Гемофаг

Целители появились без стука. Их было четверо — две женщины и двое мужчин в одинаковых безупречно белых мантиях с серебряной вышивкой по вороту. Они вошли быстро, деловито, заполнив собой крошечную палату так, что Гермиона вдруг почувствовала себя не пациенткой, а экспонатом на выставке. Воздух сгустился, стал плотным, и в груди что-то тревожно сжалось. — Мисс Грейнджер, мы должны провести стандартный осмотр, — произнесла старшая целительница, высокая блондинка с гладко зачёсанными волосами и острым, как лезвие, профилем. Она не спрашивала, а ставила перед фактом. Её палочка уже была наготове, и Гермиона не успела даже кивнуть, как первое диагностическое заклинание прошлось по её телу с головы до ног. Холодное, щекочущее, неприятное. — Плечевая рана средней тяжести, — констатировала блондинка, обращаясь не к пациентке, а к коллеге, который записывал за ней в парящий пергамент. — Задето сухожилие, но кость цела. Зелья делают своё дело. — Я… — начала было Гермиона, но её перебили. — Снимите повязку, — велел один из мужчин, высокий, сутулый, с холодными, ничего не выражающими глазами. — Мне нужно осмотреть шрамы. Все. Гермиона замерла. Её пальцы, до этого спокойно лежавшие на одеяле, сжались в кулаки. — Какие именно шрамы? — спросила она, голос прозвучал глухо, отстранённо. — Все, — повторил он без тени эмоций. — Укусы, следы от заклинаний, старые повреждения. Согласно рапорту авроров, вы находились в плену у гемофага несколько месяцев. Нам нужно оценить масштаб физического ущерба. Он шагнул ближе, и Гермиона инстинктивно отпрянула, вжимаясь спиной в подушку. Но отступать было некуда — койка стояла у стены, а с другой стороны уже приближалась вторая целительница, молодая, с короткой стрижкой, которая без предупреждения потянулась к вороту её больничной рубашки. — Пожалуйста, не надо, — выдохнула Гермиона, но её голос прозвучал слишком тихо, слишком слабо. Она сама не узнала себя. Где та женщина, которая сражалась на войне? Где та, что бросилась под заклинание? Та женщина осталась там, в цеху. Растратила все, что было. Растрепала последнее на тот рывок… А здесь, в этой стерильной палате, была только измученная, уставшая, загнанная в ловушку чужими прикосновениями. Руки целителей были везде. Они трогали ее плечо, шею, запястья. Отодвигали ткань, обнажая старые рубцы от укусов, и переговаривались между собой на норвежском, не обращаясь к ней. Тело напряглось до предела, мышцы свело судорогой. Сердце забилось где-то в горле, дыхание стало поверхностным, рваным. В глазах потемнело. Она не слышала их слов — только гул, гул, гул, который нарастал и нарастал, пока не превратился в оглушительный рёв. Она не могла дышать. Не могла двинуться. Она была там — в гостиной Малфой-мэнора, где Беллатриса склонялась над ней с ножом. В подземелье, где Драко впервые вонзил клыки в её шею. На руках у Эйвери, который сжимал её горло. — Хватит! — крикнула она, и крик этот был полон такого животного ужаса, что целители на мгновение замерли. — Пожалуйста, хватит… Я больше не могу… Она не плакала. Только дрожала всем телом, вцепившись в край одеяла так, что костяшки побелели. Зрачки были расширены, дыхание — частым и неглубоким, и весь её вид кричал о том, что ещё одно прикосновение — и она сорвётся окончательно. Целители переглянулись. — Паническая атака, — констатировала старшая, но в голосе не было ни капли сочувствия. Только сухая констатация факта. — Вызовете кого-нибудь. Они вышли так же быстро, как и вошли, оставив Гермиону одну — дрожащую, задыхающуюся, прижимающую ладонь к груди в тщетной попытке унять бешеный стук сердца. … Гарри