как силы — те самые, что давала ему кровь Гермионы, — покидают его, вытекая вместе с кровью из раны. Проклятие внутри заворочалось, голодное, разъярённое, требующее немедленного насыщения. Но здесь не было ни капли её крови. Только его собственная, бесполезная, уходящая в никуда. Они обступали его полукругом, отрезая путь к двери. Лица — искажённые, торжествующие, жадные. Он был загнан в угол, как зверь. Раненый зверь, который всё ещё может огрызаться, но исход предрешён. — Ты сам выбрал это, Малфой, — произнёс Эйвери, подходя ближе. — А мог бы стать одним из нас. Сильным. Исцелённым. Все вернуть. А теперь… Он не договорил. Стена за его спиной взорвалась. Не метафорически — буквально. Камень, дерево, штукатурка брызнули во все стороны, и в образовавшийся пролом, подсвеченные уличным серым светом, ворвались фигуры в тёмно-синих мантиях. Авроры. Десяток, не меньше. И впереди… Гарри, мать его, Поттер. Драко нервно хмыкнул. Вот уж не думал, что появление Поттера когда-то будет кстати. Время на мгновение остановилось, растянулось в бесконечность. Он видел, как Поттер вскидывает палочку, как его губы шевелятся, выкрикивая заклинание, как его глаза — зелёные, знакомые до тошноты, — на долю секунды встречаются с его собственными. В них пока не было узнавания. Только холодная, сосредоточенная ярость охотника, настигшего добычу. — Всем на пол! Руки за голову! — громовой голос Поттера перекрыл шум. Пожиратели заметались. Кто-то попытался аппарировать — и с воем схватился за голову: антиаппарационные чары, выставленные аврорами, сработали мгновенно. Кто-то бросился в бой, но силы были неравны. Авроры действовали слаженно, жёстко, без колебаний. Заклинания свистели в воздухе, крушили остатки мебели, врезались в стены. В своем нынешнем жалком полусгнившем состоянии эти некогда так кичившиеся своей силой волшебники были не соперниками натасканным борцам с темными силами. Умирающие голодные волки против сытых волкодавов. Без шансов. Драко, воспользовавшись суматохой, отшатнулся к дальней стене, прижимая ладонь к кровоточащему боку. Он не мог попасться. Не сейчас. Не им. Слишком много вопросов, на которые у него не было ответов. Слишком много преступлений, за которые его ждал Азкабан — или поцелуй дементора. И где-то там, на заброшенном маяке, его ждала она. Он должен был вернуться. Поттер, казалось, не замечал его — всецело поглощённый схваткой с Эйвери, который отбивался с яростью обречённого. Драко скользнул вдоль стены, сливаясь с тенями, используя каждую секунду замешательства. Пролом, через который ворвались авроры, был слишком близко к эпицентру боя. Но был другой выход — узкая дверь в глубине кабинета, которую он заприметил раньше. Служебный ход. Малфой добрался до неё, преодолевая боль и слабость, и выскользнул в тёмный, сырой коридор, пропахший рыбой и солью. За спиной грохотал бой. Впереди была свобода — или то, что от неё осталось. Он бежал, спотыкаясь, оставляя за собой кровавый след, и в голове билась одна мысль: «Грейнджер. Только бы добраться до неё. Только бы успеть». А где-то позади, в разрушенном кабинете, Гарри Поттер, прижимая коленом к полу поверженного Эйвери, на мгновение поднял голову и посмотрел в темноту коридора, куда только что исчез знакомый силуэт. Его глаза сузились. — Малфой, — прошептал он, и это было обещанием. Не сейчас. Но скоро. Ты не уйдешь. … Аппарация вышла рваной, болезненной — его швырнуло на мокрый гравий где-то на окраине... Драко рухнул на колени, и его вырвало — желчью, кровью, пустотой. Рана в боку горела... Его тело, избалованное и привыкшее к исцеляющему, пьянящему эффекту крови Грейнджер, теперь корчилось без привычной подпитки. С момента последнего укуса прошло больше суток, и сила, подаренная Гермионой, покинула его. Впервые за долгое время он чувствовал себя не могущественным хищником, а просто слабым, израненным человеком, и это осознание пугало его сильнее любой боли. А потом накатило. Не боль. Не голод. Осознание. Он пришёл к ним. К тем, кого