Гемофаг

Гарри вышел из цеха и на секунду позволил себе просто вдохнуть сырой норвежский воздух, а затем сам защёлкнул на запястьях Малфоя тяжёлые антимагические наручники. Тот едва заметно поморщился, но не издал ни звука. Лишь бросил короткий, понимающий взгляд — в нём не было ни злобы, ни удивления. Словно он ждал этого с той самой минуты, как Гарри вернул ему палочку. Словно сам считал это справедливым завершением сделки: он получил шанс спасти Гермиону, а теперь настало время платить по счетам. Придется это отразить в отчете, скрыть вряд ли получится. Можно, конечно, свалить все на неуязвимость из-за проклятия, которая, кстати, имела место быть, но… откровенно говоря, не хотелось. Поттер отдал палочку преступнику, по сути, позволил ему участвовать в операции — за это по головке не гладят. Но на кону стояла Гермиона, и ради неё он был готов рискнуть карьерой. Что ж, платить по счетам придется и ему. — Драко Люциус Малфой, — устало, но чётко начал Гарри заученную формулу, — вы арестованы по обвинению в похищении человека, нападении на сотрудника Министерства магии, убийстве аврора Гилдера и применении непростительных заклинаний. Ваша палочка изымается как вещественное доказательство. Вы будете этапированы в Лондон для суда перед Визенгамотом. Он говорил на автомате, не чувствуя ни торжества, ни облегчения. Не решался обернуться и посмотреть… на нее. Знал, что она внимательно слушает. Ловит его слова с надеждой... на что собственно? «Вот и всё, Малфой, — подумал Гарри, вкладывая его палочку в карман. — Ты своё получил». Пустота в груди не проходила. Сквозь гул в ушах и пелену усталости он смотрел, как авроры — норвежские и британские, уже успевшие скооперироваться, — рассредоточиваются по двору. Они аппарировали парами, уводя с собой обездвиженных наёмников. Слаженно, чётко, без суеты. Гарри машинально отвечал на какие-то вопросы капитана, даже не спросив, как того зовут. «Мерлин, я даже имени его не знаю, а он сейчас прибирает за нами». Мысли путались. Ему нужно было сосредоточиться. Нужно было вспомнить международные протоколы. Это важно. Это его работа. Но думал он не о протоколах. Он думал о том, как она смотрела на Малфоя. Как бросилась его защищать, не раздумывая. Это было похоже на Стокгольмский синдром, описанный маглами. Он и Рону об этом расскажет. Чтобы… Чтобы им обоим стало легче. Чтобы поверить, что это была не любовь, а болезнь. Что Гермиона просто запуталась. Что её разум, отравленный токсинами и изоляцией, сыграл с ней злую шутку. Он и Рону об этом расскажет. Чтобы... Чёрт. Чтобы им обоим было полегче. Гарри повторил это снова, ощущая себя идиотом. Это даже в голове звучало неубедительно. Им, блядь, не станет полегче. Слова Малфоя, брошенные в развалинах, всё ещё звенели в ушах: «Вы оставили её одну. Вы видели в ней символ, а не человека». От этой мысли внутри всё переворачивалось, потому что Гарри вдруг с ужасающей ясностью понял: они ведь и правда отдалились. Пока они искали её, на их плечах сидела вина — тяжёлая, противная, нашёптывающая. А теперь она обрела голос. Голос Малфоя. И этот голос говорил правду, которую он не хотел слышать. — Гарри! — голос Гермионы вырвал его из оцепенения. Она стояла в нескольких шагах, прижимая ладонь к раненому плечу, а другой судорожно цеплялась за рукав Малфоя. Даже на слабом свету его лицо выглядело ужасно бледным. Так похож на… вампира. Он стоял ровно, словно не замечая ни боли в боку, ни наручников, защёлкнувшихся на его запястьях. — Гарри, он ранен, ему нужна помощь! — Мы всё сделаем по протоколу, Гермиона! — вырвалось у него резче, чем он хотел. Слишком громко. Слишком грубо. Она вздрогнула, и Поттер тут же возненавидел себя за это. «Не срывайся. Не на неё. Она жертва. Она просто запуталась. Она твоя подруга. Она ни в чем не виновата». — Поттер, в неё попало заклинание, ты