Гемофаг

Гермиона стояла посреди своей крошечной квартирки в маггловском районе и смотрела на знакомые вещи так, словно видела их впервые. Лондон встретил серым небом и мелким, противным дождём, который, казалось, просачивался в душу. Все было привычно и в то же время… как-то не так. Книжный шкаф, забитый томами по магическому праву и истории. Любимое кресло с потёртой обивкой, в котором она провела столько вечеров с книгой и чашкой чая. Колдография в рамке на каминной полке — она, Гарри и Рон, совсем юные, смеются в камеру после очередной победы их факультета в квиддичном матче. Гермиона попыталась вспомнить, с кем тогда играли, как она к ним подбежала, кто их фотографировал, что она вообще испытывала в тот момент… Вытянуть из прошлой жизнь хоть капельку радости. Ухватиться за беззаботное прошлое. Мерлин. Всё было на своих местах. Но она не чувствовала связи ни с этой квартирой, ни с этим городом, ни с этой жизнью. Запах был чужим — слишком чистым, слишком свежим после подземелья и соли норвежского маяка. Джинни и Молли, благослови их Мерлин, навели здесь идеальный порядок, пока её не было. Сменили постельное бельё, вытерли пыль, даже проветрили. Но вместе с пылью они стёрли и последние следы той Гермионы, которая жила здесь до похищения. Словно её стёрли из собственного дома. Девушка провела ладонью по корешкам книг. И снова. Не почувствовала ничего. Прошла на кухню. Всё то же — чистота, порядок, пустота. Решила не выходить на работу. Не сейчас. Гарри уже договорился с Министерством о продлении её отпуска «по состоянию здоровья», и эта формулировка вызывала глухое раздражение. Она была здорова. Физически, по крайней мере. Но мысль о том, чтобы войти в Атриум, ловить на себе сочувственные взгляды, слышать приглушённый шёпот за спиной — «Смотрите, это же Грейнджер, её похитил Пожиратель, она была в плену. А он правда настоящий вампир?…»… Нет, невыносимо. Попыталась заняться привычными рутинными делами. Вытолкала Гарри и Рона, которые сопроводили ее до двери и неловко топтались у порога. Не сейчас. Сварить кофе. Просто сварить кофе, как она делала сотни раз до всего этого. Руки не слушались. Гермиона попыталась сосредоточиться. Ты справишься. Насыпала порошок в турку, залила водой, поставила на плиту. Простое действие, но пальцы дрожали. Турка нагревалась, кофе поднимался, и Гермиона засмотрелась на пузырьки, уйдя в себя, в те воспоминания, которые старательно гнала прочь. Она не заметила, как кофе сбежал. Зачем-то машинально обхватила турку голой ладонью — и вскрикнула от резкой, обжигающей боли. Турка упала. Горячая гуща разлилась по плите, по полу, по босым ступням, но она не чувствовала этого. Смотрела на свою покрасневшую ладонь, на маленькие волдыри, которые уже начали вздуваться на коже. Особенно один, самый крупный, у основания большого пальца, и не могла вдохнуть. Боль. Жжёт. Другая боль, глубже, острее. Клыки, входящие в плоть. Холодные пальцы на запястье. Чужое дыхание на коже. Гул, гул, гул, который нарастал и нарастал, пока не превратился в оглушительный рёв. Она не могла дышать. Не могла двинуться. Сползла по кухонному шкафу на пол, легла, пытаясь найти опору, прижимая обожжённую ладонь к груди, и зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги, и где-то на границе сознания слышала свой собственный голос — слабый, жалкий: «Пожалуйста… хватит… я больше не могу…». А потом что-то тёплое и пушистое ткнулось ей в щёку. Гермиона вздрогнула и открыла глаза. Живоглот. Огромный, рыжий, с наглой приплюснутой мордой и жёлтыми глазищами, которые сейчас смотрели на неё с выражением, подозрительно похожим на беспокойство. Он сидел перед ней на полу, наклонив голову набок, и его хвост нервно подёргивался. — Привет, — прошептала она, и голос сорвался. — Ты… ты откуда? Живоглот, разумеется, не ответил. Вместо этого шагнул ближе, потёрся мордой о её плечо, а