прибежал через несколько минут. Он ворвался в палату, тяжело дыша, и замер на пороге, увидев её состояние. Его лицо исказилось от боли — он никогда не видел свою лучшую подругу такой. Всегда сильная, всегда собранная, сейчас она выглядела как загнанный зверь, дрожащий в углу клетки. — Что случилось? — выдохнул он. — Гермиона?.. — Целители, — прошептала она. — Их было слишком много. Они… они трогали меня. Не спрашивали. Они просто… Девушка не закончила. Гарри опустился на стул рядом с её койкой и осторожно, почти робко, накрыл маленькую дрожащую ладонь своей. — Я пришёл, как только узнал, — сказал он тихо. — Мне сказали, ты… ты кричала. — Кричала, — подтвердила она, и её губы дрогнули в слабой, горькой усмешке. — Как истеричка. — Ты не истеричка. Ты прошла через… испытания. Им следовало быть аккуратнее. Он замолчал, подбирая слова. — Гермиона, здесь, в Норвегии, более продвинутая система целительства. У них есть… специалисты. Целители разума. Психологи, как их называют маглы. Они работают с травмами, с паническими атаками, с тем, что у нас в Англии до сих пор лечат Умиротворяющим бальзамом или вообще не лечат. — Он поморщился. — Правда, их мало. И я не знаю, насколько они компетентны. Но… может, стоит попробовать? Просто поговорить. Если не понравится, то можешь завершить… сеанс. Гермиона закрыла глаза. Она была измучена. Больше не хотела ни с кем говорить, не хотела никого видеть. Но слова Гарри звучали разумно. Она не справлялась сама. Ей нужна была помощь. — Хорошо, — обреченно прошептала она. — Пусть приходит. … Психологом оказалась женщина лет пятидесяти с таким чопорным и строгим лицом, что Гермиона едва удержала нервный смешок. Это была плохая, очень плохая копия Минервы Макгонагалл — та же поджатая губа, та же безупречная причёска, те же острые, проницательные глаза за прямоугольными очками. Но если Макгонагалл, при всей своей строгости, излучала тепло и скрытую заботу, то эта женщина — фру Ингрид Берг, как она представилась сухим, лишённым эмоций голосом, — казалась вырезанной изо льда. Она села на стул напротив койки, положила ногу на ногу и достала парящий пергамент, который тут же приготовился записывать. — Я ознакомилась с вашим делом, мисс Грейнджер, — произнесла она без предисловий. — Длительный плен, физическое и сексуальное насилие, гемофагия. Вас кусали, вы теряли кровь. Расскажите мне об этом. Вот так просто, да? Гермиона моргнула. Она ожидала… чего-то другого. Мягкого вступления, осторожных вопросов издалека. А эта женщина просто взяла и спросила в лоб, как будто речь шла о погоде. — Что именно рассказывать? — спросила девушка, ответ прозвучал более резко, чем ей хотелось. — Всё, — последовал ответ. — Как это началось. Что вы чувствовали в момент укусов. Было ли это болезненно. Испытывали ли вы удовольствие. Гермиона закашлялась от неожиданности. Щёки мгновенно залились краской — это была смесь стыда и злости. — Это не… — она запнулась. — Это не то, о чём я хотела бы говорить на первом сеансе. И вообще… не уверена, что хочу говорить об этом с вами. — Понимаю, — произнесла фру Берг, и по тону было ясно, что она ничего не понимает. — Но для эффективной терапии мне нужна полная картина. Итак. Вы испытывали удовольствие во время укусов? Да что ты за дура настырная!? Пальцы Гермионы нащупали край одеяла и сжали его. Ткань была тонкой, почти невесомой, и она комкала её, скручивала, отпускала и снова сжимала. Это помогало — совсем чуть-чуть, но помогало — отвлечься от бешеного стука сердца и жара, приливающего к щекам. — Я не… — она снова запнулась. — Это не было… — Отвечайте, пожалуйста, на вопрос, — холодно