видел. Её должен осмотреть целитель, — голос Малфоя был твёрдым, и Гарри едва не зарычал, услышав знакомые повелительные нотки. Какого чёрта он всё ещё командует?! Он вдохнул через нос, вцепился пальцами в рукав, оставляя ногтями борозды на грубой ткани аврорской куртки. — Разумеется, — процедил Гарри. — Как только вы расцепитесь, я отведу её к целителю. — Но Драко! — вмешалась Гермиона. Её рука метнулась к шее, к привычному месту, где кожа была покрыта россыпью старых и новых отметин. — Ты потерял так много крови, тебе нужно… — Вы же не станете делать это прямо при нас?! — взорвался Рон. Его лицо пошло красными пятнами. Гарри чертовски его понимал — сам едва сдерживался. — Он больше ку тебе не притронется! Мы поможем тебе вернуться, стать прежней! На слове «прежней» Малфой презрительно скривился, но комментировать не стал. Вместо этого медленно, преодолевая слабость, повернулся к Гермионе и мягко отцепил её пальцы от своего плеча. Положил ладони на её щёки, полностью фокусируя внимание на себе. — Грейнджер, тебе нужно пойти с ними. Они тебе помогут. — Но ты… — она тут же начала протестовать, и в её глазах заплескалась паника. Глупая девчонка. Его девчонка. Гемофаг внутри слабо рычал, злясь на непокорность самки. Будь они одни, он бы прижал её, зафиксировал, чтобы не смела дёрнуться, а потом целовал бы — долго и жадно, пока она не перестанет соображать и спорить с ним. Но сейчас он лишь усилил давление на её щёки. — Я больше не буду пить твою кровь. Он произнёс это чётко и раздельно, чтобы до неё дошло. Карие глаза распахнулись. Какое-то время она смотрела на него, боясь моргнуть. — Ритуал… — голос сорвался на хрип. — Драко, мы же не успели провести. Ты же не сможешь без… Давай мы просто… — Грейнджер, мы обсудим это позже. Сейчас ты отправляешься к целителям. Он говорил спокойно, но в его тоне прорезалась та самая несокрушимая властность, которая всегда раздражала Гарри. Но сейчас, глядя на эту сцену — на тонкие пальцы Гермионы, всё ещё цепляющиеся за рукав Малфоя, на её полные слёз глаза, на то, как она не хотела его отпускать, — Поттер чувствовал только звенящую пустоту в груди и болезненный, непривычный укол совести. … Следующие несколько часов превратились для Гарри в один сплошной, бесконечный бюрократический ад. Но, как ни странно, именно этот ад помогал ему не думать. Норвежский аврорат, в отличие от британского, был машиной холодной, прагматичной и до зубовного скрежета эффективной. Если в Лондоне любое международное задержание тут же тонуло в бесконечных согласованиях и межведомственных склоках, то здесь всё работало как часы. Ему выделили крошечный, стерильно чистый кабинет в их временном штабе, развёрнутом прямо в порту. Стены здесь были выкрашены в спокойный серый, а не в кричащий малиновый, как в Министерстве, и это, вкупе с отсутствием галдящих секретарш и летающих служебных записок, немного отрезвляло. — У них тут всё по-другому, — мрачно заметил Рон, заглядывая к нему с кипой пергаментов. — Они даже допросные протоколы зачаровывают на автоматический перевод. Представляешь? Никакой волокиты с переводчиками. А камеры у них… в общем, ты бы видел. Гарри видел. Идеально белые, бездушные кубы, где задержанных не пытали и не запугивали, а просто помещали в магический вакуум, полностью блокирующий любые эмоции, оставляя лишь голую, грызущую пустоту. Преступники кололись уже через час — не от боли, а от невыносимой тишины в собственной голове. Британские авроры, привыкшие к допросам с пристрастием, ворчали, но капитан — Гарри наконец узнал, что его зовут Эйнар Лунд, — лишь пожимал плечами, называя это «гуманной эффективностью». Наёмники, нанятые Эйвери, сдались быстро. Это был обычный сброд — беглые маги, должники и недавно вышедшие из тюрьмы мелкие жулики. Они не знали ничего важного: только то, что им обещали золото за «охрану какого-то старого склада». Эйвери использовал их как пушечное мясо, и они своего добились — большинство выживших теперь смотрели в стену в тех самых белых кубах. Гарри поручил Рону всю бумажную работу. Не из желания отмахнуться, а из холодного, прагматичного расчёта. Уизли нуждался в деле. Его лицо всё ещё было бледным, а кулаки сжимались каждый раз, когда он слышал имя Малфоя. Ему нужно было выплеснуть эту ярость, и пусть лучше он убьёт гору протоколов и бюрократических формуляров, чем натворит глупостей. Рон, говоря откровенно, не всегда был дотошен в том, что касалось правил, но сейчас Гарри знал, что все отчёты будут составлены безупречно. Он быстро набросал несколько рапортов, отправил сов в Лондон с предварительными докладами, ответил на запрос капитана Лунда о статусе Эйвери (тот находился в магической коме, и колдомедики давали мрачные прогнозы) и, наконец, выдохнул. На горизонте маячило самое сложное дело. … По пути к палате его накрыло. Чувство вины сгрызало Поттера изнутри. Когда он поручил трём специально вызванным, доверенным аврорам забрать Малфоя и этапировать его в Лондон, в глазах Гермионы было столько боли и отчаяния, будто он отрывал ей руку. Она не кричала, не просила — просто стояла и смотрела, как её… как его уводят. Этот взгляд преследовал Гарри до сих пор. Он пытался убедить себя, что всё это — травма. Стокгольмский синдром, токсины, изоляция — да, да. Подержать её немного в тепле и заботе, показать целителям — и они скажут, что это было наваждение. Что Гермиона Грейнджер, его лучшая подруга, снова станет собой — продуктивной, острой на язык, решающей сложнейшие рабочие задачи с той же лёгкостью, с какой она поправляла его отчёты. Она улыбалась. Они втроём смеялись, обсуждая за ужином какую-то ерунду. Всё казалось… нормальным. Когда-то в другой жизни. Но была ли это на самом деле «норма»? Он больше не знал, что значит это слово. Глядя на неё сейчас, он вдруг понял с пугающей ясностью ту истину, которую отчаянно гнал от себя последние месяцы. То, что ему казалось «нормой» после войны, было лишь искусной иллюзией. Он, Рон и Гермиона — все они виртуозно носили маски. Маску бравого аврора, маску беззаботного друга, маску «золотой девочки». Им казалось, что если они будут улыбаться, шутить и работать до изнеможения, то война наконец отпустит их. Как же они могли всё это проморгать? Всё то, что с ней происходило на самом деле? Её боль, одиночество, кошмары. Их самой лучшей подруги. Спасительницы. Они так боялись разбередить старые раны, что не могли даже просто спросить: «Ты в порядке?». А когда мямлили что-то такое, она отвечала «да», и они, облегчённо выдохнув, снова отворачивались. Почему он был так невнимателен к своей лучшей подруге? Как мог не замечать, что она тонет, стоя прямо на берегу? «Потому что она не просила о помощи?». «А ты так уверен. Что не просила?». И единственным, кто оказался рядом с ней, кто смог её понять, кто увидел её настоящую — со всеми её страхами и тёмными желаниями, кому она смогла открыться, — был, мать его, Драко Малфой. Тот, кто первым назвал ее грязнокровкой. Пожиратель смерти. Ходячий труп, пьющий кровь. Чудовище. На которое его подруга смотрела как на спасение. От этой мысли Гарри захотелось выть. Он замер на мгновение в пустом белом коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. «Что же мне теперь делать?» — подумал он, и ответа у него не было. … Палата, куда целители поместили Гермиону, была крошечной, но светлой — норвежцы вообще, кажется, питали слабость к белому цвету. Стены здесь были выкрашены в спокойный, почти стерильный оттенок слоновой кости, а единственное окно выходило на серое, неприветливое море. Никаких цветов, никаких открыток — только узкая койка, застеленная тонким больничным одеялом бледно-голубого цвета, тумбочка с пузырьками зелий да одинокий