презирал, кого сторонился даже в лучшие — если можно так назвать — времена служения Тёмному Лорду. Пришёл, потому что убедил себя: они могут знать что-то, чего не знает он. Могут дать ответ. Могут предложить выход, который позволит ему сохранить и жизнь, и её. И что он получил? Ничего. Меньше, чем ничего. Он получил врагов — ещё одну стаю голодных, отчаявшихся тварей, которые теперь знают о Гермионе. Знают, что она — ключ. Знают, что через неё можно продлить свои жалкие, гниющие жизни. И они не остановятся. Не теперь. Не после того, как он отверг их «предложение» и сбежал, оставив за собой трупы и хаос. А Поттер? Поттер был там. Видел его. И, конечно, не успокоится, пока не выследит. Пока не найдёт. Пока не вытрясет из него всё — где она, что он с ней сделал, жива ли она вообще. Что-то в поведении бывшего школьного врага казалось странным… но боль мешала думать. Если раньше у Драко была иллюзия, что он может контролировать ситуацию, то теперь она развеялась, как дым. У него на хвосте две силы: Пожиратели, которым нужна Грейнджер как ресурс, и авроры, которые хотят спасти её от него же. И обе эти силы уничтожат его при первой возможности. Он сам загнал себя в ловушку. Сам. Своими руками. Своей проклятой малфоевской гордостью и уверенностью, что он умнее всех. Что он сможет выведать информацию, остаться в тени, уйти незамеченным. Что он — охотник, а не дичь. Драко издал звук — нечто среднее между смехом и стоном. Смешно. До колик смешно. Он, наследник древнего рода, гемофаг, убийца, похититель, теперь стал мишенью для всех. У него нет союзников. Нет убежища, которое не смогли бы найти. Нет плана, кроме как бежать, прятаться и надеяться, что следующий день не станет последним. Он подвёл её. Снова. Как подвёл мать, когда не смог убить Дамблдора. Как подвёл отца, когда не оправдал его ожиданий. Как подводил всех, кто хоть раз на него рассчитывал. Он хотел защитить Грейнджер, а вместо этого привёл к ней охотников. Хотел найти другой путь, а в итоге потерял даже тот, что у них был — ритуал, который мог хотя бы запереть проклятие и дать ей свободу. Свободу. Смешно. Он так боялся, что после ритуала она уйдёт, что в итоге сделал всё, чтобы у неё не осталось даже этой возможности. Теперь она в опасности. Настоящей, смертельной. И виноват в этом только он. Драко поднял голову, глядя в серое, равнодушное небо. По лицу текло — то ли дождь, то ли кровь, то ли что-то ещё, чему он не хотел давать имя. Он чувствовал, как проклятие внутри скребётся, требует, ноет. Оно хотело её крови. Хотело тепла. Хотело обладания. А он хотел просто выжить. И чтобы она выжила. Даже если для этого придётся признать то, что он так долго отрицал: он не герой. Не спаситель. Он — эгоистичный, жестокий, сломленный ублюдок, который разрушает всё, к чему прикасается. И, возможно, лучшее, что он может для неё сделать, — это исчезнуть. Сдохнуть где-нибудь в канаве, унеся с собой проклятие и оставив её в покое. Надо было так поступить. Это правильно. Чертовски правильно… Но он знал, что не сделает этого. Не потому, что благороден. А потому что не может. Она — его. Его кровь, его жизнь, его единственный якорь в этом гниющем, разваливающемся мире. Он не отпустит её. Даже если это погубит их обоих. Он с трудом поднялся, цепляясь за ржавый металл, и побрёл прочь, оставляя за собой кровавые следы, быстро смываемые моросящим дождём. Нужно было добраться до маяка. До неё. Предупредить. И решить, что делать дальше — если у них вообще было это «дальше». Он не знал, что скажет ей. Не знал, как посмотрит в глаза после того, как снова всё испортил. Но он должен был вернуться. Должен был увидеть её — хотя бы раз, прежде чем всё рухнет окончательно. За спиной, в серой норвежской мороси, оставались только кровь, грязь и обломки его самонадеянности. … Гермиона не могла больше ждать. Часы на маяке — старые, пыльные, забытые кем-то из прежних смотрителей — показывали полдень, но серое норвежское небо за окном не давало ни намёка на солнце. Она