произнесла целительница, делая пометку в пергаменте. — Ваше замешательство говорит о многом. Вы отрицаете? Вы стыдитесь? Или вы не уверены в своих чувствах? — Я не обязана отвечать на это! — выпалила Гермиона. Наконец удалось собраться. Голос, до этого тихий и неуверенный, зазвенел сталью. — Вы врываетесь сюда, задаете вопросы, на которые я сама ещё не знаю ответов, и ждёте, что я буду исповедоваться, как на духу? Я не готова. Я не могу так. Она отвернулась к окну. Дыхание снова стало частым и поверхностным, но на этот раз это была не паника — это была злость. Она чувствовала себя раздетой перед чужим, равнодушным человеком, который даже не пытался скрыть свой профессиональный, почти анатомический интерес к её травме. Фру Берг молчала. Потом, спустя долгую, неловкую паузу, произнесла: — Вижу, что вы сопротивляетесь. Это нормально. Но если вы хотите исцелиться, вам придётся научиться говорить о том, что причиняет боль. — Я хочу говорить, — тихо ответила Гермиона, не оборачиваясь. — Но не так. Не с вами. Не сейчас. Хреновая была идея, Гарри. Но спасибо за попытку. Она смотрела на серое море за окном. Пальцы, все ещё дрожащие, отпустили край одеяла и нащупали под подушкой твердый, успокаивающий прямоугольник кожаного дневника. Он тут. Её слова и мысли всё еще были с ней. Вот с кем я хочу говорить, — подумала она. Но он сейчас не со мной. И я не знаю, услышит ли он меня когда-нибудь снова. … Когда дверь за фру Берг закрылась, Гермиона выдохнула — долгим, прерывистым выдохом, который, казалось, копился в груди весь этот бесконечный час. Она осталась одна. Наконец-то одна. И в этой тишине, нарушаемой лишь далёким шумом волн за окном, её накрыло. Плен у Эйвери был относительно коротким — несколько часов, — но невероятно интенсивным по эмоциональному накалу. В отличие от плена у Драко, который был предсказуемым в своей жестокости, Эйвери был хаотичен, непредсказуем и смертельно опасен. Воспоминания дробились на фрагменты, рассыпались. Частями пазла были физические ощущения, грубая ткань, стягивающая запястья за спиной до онемения. Тугое кольцо ткани на шее, готовое затянуться от малейшего движения. Холод каменного пола, на который её бросили. Запах — гнилостный, сладковатый, запах умирающей плоти, которым был пропитан Эйвери. Его проклятие разъедало изнутри, и этот смрад въелся в ее одежду, в волосы, в кожу. Страх. Острый, животный, пробирающий до костей. Эйвери был непредсказуем. Сорвался с катушек, что было понятно. Мог говорить с ней почти ласково, а через секунду дёрнуть ткань на шее так, что в глазах темнело. Она не знала, убьёт ли он её через минуту или будет мучить часами. Пожиратель толком не объяснил даже, чего хочет от нее. Возможно, и сам не знал. Но он говорил без остановки. О том, что Малфой — такое же чудовище, как и он. О том, что её кровь — ключ. Что она должна была умереть ещё там, в Малфой-мэноре, под пытками Беллатрисы. Его голос — хриплый, с присвистом, пробирающийся под кожу, как заноза. Она пыталась отключаться, не слушать, но он заставлял отвечать, дергая за повязку на горле. Момент, когда она бросилась под заклинание. Это она помнит смутно, как в тумане. Осознание, что он сейчас убьёт Драко. Животный, инстинктивный рывок вперёд — быстрее мысли, быстрее страха. Адреналин сжёг все ощущения, оставив только глухую, звенящую пустоту. И пульсацию рун, руку тогда словно кипятком обожгло. Девушка машинально потёрла то место, где багровели руны. Молчали. Они молчали! Уже несколько часов молчали — с тех самых пор, как на него надели антимагические наручники и увели прочь. Такая непривычная тишина. Грейнджер