потом деловито забрался ей на живот и начал мять его лапами — настойчиво, методично, как делал всегда, когда чувствовал, что хозяйке плохо. Мурлыкал. Громко, утробно, заполняя собой тишину, вытесняя этот ужасающий гул из головы. Девушка запустила пальцы в густую шерсть и замерла. Мурлыканье вибрировало под ладонями, тёплое, живое, настоящее. Кот мурлыкал так громко, что, казалось, вибрировал всем телом. И эта вибрация была якорем, который вытаскивал из паники. Джинни, — вдруг вспомнила она. — Джинни принесла его сегодня утром, пока Гермиона ещё спала после портала. Оставила записку: «Он скучал. Я тоже. Зайду завтра». Живоглот то ли проявил небывалую для него деликатность, не налетев на нее сразу после пробуждения маленьким рыжим смерчем, то ли просто сам отсыпался где-то в укромном месте. Она просидела так, на полу, обнимая кота, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться где-то в горле. И это действовало лучше любого Умиротворяющего бальзама. … На следующий день Джинни появилась на пороге с целой корзиной. — Не стой столбом, — скомандовала она, протискиваясь мимо Гермионы в прихожую. — У меня тут пирог от мамы, она весь вечер вчера пекла, ты же знаешь, когда она нервничает, то готовит на роту. Ещё тут зелья для хорошего сна, Не такие убойные как Сон-Без-Сновидений, мне Парвати порекомендовала, она после войны на них сидела, очень хвалила. И… Она поставила корзину на кухонный стол и картинно выдохнула, уперев руки в бока. — И бутылка вина. От меня. Не спрашивай, сколько оно стоило, а еще не примешь, знаю я тебя... Гермиона, которая всё это время стояла в дверях кухни, растерянно глядя на всё это великолепие, моргнула. Хотела что-то спросить, но забыла, что. — Это, кстати, особое вино. Из частных погребов Блэков. Нашла его в подвале на Гриммо, когда мы с Гарри только въехали. Там ещё записка была от Сириуса — «На случай, если дом когда-нибудь наполнится смехом». — Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень печали. — Думаю, он бы не возражал. Гермиона осторожно взяла бутылку. Тёмное стекло, запылённое, без этикетки, но с выгравированным гербом Блэков — гончая и девиз «Toujours Pur». Всегда чистая. Какая ирония. Только ее ей сейчас и не хватало. После… всего. Джинни не дала погрузиться в раздумья. Взяла всё в свои руки — буквально. Усадила Гермиону за стол, поставила чайник, нарезала пирог. Говорила она легко, о чём-то неважном — о погоде, о новой метле, которую Гарри купил для Тедди, и которую тот тут же разломил пополам («после первого же полета, ты представь!»), о том, что Рон съехал от Джорджа и теперь живёт в крошечной квартирке над «Всевозможными волшебными вредилками». Гермиона слушала вполуха и чувствовала, как напряжение, сковавшее тело с момента возвращения, начинает понемногу отпускать. Джинни не давила, не задавала вопросов, не смотрела с сочувствием. Она просто была рядом и трепалась. Как обычно. — Джинни, — сказала Гермиона, когда та наконец замолчала, переводя дух. — Спасибо. — За что? — За то, что не спрашиваешь. Джинни пожала плечами. — Ты расскажешь, когда будешь готова. Или не расскажешь. Это твоё дело. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я рядом… Мы все. Гермиона кивнула. — Джинни, ты ведь не веришь, что он... ну, чудовище? Гермиона сама не ожидала, что спросит это. Вопрос вырвался беспомощно, почти по-детски, и она тут же пожалела о нём. Джинни имела полное право ответить «да». Имела полное право ненавидеть Малфоев — из-за Люциуса, который подсунул ей дневник Тома Реддла, из-за того, что их семья была опорой Волан-де-Морта, из-за Фреда, который погиб в битве, где Пожиратели сражались на стороне тьмы. Джинни имела право на любую реакцию, и всё же Гермиона спросила. Потому что ей нужно было, чтобы кто-то — хоть кто-то — попытался понять. Джинни помолчала. Потом покачала головой и ответила: — Не знаю, милая. Мне