мерила шагами комнату, то садилась на край матраса, то снова вскакивала. Поппи, забившись в угол, тихо всхлипывала, не смея поднять глаза. Руны на её предплечье вспыхнули резко — не теплом, не привычной сытой пульсацией, а острой, режущей болью, которая пронзила руку от запястья до самого плеча и отдалась где-то глубоко в груди. Гермиона вскрикнула, схватившись за предплечье, и почувствовала, как метка пульсирует — тревожно, отчаянно, словно звала на помощь. Драко. В беде. Она знала это так же ясно, как знала своё имя. Не понимала, откуда пришло это знание, но оно было абсолютным, неопровержимым. Он ранен. Ему страшно. Он один. — Поппи, — её голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты знаешь, куда он пошёл. Где собираются эти… люди. Отведи меня туда. — Мисс не может! — эльфийка в ужасе замахала руками. — Там опасно! Мастер Драко запретил! Мисс должна ждать здесь, мисс должна… — Поппи! — Гермиона опустилась перед ней на колени, схватив за плечи. — Он умирает. Я чувствую это. Ты хочешь, чтобы он умер? Эльфийка зарыдала в голос, но спорить не стала. Но прежде чем уйти, Гермиона заставила себя остановиться. Она села на край матраса, сжимая в руках потрёпанный кожаный блокнот — схватила в последний момент, когда они бежали из убежища. Не хотела потерять. Слишком лично. Интимно. Ее мысли. Про него. Поппи суетилась где-то в углу, собирая нехитрые пожитки, но Гермиона не слышала её. Она смотрела на чистую страницу и чувствовала, как внутри что-то дрожит — тонко, надрывно, словно готовая порваться струна. Девушка не знала, вернётся ли. Не знала, найдёт ли его живым. Не знала, что будет, если найдёт, и что будет, если не найдёт. Но одно она знала точно: если с ней что-то случится, если она не вернётся, если её тело найдут где-нибудь в норвежских фьордах или в лапах Пожирателей — она не хотела уходить, не сказав правду. Хотя бы бумаге. Хотя бы себе самой. Но перед этим она позволила себе последнюю, самую честную мысль — ту, что вызревала в ней последние часы, пока она ждала его возвращения. Гермиона сидела на матрасе, обхватив колени руками, и смотрела в серое окно, за которым море сливалось с небом в одну бесконечную, безжизненную муть. Она считала. Сколько прошло с тех пор, как он ушёл? Часы показывали полдень, но она не доверяла им — старый механизм, забытый прежними смотрителями, мог врать. Она доверяла только своему телу. Своей памяти. Последний раз он касался её вчера утром. Почти сутки назад. Почти сутки без его холода, без его губ на её коже, без его клыков, впрыскивающих дурман, который она так старательно изучила по книгам. Токсин. Афродизиак. Наркотик, который заставляет тело откликаться вопреки разуму. Сутки — достаточный срок. Она помнила строки из трактата: «Эффект сохраняется от нескольких часов до суток, в зависимости от дозы и восприимчивости жертвы». Она не была жертвой уже давно. Она была… кем? Донором? Любовницей? Пленницей, которая перестала хотеть на свободу? Гермиона закрыла глаза и попыталась представить его. Не укус. Не кровь. Не боль, переходящую в наслаждение. Просто его. Как он смотрит на неё поверх книги — прищурившись, с ленивой насмешкой, которая когда-то бесила, а теперь вызывает тёплую дрожь где-то под ложечкой. Как его пальцы — длинные, холодные, всегда чуть шершавые — скользят по её позвоночнику, не требуя, просто… присутствуя. Как он хмурится во сне, и морщинка между бровей становится глубже, и она хочет разгладить её губами, но не решается разбудить. Её тело откликнулось. Не так, как под токсином — не жаркой, всепоглощающей волной, сметающей стыд и мысли. Иначе. Тише. Глубже. Тепло разлилось по низу живота, сердце забилось чаще, а губы сами приоткрылись, будто ждали поцелуя. Она хотела его. Не его укуса. Не дурмана в крови. Его. Драко Малфоя. Со всем его холодом, жестокостью, сломленностью и редкими, невыносимо нежными моментами, которые она коллекционировала в памяти, как драгоценности. Токсины выветрились. Она была чиста. И всё равно