пыталась вызвать хоть какой-то отклик. Легкое тепло, слабую пульсацию, что угодно. Ничего. Только кожа, тонкая и бледная, и под ней — замысловатый узор, похожий на застывшую музыку. Связь с ним была заблокирована, и от этого внутри разрасталась холодная, грызущая пустота. Где ты? Ты жив? Ты чувствуешь меня? Ответа не было. Опять тишина. Гермиона закрыла глаза и попыталась представить его. Не для того, чтобы возбудиться — для того, чтобы успокоиться, унять дрожь в пальцах и бешеный стук сердца. Ей нужно было убедиться, что он существует. Что он жив. Но мысли — непрошеные, колючие — возвращались к тому, что она так старательно гнала от себя. К тому, что пугало больше, чем холодные руки целителей и бесцеремонные вопросы психологини. К тому, что происходило с ней самой на протяжении этих месяцев. Она изменилась. Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма своего поколения, всегда гордилась своим интеллектом, своей способностью анализировать, планировать, решать сложнейшие задачи. Она была мозгом «Золотого Трио», составляла многоуровневые стратегии, писала законопроекты, способные изменить магический мир. Но сейчас, лёжа в стерильной палате, она с ужасом осознавала, что её жизнь — там, с ним — была гораздо проще. Примитивнее. Гермиона просыпалась, ела, читала книги, которые он ей давал, работала над ритуалом, ждала его возвращения, отдавала ему кровь, занималась с ним сексом. Мысли не неслись бешеным галопом, не пытались объять необъятное. Они сузились до простых, базовых вещей: он голоден — нужно покормить, он ранен — нужно перевязать, он хочет её — нужно принять. Сознание, желания, страхи — всё упростилось, сжалось до одной точки, до одного человека. «Гемофаг, — подумала она с холодной, отрезвляющей ясностью. — Он влияет не только на него. Он влияет и на меня. Его слюна, его кровь, эта чёртова связь — они меняют меня. Делают из меня… самку». Она передёрнула плечами. Это слово — «самка» — всё ещё резало слух, вызывало протест где-то глубоко внутри, в той части личности, которая осталась от прежней Гермионы. Но оно было правдой. Она чувствовала это. Тело, инстинкты, потребности — всё перестроилось под него. Под его ритм, голод, желания. Она хотела быть с ним, хотела принадлежать ему, хотела чувствовать его внутри себя. Это было примитивно, животно — и это было правдой. «Это не то, чего бы я хотела для себя до войны, — думала она, глядя в белый потолок. —Но сейчас… сейчас альтернатива, которую предлагает мне мир, — вот это». Девушка вспомнила грубые, бесцеремонные руки целителей, холодные, оценивающие взгляды. Вспомнила фру Берг с бездушными вопросами, которые должны были «исцелить», а на деле лишь раздирали раны глубже. Вспомнила Гарри и Рона, которые смотрели на неё с такой болью и непониманием, что ей самой становилось больно. Они не знали, как к ней подступиться, что говорить, как помочь. Любили её, но их любовь была беспомощной, как у детей, пытающихся собрать разбитую вазу. А Малфой — знал. Никогда не спрашивал о том, о чём она не хотела говорить. Никогда не трогал её без нужды, не осматривал шрамы с холодным профессиональным интересом. Он просто был рядом. Брал её — грубо, властно, — но в этой грубости была странная, извращённая забота. Он не пытался её «исцелить». А принимал такой, какой она стала. Он принимал её тьму, потому что она принимала его. «Вот что у меня есть, — подумала она. — Вот что я выбрала. И пусть это пугает меня, пусть это неправильно с точки зрения всего мира — это моё. И я не хочу от этого отказываться». Пальцы, все ещё лежащие на предплечье, начали медленно поглаживать руны — те