кажется, тебе стоит ответить на этот вопрос самой для себя и закрыть тему. Не спрашивать других. — Она улыбнулась и добавила более беззаботно: — Нельзя нравиться всем. В конце концов, никто из нас не гора золотых галеонов. Это было именно то, что Гермионе нужно было услышать. Не осуждение, не оправдание, не попытка разобраться в её чувствах лучше неё самой. Просто разрешение. Разрешение не искать ответов у других. Разрешение решить самой. Гермиона неожиданно для себя предложила: — Может, откроем вино? И тут же осеклась. Потому что в памяти всплыло. Рождество. Ковёр, в который она вцеплялась как в спасательный круг, который гладила пальцами, пока мир плыл перед глазами. Ночь, когда всё изменилось. Она напилась тогда — до слёз, до того, чтобы признаться самой себе, что ей одиноко и больно. А потом он пришёл. Драко. И то, что случилось… было одновременно самым ужасным и самым чувственным, что она когда-либо переживала. Он взял её грубо, властно, не спрашивая разрешения на этом ковре. Её тело предало её, а может быть, наоборот. Впервые сказало правду, которую разум отказывался признавать. Первый раз. Её первый раз — с ним. На ковре, пьяная, с вампиром, который её похитил. Воспоминание накрыло целиком — боль, стыд, возбуждение, страх, наслаждение, — и она на мгновение перестала дышать. Джинни заметила её состояние и успокаивающе улыбнулась. — Мне сейчас лучше от вина воздержаться. Гермиона моргнула, выныривая из своих мыслей. Осознание протекало медленно, слишком медленно в затуманенные противоречивыми воспоминаниями мозги. — Ты беременна? Джинни просияла. Лицо озарилось особым светом, который бывает только у женщин, носящих под сердцем новую жизнь. — Я так рада, Гермиона! Не хотела тебя тревожить своими… думала, тебе не до того, но я больше не могла держать это в себе, меня просто распирает! — она затараторила, и слова полились из неё потоком, как шампанское из бутылки. — Ты первая узнала! Ну, не считая Живоглота, конечно. Он наблюдал мои первые приступы токсикоза и сидел рядом в ванной, поддерживал. Смотрел так… понимающе. Джинни засмеялась — звонко, счастливо, — и Гермиона невольно улыбнулась в ответ. — Умный кот. Был со мной всё это время. Отличная компания, кстати, — продолжала Джинни. — Гарри же всё время не было дома, он… Она осеклась, и улыбка на мгновение померкла. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Вина. Совершенно неуместная, иррациональная, но такая знакомая. Она не виновата в том, что её похитили. Не виновата, что Гарри месяцами искал её, забросив семью. Но это ничего не меняло. Джинни, заметив перемену в её лице, тут же свернула разговор. Она заговорила о чём-то другом — о новом рецепте Молли, о том, что Луна наконец-то опубликовала свою книгу о невидимых глазу магических существах, о том, что Невилл открыл в Хогвартсе новый сорт мандрагор. Она щебетала без умолку, заполняя пространство теплом и светом, и Гермиона позволила себе расслабиться. Когда Джинни ушла — счастливая, светящаяся, оставив после себя запах пирога и дорогих духов, — Гермиона осталась одна. Сидела за столом, глядя на тёмную бутылку с гербом Блэков, и думала. О Рождестве. О нём. О том, что случилось на ковре. Протянула руку и взяла бутылку. Открыла её — не магией, а руками, просто чтобы занять пальцы. Налила в бокал. Вино было тёмным, почти чёрным, и пахло вишней, сандалом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла назвать. Она сделала глоток. Закрыла глаза. «Интересно, что бы ты сказал, если бы увидел меня сейчас? — подумала она. — Я сижу в своей квартире, пью вино твоих предков и вспоминаю, как ты трахнул меня на ковре, пока я была пьяна и плакала о том, что мои друзья меня не замечают. Ты сказал бы что-нибудь язвительное. Наверное. А потом, может быть, обнял бы меня. Или укусил. Или и то и другое». Она сделала ещё глоток. Вино приятно обжигало