хотела. Это было её правдой. Неудобной, пугающей, но единственной, которая имела значение. Она больше не могла прятаться за химию, за обстоятельства, за страх. Она хотела его — и это было её собственное, выстраданное желание. Гермиона открыла глаза и потянулась к блокноту. Рука дрожала, но не от холода. Она знала, что должна написать. Должна перестать врать хотя бы бумаге, если не хватает смелости сказать ему в лицо. Если она не вернётся — а она могла не вернуться, — пусть хоть кто-то узнает правду. Пусть он узнает. Перо коснулось бумаги. «Я не знаю, когда ты это прочтёшь. И прочтёшь ли вообще. Возможно, я вернусь, и эта запись так и останется немым свидетелем моей трусости — потому что сказать тебе в лицо я вряд ли осмелюсь. Возможно, меня не станет, и тогда эти слова — всё, что от меня останется. В любом случае, я должна это написать. Должна перестать врать хотя бы самой себе». Грейнджер остановилась, перечитывая написанное. Рука дрожала. Чернила расплывались — то ли от влажности, то ли от слёз, которые она отказывалась замечать. Она глубоко вздохнула и продолжила. «Ты спрашивал — тогда, в пустыне, и потом, много раз, без слов, одним взглядом, — что я чувствую. Я не отвечала. Не потому что не знала. Потому что боялась. Боялась, что это неправда. Боялась, что это токсины, проклятие, твоя слюна в моей крови — что угодно, только не я сама. Боялась, что если признаюсь, а потом окажется, что это всё химия, — я не переживу этого разочарования. В себе. Не в тебе». Она прикусила губу, чувствуя, как знакомая боль отдаётся в виске — рана на внутренней стороне щеки, которую она так и не дала зажить до конца. Символ. Напоминание. «Но сегодня, когда ты ушёл, не сказав ни слова, когда я проснулась одна в этом проклятом холоде, когда руны на моей руке вспыхнули болью — я поняла. Что мне всё равно, токсины это или нет. Мне всё равно, настоящая эта связь или порождённая проклятием. Мне всё равно, правильно это или чудовищно неправильно. Потому что когда я подумала, что ты можешь не вернуться, — мир остановился. Не стало ни прошлого, ни будущего, ни Гарри, ни Рона, ни войны, ни Министерства, ни даже (старательно вычеркнуто). Только пустота. Только холод. Только ты — и то, что тебя может не стать». Она перевела дыхание. Слёзы всё-таки потекли — горячие, быстрые, девушка не вытирала их. «Я люблю тебя. Не знаю, за что. Не знаю, почему. Не знаю, имею ли право. Но когда ты читаешь это — если читаешь, — знай: я выбрала тебя. Не свободу. Не месть. Не забвение. Тебя. Со всем твоим холодом, с твоими клыками, с твоей жестокостью и твоей сломленностью. Я выбрала тебя, Драко Малфой. И если мне суждено умереть сегодня, пусть это будет правдой, которая останется после меня». Она поставила точку. Закрыла блокнот. Положила его на матрас — так, чтобы было видно, если кто-то войдёт. Если он вернётся. Если её уже не будет. Потом встала, вытерла лицо и повернулась к Поппи. — Идём. У нас мало времени. Через минуту они уже аппарировали — прямо в промозглую, сырую норвежскую действительность, к заброшенному рыбному заводу. Гермиона не знала, чего ожидала. Может быть, тишины. Может быть, пустоты. Но не этого — не обугленных стен, не запаха гари и магии, не тел в аврорских мантиях и без, разбросанных по двору, как сломанные куклы. Она замерла, оглядываясь, и в этот момент чья-то рука — грубая, властная — зажала ей рот. — Тихо, грязнокровка, — прошипел голос над ухом, и она узнала его. Эйвери. Тот самый, что когда-то стоял в гостиной Малфой-мэнора, пока Беллатриса пытала её. Тот, кто смотрел с холодным, брезгливым любопытством. — А я всё гадал, явишься ли ты за своим хозяином. Я читал, что связь работает в обе стороны. Похоже, правда. Краем глаза Гермиона успела заметить, как Поппи, взвизгнув от ужаса, исчезла с тихим хлопком аппарации. Домовиха не могла атаковать волшебника — магия эльфов не работала против прямого приказа хозяина не вмешиваться в дела Пожирателей, а Драко, уходя, наверняка велел ей беречь себя. Но Гермиона знала, куда она отправилась. К нему. Предупредить. Если он ещё жив. Она попыталась вырваться, но без палочки, без магии, ослабленная месяцами плена, была беспомощна. Эйвери потащил её куда-то в сторону, прочь от завода, и она могла только мычать сквозь его ладонь, чувствуя, как паника поднимается к горлу. … Драко добрался до маяка, когда серое небо уже начало темнеть к вечеру. Каждый шаг давался с трудом, рана в боку горела, но он упрямо шёл, цепляясь за стены, за перила, за что угодно, что помогало удержаться на ногах. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он сбежал с завода. Час? Два? Вечность? Он ввалился в комнату, ожидая увидеть её — испуганную, злую, любую, — и замер. Пусто. Комната, служившая им временным убежищем, была нетронутой, но какой-то… безжизненной. Матрас, на котором они спали, смятые одеяла, пара книг, кружка с остывшим чаем. И блокнот. Потёртый, кожаный, лежащий ровно посередине матраса, будто оставленный специально. Малфой схватил его, узнав мгновенно — тот, что Гермиона нашла ещё в убежище, тот самый, в который она что-то писала по ночам, когда думала, что он спит. Драко никогда не спрашивал, что именно. Не хотел нарушать её последнее личное пространство. Он и так забирал у нее слишком много. Теперь — открыл. Теперь можно. Драко чувствовал это. Он читал — быстро, жадно, впитывая каждое слово. Желваки заходили, губы сжались, гемофаг тревожно урчал внутри. «Я люблю тебя. Не знаю, за что. Не знаю, почему. Не знаю, имею ли право. Но когда ты читаешь это — если читаешь, — знай: я выбрала тебя». Он дочитал. Закрыл блокнот. Прижал к груди — как что-то бесценное. Она выбрала его. Не свободу. Не месть. Не забвение. Его. И сейчас она была где-то там, одна, без палочки, без защиты, и он должен был найти её. Он уже рванулся к двери, когда на лестнице послышались шаги — быстрые, тяжёлые, несколько пар. Драко выхватил палочку, но было поздно. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое в аврорских мантиях, а за ними — Гарри Поттер и Рон Уизли. — Стоять! — рявкнул один из авроров, и Драко почувствовал, как его запястья стягивают антимагические наручники. Он даже не сопротивлялся. Все силы ушли на то, чтобы добраться сюда. Только прижимал к груди блокнот и смотрел на Поттера. — Расчет верный, Поттер, — довольно хохотнул один из скрутивших Драко авроров. — Как ты догадался? — Он был ранен, напуган. Я знал, что он побежит к ней. К единственному, что у него осталось. Останется только не упустить след, — голос Поттера звучал холодно, безжизненно, он не смотрел на собеседника, только на Малфоя. Нашел все-таки. Выследил. Так вот почему отпустил. Умно, Потти. Наконец-то научился думать сам. — Где она? — голос Гарри был тихим, но в нём звенела сталь. — Её здесь нет, — ответил Драко, и его голос прозвучал глухо, устало. — Она пошла за мной. На завод. Искать меня. — Что? — Рон непонимающе уставился на него. — Зачем? — Ну не знаю, Уизел, наверное, потому что жить без меня не может! Ему было больно. Под ребрами давило от ее признания. От ее потери. Она выбрала меня. Мысль омывала истерзанное сознание как обезболивающие. Ни торжества, ни насмешки. Только усталая, выстраданная нежность. Гарри смотрел на него, и в его взгляде боролись недоверие, ярость и что-то ещё — может быть, запоздалое понимание. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в комнату влетел запыхавшийся аврор. — Поттер! Там… один из Пожирателей ушёл. Эйвери. И у него заложница. Девушка. Каштановые волосы. Мы думаем, это… Гарри не дослушал. Он уже был на ногах, лицо побелело. — Грейнджер. Драко рванулся в наручниках, забыв о ране, о боли, о том, что он пленник. — Сними это, — прорычал он, глядя на Гарри. — Сейчас же. Я знаю, где он может её держать. Я чувствую её. Сними наручники, Поттер, или она умрёт. Гарри колебался лишь секунду. Потом кивнул. — Если ты попытаешься сбежать… — Я не сбегу! Не сбегу! Черт! — перебил Драко, дергаясь, в его глазах было отчаяние. Настоящее. — Она нужна мне