самые, к которым он прикасался губами. Она вспомнила это ощущение. Холодные пальцы, сжимающие её запястье, голос — «Покажи мне», — когда метка только появилась. Как Драко смотрел на неё тогда — не с отвращением, а с собственническим, голодным интересом, от которого у неё каждый раз подкашивались колени. Светлые волосы взъерошены. Он провёл по ним рукой за секунду до того, как гемофаг взял верх. Она запомнила этот жест. Запомнила, как напряглись плечи под тонкой тканью рубашки, как кожа стала ещё бледнее . До полупрозрачности, до мраморной белизны. Крылья носа раздувались, вдыхая её запах. Жадно, глубоко, как хищник втягивает воздух перед броском. В потемневших, почти чёрных глазах плескался дикий, животный голод, в котором не осталось ничего человеческого. Только инстинкт. Только желание. Только она. Губы приоткрылись, обнажая заостряющиеся прямо на глазах клыки — длинные, острые, хищные. Зверь, который выбрал её своей добычей. А она… не хотела бежать. Хотела, чтобы он настиг её. Рука скользнула выше. К шее. Туда, где он пил ее кровь. Пальцы нащупали два крошечных, едва заметных шрамика. следы его клыков. Надавила чуть сильнее, лёгкая боль отозвалась знакомым, почти привычным теплом. Вот так он делал. Сначала больно, потом — сладко. Дыхание участилось — но это была не паника. То, что она хорошо изучила за месяцы, проведённые с ним. Тело помнило. Тело скучало. Она не планировала этого. Это не было осознанным решением. Скорее, это было похоже на попытку утешить себя. Как ребёнок, оставшийся один в темноте, обнимает подушку. Как раненый зверь зализывает раны. Ей нужно было почувствовать хоть что-то, кроме страха, одиночества и унижения. Нужно было вспомнить, какой она была с ним — желанной, живой, настоящей. Гермиона откинулась на подушку и прикрыла глаза. … Она представляла его. Утро, когда он вошёл в неё без предупреждения, едва она проснулась. Его тело, прижимающее её к матрасу. Его дыхание у её уха. Голос, низкий, хриплый, собственнический: «Моя. Всегда моя». Рука скользнула под больничную рубашку, пальцы коснулись влажных складок. Она уже была готова — тело всегда откликалось на мысли о нём быстрее, чем разум успевал осознать. Драко… Он касается её. Не грубо, медленно, почти лениво, с той самой, знакомой до дрожи, собственнической нежностью. Контраст с его быстрыми толчками в ее теле. Пальцы скользят по её клитору — сначала легко, едва касаясь, потом с нарастающим давлением. «Ты моя. Хочу слышать, как ты кончаешь». Вспомнила его запах. Холодный, иногда, после душа — с нотками сандала, вишни и чего-то металлического — её крови, смешанной с его слюной. Вспомнила вкус его поцелуев — горьковатый, терпкий. Она вспомнила, как пальцы сжимали её бёдра — сильно, до синяков, — и как она выгибалась навстречу, умоляя о большем. Собственные пальцы двигались быстрее, ритмичнее. Она не фантазировала о чём-то новом. Воспроизводила то, что уже было. То, что стало частью её самой. Вот так он делал. Вот так касался меня. Вот так шептал мне на ухо: «Кончи для меня. Я хочу это видеть». Девушка представила, как он входит в неё — глубоко, до самого предела, заполняя . Как член трётся о переднюю стенку. Как пальцы впиваются в бёдра, губы находят шею. Как он кусает её — сильно, жадно, и боль смешивается с удовольствием в один неразрывный, ослепительный коктейль. А потом — покой. Она вспомнила, как после всего он не выходил из неё. Как оставался внутри, уже мягкий, тяжёлый, и она чувствовала, как его горячее семя медленно вытекает, пачкая бёдра, впитываясь в простыни. Это ощущение — липкое, интимное, немного неловкое — стало для неё символом