горло, и девушка позволила себе просто сидеть, просто пить и просто помнить. Завтра предстоял тяжёлый день — нужно было выйти из квартиры. А потом…. Еще тяжелее. Суд, допросы, бесконечная бюрократия. Нужны были силы, чтобы… все это вынести. Сохранить хотя бы остатки рассудка. Не загреметь в Мунго после всего. Живоглот гонялся за пылинкой в луче закатного солнца. Турка стояла на плите, отмытая, но не убранная. Вся квартира пропиталась запахом пирога Молли. … На самом краю стола в личном кабинете Гарри Поттера, заваленном бумагами, стояла грязная кружка с гербом Гриффиндора. Она была вся коричневая изнутри. Кажется, использовали ее часто, а вот мыли — не очень. Гермиона помнила, как дарила её Гарри на Рождество несколько лет назад, не придумав ничего интереснее. Сейчас она пялилась на эту кружку, пытаясь решить, надо ли подойти и поправить ее, чтобы та не упала и не разбилась к чертовой матери. Или оставить все на волю судьбы? Гарри деликатно кашлянул. Он уже окликал ее? Она здоровалась или нет? Как давно она зашла в кабинет? — Гермиона? Ты же… я думал, ты отдыхаешь. Она оторвала взгляд от кружки и вдруг поняла, что Гарри, кажется, уже не в первый раз пытается привлечь её внимание. У ее друга под глазами залегли глубокие тени, волосы торчали во все стороны. Он явно провёл здесь всю ночь. В голосе сквозила осторожность, с какой говорят с тяжелобольными или безумными. Гермиона моргнула и медленно, словно выныривая из-под толщи воды, перевела взгляд на него. Интересно, как она выглядит в его глазах? Старый маггловский джемпер, который она схватила с полки не глядя, — кажется, он был ещё со времён Хогвартса, с растянутыми рукавами и выцветшим рисунком. Простые джинсы, которые болтались на бёдрах — она похудела за эти месяцы, так и не набрала обратно. Волосы даже не попыталась уложить — просто стянула в низкий хвост, который уже наполовину рассыпался. Никакой косметики. Лицо бледное, с тенями под глазами, которые, как она рассеянно отметила, были точной копией теней Гарри. «Две измученные тени», — мелькнула мысль. — Я в порядке, — сказала она, и это было почти правдой. — Просто… задумалась. Гарри проследил за её взглядом, который снова метнулся к кружке. — Я не специально, — сказал он извиняющимся тоном. — Знаю, ты говорила, что это подарок и надо бы относиться бережнее. Но ты же меня знаешь — вечно не до того. — Ничего, — тихо ответила она, чувствуя, как внутри что-то слабо, едва ощутимо теплеет. Это была странная, крошечная искра в холодном пепле, но она была. Снова перевела взгляд на Гарри, на этот раз — осмысленно. Опустилась на стул напротив него, машинально сжимая в руках ремешок старой магловской сумки так, что побелели костяшки. Она взяла с собой только палочку и немного мелочи. Сумка ей была не нужна. Просто…хотелось держать что-то в руках. Ну на всякий случай. — Я хочу его увидеть, — сказала она без предисловий. — Драко. Мне нужно с ним поговорить. Пожалуйста, Гарри. Устрой нам встречу. Поттер откинулся на спинку стула и потёр переносицу — жест, который она знала слишком хорошо. Он всегда так делал, когда не хотел отвечать. Пальцы испачканы чернилами, он машинально потянулся к палочке, чтобы очистить их, но передумал. — Гермиона, это не так просто. Он в Азкабане, ты же знаешь. Свидания с особо опасными преступниками требуют… Она сама не заметила, как подалась вперёд, вцепившись в край стола. — Он спас меня, Гарри. Он помог вам взять Эйвери. Он ранен, и я даже не знаю, обработали ли его раны! Я не прошу выпустить его. Я прошу дать мне…ну десять минут. Пять. Одну минуту! Её взгляд метался по кабинету, пока не зацепился за странную деталь — на подоконнике, среди старых свитков и пустых склянок, стоял маленький глиняный горшочек с засохшим ростком. Она не помнила его раньше. Может быть, Джинни принесла, а Гарри забыл полить. Росток был мёртв — сморщенные листья, сухая