стул с прямой спинкой. Гарри даже не успел закрыть за собой дверь. — Где он сейчас? — Гермиона резко выпрямилась на койке, и её глаза, до этого пустые и отстранённые, вспыхнули лихорадочным, требовательным огнём. Повязка на плече съехала, но она даже не заметила. — Гарри, где Драко? Что с ним? С его раной? Кто-то из целителей осмотрел его? Поттер замер у порога, не донеся руку до дверной ручки. Он ожидал слёз. Ожидал молчания. Ожидал чего угодно, но не этого шквала вопросов, обрушившихся на него с порога. — Гермиона, я… — Он потерял столько крови, ты видел. У него была глубокая рана в боку, ещё с завода, и я не знаю, обработали ли её вообще. И наручники… На него надели антимагические наручники, да? Это стандартная процедура, я понимаю, но они ведь блокируют его связь со мной, я не чувствую его так ясно, как раньше, и это… это… Она запнулась, переводя дыхание. Её пальцы, сжимавшие край одеяла, побелели от напряжения. Взгляд метался по лицу Гарри, выискивая ответы, которых он пока не давал. — Что с ним будет в ближайшее время? — продолжила она, не давая ему вставить ни слова. — Куда его отправят? В Лондон? Как скоро? Когда его будут судить? Я должна его увидеть, Гарри. Мне нужно с ним поговорить. Он не должен быть там один. Я могу дать показания, могу… — Гермиона! — он вскинул руку, останавливая этот поток, и его голос прозвучал резче, чем ему хотелось. — Остановись. Дай мне хотя бы войти. Девушка замолчала. Её губы, ещё секунду назад выбрасывавшие вопросы с пулемётной скоростью, сжались в тонкую линию. Она смотрела на него — бледная, растрёпанная, с лихорадочным румянцем на скулах и тенями под глазами, — и Гарри вдруг с пугающей ясностью понял: перед ним не жертва, которой нужна помощь. Перед ним женщина, готовая сражаться. Не за себя — за него. За Малфоя. Который ни хера подобного не заслуживал. Даже элементарного сочувствия не заслуживал. Не то, что того… что получил и продолжал получать от нее. Поттер медленно, осторожно прикрыл за собой дверь, борясь с желанием садануть ее от злости, и прислонился спиной к дверному косяку. Руки сами собой скрестились на груди — привычный защитный жест, который он даже не осознавал. Пальцы левой руки нервно застучали по локтю правой. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Время, чтобы понять, как отвечать на вопросы, ответы на которые ей не понравятся. Гермиона сидела на койке, закутанная в стандартную бледно-голубую больничную рубаху — слишком широкую в плечах и явно рассчитанную на кого-то более крупного. Рубаха топорщилась на груди и была завязана тесёмками на спине, оставляя плечи и шею открытыми. Под манжетой больничной рубахи, на запястье, багровели руны — те, что связали её с Малфоем. Они тускло пульсировали в такт её сердцу, и она машинально тёрла их большим пальцем, как делала всегда, когда нервничала. Собственная одежда — в которой она была в цеху, — лежала аккуратно сложенной на тумбочке. Кто-то уже применил к ней Очищающее заклинание. Она ждала. Её глаза, огромные и тёмные на бледном лице, не отпускали его ни на секунду. Под подушкой, как он заметил краем глаза, лежал потёртый кожаный дневник — тот самый, который Малфой вложил ей в ладонь перед тем, как его увели. Она забрала его. Спрятала. Хранила. — Гермиона, — сказал Гарри устало. — Пожалуйста, постарайся послушать спокойно, без лишних эмоций. Я расскажу тебе всё, что знаю. Она не двинулась с места. Только пальцы ещё крепче сжали край одеяла. — Тогда рассказывай. Прямо сейчас. Где он? Гарри выдохнул и провёл ладонью по лицу, собираясь с духом. Между ними было футов десять — расстояние, которое он никак не решался сократить. — Его осмотрели целители. Рана серьёзная, но не смертельная. Он потерял много крови, но с этим справятся зельями. Его держат во временной камере здесь, в штабе, под антимагическими наручниками. Завтра