их завершённой близости. Не бежала в душ, не пыталась привести себя в порядок. Лежала, принимая его, храня его в себе. Это было её личным, тайным бунтом против всего «правильного», что ей внушали всю жизнь. Она стонала — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку. Бёдра двигались навстречу собственной руке, мышцы сжимались, и где-то на границе сознания она слышала его голос — не реальный, воображаемый, но от этого не менее желанный: «Моя. Моя. Моя». Девушка кончила с глухим, почти беззвучным всхлипом, уткнувшись лицом в подушку. Оргазм был острым, почти болезненным — не столько физическое наслаждение, сколько эмоциональная разрядка. Тело дрожало, мышцы сжимались в последних спазмах, из глаз наконец потекли слёзы — горячие, быстрые. Которые она сдерживала весь день. Она лежала, обессиленная, мокрая, дрожащая, и смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Ей не было стыдно. Ей было… пусто. И одновременно — чуть легче. Как будто она на мгновение дотянулась до него через разделяющее их расстояние и снова почувствовала себя живой. Руны на предплечье молчали. Но она знала. Они не исчезли. Связь не прервалась. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони, поправила одеяло и закрыла глаза. Завтра предстоял тяжелый день. И еще много тяжелых дней впереди. … Камера временного содержания при норвежском штабе аврората была такой же стерильной и безликой, как и все здесь. Серые стены, узкая койка, привинченная к полу, и магический барьер, мерцающий в дверном проёме тусклым голубоватым светом. Драко сидел на краю койки, откинувшись спиной к холодной стене. Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он чувствовал себя смертельно уставшим. Осталось совсем немного дел. Но это были критически важные дела. Его чертов последний ту-ду лист. Все пункты должны быть вычеркнуты. Гарри стоял по другую сторону барьера, скрестив руки на груди. Он не хотел этой встречи, но она была необходима. — Мне нужно провести ритуал, Поттер. Гарри поднял голову. Малфой смотрел на него — без наручников, без охраны, но с тем самым выражением лица, которое Поттер научился распознавать за последние дни: спокойная, ледяная решимость. Так выглядит человек, который уже всё для себя решил и пришёл не просить — ставить перед фактом. — Ритуал, — повторил Гарри, откидываясь спиной к холодной стене. — Он ведь не для разделения проклятого с… донором. Малфой усмехнулся. Разумеется. Поттер уже все пронюхал. Так бы хорошо над поисками подружки работал. — Проклятие замкнётся на мне. Грейнджер будет свободна. Повисла пауза. Гарри молчал. В зелёных глазах медленно зажигался опасный огонёк. — Свободна? — переспросил он обманчиво мягко. — А почему бы просто не казнить тебя? С твоей смертью она освободится точно так же. Работают проклятия именно так, разве нет? Он наблюдал за Малфоем пытливо, стараясь рассмотреть что-то в его лице — тень сомнения, вспышку страха, что угодно. Но Драко встретил его взгляд спокойно. Лишь уголок губ чуть дёрнулся — не усмешка, а что-то горькое, похожее на признание давно известного факта. — Если я умру, проклятие перекинется на ближайшего кровного родственника, — произнёс он ровно. То, что можно было и не проговаривать. — На Нарциссу. Гарри чуть прищурился. Драко выдержал его взгляд и закончил — тихо, но с той самой, малфоевской интонацией, которая всегда бесила его в школе: — Тебе ведь не нужна головная боль в виде ещё одного вампира, правда, Поттер? Тишина. Потом Гарри хмыкнул — коротко, невесело. — Твоя правда, Малфой. Больше никаких вампиров. Он отвёл взгляд первым. Не потому что проиграл — потому что в