земля. И отчего-то эта картина отозвалась в ней тупой, ноющей болью под рёбрами. Девушка сглотнула ком в горле и перевела взгляд обратно на Гарри. — Я сделаю всё, что смогу, — сказал он наконец. — Обещаю. Но это займёт время — нужно согласовать с Отделом магического правопорядка, ещё с кучей народу. Но я попробую. — Спасибо, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение в плечах чуть ослабевает. Дверь кабинета распахнулась. Рон замер, увидев Гермиону, в его глазах мелькнуло что-то сложное — радость, боль, обида, — но уже через секунду лицо окаменело. — О, — сказал он. — Ты здесь. Гарри напрягся. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Ладони, до этого спокойно лежавшие на коленях, вспотели. Она машинально вытерла их о мантию и поднялась со стула. — Я пойду, — тихо сказала она. — Не буду вам мешать. — Нет. — Голос Рона прозвучал резко, как щелчок замка. — Хватит. Хватит убегать. Мы должны поговорить. Девушка замерла на полпути к двери. Рон стоял, загораживая проход, и весь его вид — вздёрнутый подбородок, сжатые кулаки, побелевшие костяшки — кричал о том, что он больше не отступит. Гарри медленно поднялся из-за стола, инстинктивно готовый вмешаться, но не зная, на чью сторону встать. Взгляд метался между двумя лучшими друзьями, и в нём плескалась такая беспомощность, что Гермионе стало почти жаль его. — О чём? — спросила она, хотя уже знала ответ. — О чём?! — Уизли сорвался на крик, приближаясь к ней, ярость, боль и что-то ещё — что-то, похожее на отчаяние. Махнул рукой, сшибая со стола Гарри пустую кружку, и та покатилась по полу, глухо стукнув о край. Гермиона проводила ее взглядом. Надо было подвинуть все-таки. — О том, что ты бросилась защищать Малфоя! О том, что ты смотрела на него так, будто он — чёртов герой, а не чудовище, которое похитило тебя и держало в клетке! О том, что ты даже не пыталась бежать, хотя могла! О том, что весь мир перевернулся с ног на голову, и я больше не понимаю, как с тобой дружить… кто мы вообще сейчас друг другу. Почему ты убегаешь. Почему ничего не говорила, если тебе, черт возьми, было так плохо?! Каждое слово било, как пощёчина. Гермиона чувствовала, как они врезаются в неё, оставляя невидимые синяки. Не на поверхности. А глубоко внутри. Смотрела на Рона — на его искажённое, красное от гнева лицо, на жилку, бьющуюся на виске, на то, как его руки то сжимаются в кулаки, то беспомощно разжимаются, словно он сам не знал, что делать с этой яростью. — Я ждал тебя, — продолжил Рон, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Все эти месяцы. Я не спал ночами, я облазил пол-Европы, я чуть с ума не сошёл. А ты… выбрала его. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Попыталась сглотнуть, но горло пересохло, словно она наелась песка. Её сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё плыло. — Я не выбирала, — прошептала она. — Это случилось как-то... Я не планировала. Я… — Ты любишь его? — перебил он с болью в голосе, и ей захотелось, чтобы он опять начал орать на нее. — Скажи. Я хочу услышать это от тебя. Тишина повисла в кабинете — густая, звенящая, почти осязаемая. Гарри застыл у стола, сжимая в руке какой-то свиток так, что пергамент треснул, но он этого даже не заметил. Вряд ли он осознанно схватил этот свиток. Гермиона смотрела на Рона. На его лицо — родное, знакомое до каждой веснушки, до каждой чёрточки. Когда-то она целовала его щеки, нос, губы… Одно из самых теплых воспоминаний. Которое сейчас… осталось просто воспоминанием. Не грело больше. В глазах Рона плескалась такая мука, что ей самой стало больно. Девушка опустила взгляд на свои руки — на руны, багровеющие на левом запястье, молчаливые, но такие красноречивые. Ей захотелось натянуть рукав джемпера сильнее, чтобы защитить их от недобрых взглядов. — Да, — сказала она глухо, но твёрдо. — Люблю. Рон. Я не знаю, за что. Но да, Рон. Я