его этапируют в Лондон, в Азкабан. Там будет суд. Она слушала, не перебивая, и каждое слово, казалось, отдавалось в ней болью. — Я хочу его увидеть, — сказала она, когда он закончил. — Ты можешь это устроить? — Гермиона… — Ты можешь это устроить, Гарри. Я знаю, что можешь. Ты — руководитель операции, у тебя есть полномочия. Ты договорился с норвежским капитаном. Ты сумел снять с Малфоя наручники и вернуть ему палочку. Не говори мне, что ты не можешь дать мне пятнадцать минут. Поттер молчал. Смотрел на неё — на бледное, решительное лицо, на пальцы, до побелевших костяшек сжимающие край одеяла, на глаза, в которых больше не было ни капли той отстранённости, что была раньше. Она вернулась. Та самая Гермиона, которая спорила даже с преподавателями или министерскими начальниками, которая боролась за права эльфов, которая шла за ним в огонь и в воду. Только теперь она сражалась не за правое дело, а за человека, которого Гарри всю жизнь считал врагом. — Я понимаю, как всё это выглядит, — заговорила она снова, на этот раз тише, но твёрже. — И он, безусловно, виновен. Но, пойми… он тоже в каком-то смысле жертва этого проклятия. Жертва Волан-де-Морта. — Ты не хуже меня понимаешь, что всегда есть выбор, — жёстко отозвался Гарри. Он тут же пожалел об этом, увидев, как она вздрогнула. — Он мог его сделать. Выбрать умереть. Попросить о помощи. Он выбрал… собственное спасение. И к тому же… — голос Гарри дрогнул, но он продолжил, заставляя себя произнести то, что мучило его больше всего: — Никто не заставлял его насиловать тебя. Гермиона вздрогнула так, будто он дал ей пощёчину. Она не подняла глаз, но Гарри видел, как её ресницы дрогнули, как на скулах вспыхнул и тут же погас лихорадочный румянец. — Он не… — начала девушка и тут же осеклась. Она бы очень хотела сказать, что он не насиловал её. Что это было не так. Но это было не совсем так. Или не так. Или… Годрик, она так устала. Не могла сформулировать это даже для самой себя. «Это было насилие, — говорил её разум. Он взял тебя силой. Ты не соглашалась. Ты не хотела». «Это не было насилием, — отвечало её сердце. Вернее, было. Но не только. Потом, позже, когда ты сама приходила к нему, когда ты целовала его, когда ты обнимала его, когда ты признавалась ему в любви… Это тоже было. И это было не насилие». Она машинально прижала ладонь к подушке, нащупывая под тканью твёрдый край кожаной обложки. Дневник всё ещё был там. Её слова всё ещё были там. Слова, которые он прочитал. Ради которых вернулся. Но это не отменяет того, что было в начале. Но и то, что было в начале, не отменяет того, что было потом. Попытки объяснить кому-то то, что происходило между ней и Малфоем, были похожи на прогулку голышом по Трафальгарской площади. Слишком много внимания. Слишком много неодобрения. И крайне мало понимания. Даже если мотив серьёзный и благородный. — Я не знаю, Гарри, — наконец прошептала она, голос был полон такого безысходного отчаяния, что Поттер невольно отвел взгляд. — Я не знаю, как объяснить тебе это. Сама не понимаю до конца. Но это было не то, что ты думаешь. Это было… сложнее. Поттер молчал. Стоял и смотрел на неё, и в его глазах она видела отражение собственной боли. Ему хотелось броситься к ней и обнять, но словно застыл, не мог заставить себя даже чуть-чуть сократить между ними расстояние. Стать ближе к ней. «Как же я буду защищать его на суде? — подумала она, не подозревая о том, какие мысли мучают ее друга. — Если я даже Гарри не могу заставить понять… Что и кому я докажу там — на суде, где меня никто не захочет слушать? Где все уже всё решили?» Она сжала край одеяла ещё крепче и закрыла глаза. Ей казалось, что она тонет в этом непонимании, и единственный, кто мог бы её спасти, сейчас сидел в камере, закованный в антимагические наручники. И она ничего не могла с этим сделать. Ни-че-го.