словах Драко была логика. Холодная, неумолимая, но логика. Он старательно давил в себе это чувство и под пытками бы не признался, что испытывает подобное по отношению к Малфою. Уважение. Оказалось, хорек может переживать не только из-за своей побитой жизнью шкурки. Все это он делал. Чтобы уберечь мать. Чтобы выгадать себе время. Найти способ. — Значит, ты понимаешь необходимость проведения ритуала. Гарри ненавидел этот момент — момент, когда Малфой оказался прав. — Почему ты не рассказал Гермионе об этом? — спросил он. — Почему позволил ей верить, что ритуал освободит вас обоих? Драко глядел в одну точку на противоположной стене. — У меня нет вариантов лучше…— произнёс он наконец, — Замыкание проклятия предположительно разорвёт нашу связь. Она будет свободна. По-настоящему. Без меня. — Он перевёл взгляд на Поттера. — Это единственное, что я могу ей дать. Гарри хотел возразить, но что-то в лице Малфоя заставило его сдержаться. — Как эта связь вообще возникла? — спросил он вместо этого. — Сколько ты о ней знаешь, и что будет с Гермионой, когда ты умрёшь? Драко иронично приподнял бровь. — Я бы мог рассказать в деталях, Поттер, но боюсь, твоя гриффиндорская невинность… — Я не об этом! — резко перебил его Гарри, чувствуя, как к щекам приливает кровь и злясь на себя еще больше, чем на этого засранца. — Речь о том, что будет с ней. Когда тебя не станет. Драко мрачнеет. Сарказм испарился, оставив лишь холодную, усталую сосредоточенность. — Почти уверен, что с моей смертью не станет и проклятия, и гемофага. Она не должна пострадать. Физически, — добавил он после короткой паузы, словно это слово имело значение. Гарри попытался едко подколоть его, хотя сам чувствовал, как горечь подступает к горлу: — Её душевные страдания ты, значит, в расчёт не берёшь? Малфой резко вскинул голову. — Ну и что ты предлагаешь, Поттер? — прорычал он. — Можешь отпустить меня. Но я заберу её и… всё. Даже не так. Она сама пойдет за мной. Как тебе вариант? Гарри вздохнул. Смотрел на своего старинного врага, запертого в клетке, и где-то глубоко, запрятанное так далеко, что даже самому себе было стыдно признаться, — слабо шевелилось неохотное, мучительное понимание. Что бы они ни выбрали — ритуал, суд, побег, — Гермиона будет страдать. Она уже страдает. И единственное, что они, двое мужчин, любивших её каждый по-своему, могли сейчас сделать — попытаться сделать это страдание хоть чуть-чуть менее невыносимым. — Что тебе нужно? — спросил Гарри, переходя к делу. — Для ритуала. — Твоё молчание в первую очередь. Грейнджер не должна знать, что проклятие останется во мне. Она должна верить, что это освободит нас обоих. Иначе не согласится. Или согласится, но попытается найти другой способ. У нас нет времени. Гарри деловито кивнул. — Что ещё? — Доступ к архивам Министерства. Там могут быть записи о подобных ритуалах. И… — Драко запнулся. — Ты позаботишься о ней. По-настоящему. Не убегай от нее. Без фальшивых улыбок. Сраных светских бесед без смысла. Чтобы больше не случилось того, что… — Я понял, — перебил Гарри. Ему не нужно было слышать окончание этой фразы. — Позабочусь. Он уже собирался уходить, но остановился. — Малфой, — окликнул он его. — Она тебе действительно верит. Ты это знаешь? Драко сидел на койке. В его позе ничего не поменялось. Но в том, как он замер, как напряглись его плечи, — было то же самое, что и тогда, на маяке. Когда он отчаянно цеплялся в дневник. Заглатывал слова, лихорадочно пытался все это впитать. Запомнить. Гарри позволил тогда ему дочитать. Догадывался, насколько это важно. — Знаю, — сказал он сухо. — Поэтому это должно сработать.