живой. Как и тебе. Гарри поморщился. Наручники щёлкнули и упали на пол. Драко поднялся, пошатываясь, прижимая ладонь к раненому боку. — Идём. У нас мало времени. … Они шли через промозглую норвежскую морось — трое мужчин, которых объединяла только одна цель: спасти женщину, которую каждый из них любил по-своему. Молчание давило, но Драко, казалось, не замечал его. Он шёл впереди, ориентируясь не столько на память, сколько на то самое чувство — слабое, но упрямое, — которое вело его к ней. — Как ты вообще так долго прятался? — не выдержал Рон. — Мы обыскали все известные убежища Малфоев. Всю Европу. Даже чёртову Францию. Ни следа. Драко усмехнулся — коротко, сухо. — Потому что без Грейнджер вы ни хрена..., — он устало вздохнул. Кусаться было неэффективно, потеря сил. Бессмысленная. — Вы искали там, где стал бы прятаться нормальный волшебник. А я не нормальный, Уизли. Я гемофаг. Вампир, если тебе так привычнее. — Угу, я в курсе, что из обычного урода ты превратился в кровососущего. И что? — А то, что никому — ни тебе, ни Поттеру, ни всему вашему хвалёному Аврорату — не пришло в голову, что вампир будет скрываться на самом солнцепёке. В пустыне. В Египте. Там, где солнце палит так, что кожа сходит, а магические следы теряются в древних песках, как вода. Гарри бросил на Драко быстрый, острый взгляд. — Пустыня? Ты держал её в пустыне? — Под пустыней, — поправил Драко. — В древнем убежище моей семьи. Там, где прохладно, темно и безопасно. Для меня. И для неё. — Ты прятал её под землёй, как в склепе, как находчиво, — выплюнул Рон. — Я прятал её там, где её не могли найти ни Пожиратели, ни авроры, ни случайные свидетели, — отрезал Драко. — И, заметь, это работало. Пока один из ваших — Гилдер, кажется? — не наткнулся на брешь случайно. Но это уже не моя заслуга. Это его невезение. И моё. Гарри молчал. Он вспоминал карты, доклады, бессонные ночи над маршрутами — и ни разу, ни единого раза, Египет не всплывал даже как предположение. Малфой был прав. Они искали там, где сами стали бы прятаться. А он мыслил иначе. Как загнанный зверь. Как хищник. Картинка складывалась. И пропавший аврор, которого все не могли найти вписывался. И как они не догадались. Рядом с Каиром образовалась темномагическая дыра, куда провалились и Гермиона, и Гилдер. Почему Гарри решил, что Малфой утащит ее куда-то подальше? Не додумался, что тот просто спрячет ее буквально в паре шагов от места исчезновения?! Он и вправду ни хрена не стоит как расследователь без Гермионы. — Гилдер, — перебил его мысли Рон, и в его голосе зазвенела подозрительность. — Тот аврор, что пропал в Египте. Ты сказал, он наткнулся на брешь. Что с ним случилось? Драко даже не замедлил шага. — Он наставил на меня палочку. Я защищался. Его больше нет. Рон резко остановился, схватив Драко за плечо и разворачивая к себе. — Ты убил его? Убил аврора?! Сделаю все, чтобы тебя поскорее поцеловал дементор, чертов урод! — Он вошёл в мой дом без приглашения, с палочкой наизготовку, — отчеканил Драко, стряхивая его руку. — И собирался либо прикончить меня на месте, либо сдать вашим. А я, как ты мог заметить, не в том положении, чтобы надеяться на справедливый суд. Так что да, Уизли. Я убил его. И сделал бы это снова. Рон сжал кулаки, готовый броситься, но Гарри встал между ними. — Хватит, — резко сказал он. — Сейчас не время. Гилдера уже не вернуть, а Гермиона ещё жива. Разберёмся с этим позже. Рон, он нам нужен сейчас. Уизли выдохнул, сверля Драко ненавидящим взглядом, но отступил. Драко, не удостоив его больше ни словом, двинулся дальше. — Ты поэтому выбрал Норвегию сейчас? — спросил Гарри. — Тоже никто не догадается? — Именно, — Драко кивнул. — Здесь нет солнца. Почти никогда. Я могу передвигаться днём, если нужно. И климат… подходящий. Холод, сырость, рыба. Никому не придёт в голову искать аристократа Малфоя в рыбацком захолустье. Рон злобно фыркнул, но ничего не сказал. Крыть было нечем. Молчание снова сгустилось, и тогда Драко заговорил — тихо, не глядя на них. — Вы думаете, что знаете её. Думаете, что раз вы сражались с ней бок о бок, раз вы были её друзьями, то имеете право решать, что для неё хорошо. Но вы не знаете её, Поттер. Как она пахнет, когда просыпается. Вы не знаете, что ей снится. Что она шепчет во сне. Чего она боится на самом деле. То, чего они и не должны были знать. Это…только для любимого. — А ты, значит, знаешь? — голос Гарри был глухим. — Я пытаюсь узнать. Каждый день. И это больше, чем делал ты за последние месяцы. Гарри резко остановился, схватив Драко за плечо и разворачивая к себе. — Ты понятия не имеешь, через что она прошла. Ты не знаешь, какую жертву она принесла. Ты не знаешь, что она сделала со своими родителями, чтобы спасти их от Пожирателей. Она стёрла их память, Малфой. Отправила на другой конец света и стёрла себя из их жизни. У неё больше нет семьи. Нет дома. Нет прошлого. Всё, что у неё было, — это мы. А ты отнял у неё и это. Драко смотрел на него, и в его глазах что-то медленно менялось. Не жалость — он не умел жалеть. Но понимание. Тяжёлое, горькое, выстраданное. — Знаю, — сказал он тихо. — Я слышал, как она кричит об этом во сне. И я не отнял у неё вас, Поттер. Вы сами отдалились. Оставили её одну задолго до того, как появился я. Вы видели в ней символ, героиню, мозг вашего трио — но не женщину. Не живого человека, которому страшно, больно и одиноко. Я просто оказался рядом, когда ей больше никто не был нужен. Рон, молчавший до этого, сжал кулаки. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты с ней сделал? Ты похитил её! Ты держал её в клетке! Ты… — Давай, Уизел! Спроси! — Малфой хищно оскалился. — Кишка тонка? Ты же хочешь узнать, сделал ли я то, на что у тебя духу не хватило? Спроси, трахал ли я ее! Я был с ней. Каждую ночь. Каждое утро. Видел её слёзы, её страхи, её кошмары. Держал её, когда она просыпалась с криком. Знаю о шраме на её руке — том, что оставила Беллатриса. И знаю, что никто из вас даже не попытался узнать, что с ней стало после войны. Вы просто ждали, что она снова станет прежней — удобной, правильной, сильной. А когда она не смогла, вы оставили её. Это было то, что он должен был сказать. То, что было правильнее. Но ему хотелось, чтобы им было так же больно. — Это неправда! — выкрикнул Рон, но его голос дрогнул. — Правда, — отрезал Драко. — Ты даже не прикоснулся к ней по-настоящему. Не потому, что не хотел. Потому что она тебя не подпускала. Она не могла расслабиться, не могла довериться, не могла открыться. А со мной — смогла. Не сразу. Но смогла. Рон побледнел. Гарри на всякий случай сжал палочку, готовый выхватить ее, если друг решит сделать глупость. Убить его. Ему самому так хотелось. Просто покончить с ним. И сжечь. Втоптать пепел в землю. Он на миг зажмурился до мушек, сильно, перебарывая себя. Надо думать о ней сейчас. — Значит ты теперь еще и насильник, Малфой? — Поттер старался, чтобы голос звучал небрежно. И, кажется, ему это удалось. Просто еще один пункт в список прегрешений этого ублюдка. Не надо раскручивать эту мысль. Просто не накручивать себя. Эта злость как молоко на плите, нуждается в постоянном контроле, потому что подогревается и готова выкипеть слишком быстро. Насильник. Вдох-выдох. Оставить злость для суда. Ох, это будет один из самых ожидаемых моментов в его жизни. Приговор. Малфой дернулся. Поттер мрачно улыбнулся. Я задел тебя, мразь. В наступившей тишине каждое слово Драко повисло в воздухе, как приговор. — Я не горжусь тем, что сделал. И за какие-то вещи буквально ненавижу себя, — сказал Драко тише. — Но я не отнимал её у вас. Вы сами её потеряли. А я… я просто оказался тем, кто остался рядом. Очередное молчание повисло между ними — тяжёлое, наполненное тем, что ни один из них не мог высказать до конца. — Мы закончим этот разговор позже, — сказал Гарри наконец. — Сейчас главное — она. Драко кивнул, и они двинулись дальше, в темноту, где где-то впереди ждала Гермиона — связанная, испуганная, но живая. Только бы успеть. Только бы успеть.