люблю его. И я не могу ничего с этим сделать. Он закрыл глаза. Постоял так несколько секунд — целую вечность. Когда снова открыл их, в них не было ни гнева, ни обиды — только бесконечная, выжженная пустота. Потом развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Шаги гулко простучали по коридору и стихли. Гермиона прижала ладонь к губам, чувствуя, как слёзы прорываются наружу. Гарри стоял с побелевшим лицом и сжимал край стола так, что костяшки побелели. В его глазах она увидела отражение собственной боли. — Я… мне нужно… — она не договорила, рванулась к двери и выбежала в коридор. … Она неслась по коридорам Министерства, не разбирая дороги. Перед глазами всё плыло, слёзы застилали обзор, а в груди билась одна-единственная мысль: «На воздух. Скорее. Я не могу больше. Не могу». Пол под ногами качался. Она споткнулась о край ковра, ухватилась за стену, обдирая ладонь. Не почувствовала. В коридоре было слишком ярко — магические светильники резали глаза, — и слишком шумно: голоса, шаги, далёкий смех. Всё смешалось в один оглушительный, раскалённый добела шум, который давил на уши, на виски, на грудь. Она почти добежала до выхода, когда в Атриуме перед ней словно из-под земли выросли фигуры. Целая чертова куча людей. Которым точно что-то было нужно от нее. Четверо. С блокнотами и прытко пишущими перьями. Позади — Рита Скитер собственной персоной, на почтительном расстоянии, явно памятуя о банке из-под варенья, в которой пришлось посидеть много лет назад. Гермиону, даже в ее нынешнем состоянии, она боялась до сих пор. Зато её стажёры, молодые и наглые, как щенки, не ведали страха. Их лица — чужие, жадные, голодные до сенсации — расплывались перед глазами, сливаясь в одно сплошное, отвратительное пятно. Они наскакивали на нее со всех сторон, дезориентируя. — Мисс Грейнджер! Это правда, что вы добровольно вступили в интимную связь с Пожирателем Смерти? — Вы стали его любовницей или оставались жертвой? — Испытывали ли вы удовольствие от его укусов? — Правда ли, что Драко Малфой пил вашу кровь во время секса? — Вы были свидетельницей убийства аврора? Малфой выпил его кровь после расправы? — Сколько раз он убивал при вас? — Вы придете на суд? — Считаете, его ждет пожизненное или Поцелуй? Ваши прогнозы? — Будете выступать на суде? — В Норвегии Малфой позволял другим Пожирателям пить вашу кровь? — Еще кто-то из Пожирателей насиловал вас? — Почему Гарри Поттер и Рональд Уизли не ликвидировали Малфоя на месте? Говорят, по вашей просьбе? — По информации норвежских целителей, у вас следы от укусов даже в интимных местах. Это часть ваших с Малфоем игр? Вопросы сыпались, как удары. Гермиона застыла, парализованная. Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух стал плотным, как смола, и застревал где-то на полпути к лёгким. Тело напряглось до предела, мышцы свело судорогой. Кто-то из стажёров ткнул ей в лицо прытко пишущим пером, и она вздрогнула, как от удара. Но в этот момент за её спиной раздались шаги — Гарри и Рон. Гарри властно вскинул руку с палочкой, и перья журналистов осыпались пеплом. — Ещё один вопрос без разрешения, — прорычал он, и в его голосе зазвенела такая ярость, что даже Рита попятилась, — и «Ежедневный Пророк» будет разбираться с исками в суде. А лучше, — он понизил голос до зловещего шепота. — Арестую вас всех и посажу на пару суток в Азкабан для профилактики. Кто-то из толпы писак пискнул об аврорском произволе, но Рон тут же навел на него палочку, и «смельчак» затих. — Рита, дорогая, сколько еще профилактических бесед нам стоит провести с вами?! — Поттер повернулся к журналистке, голос был таким приторным, что в его фальшивой сладости не мог усомниться даже человек с минимальными навыками социального взаимодействия. — Вы отравляете мне жизнь со школы. И к вашему присутствию я уже привык. Без вас как без помойного ведра. Даже плюнуть некуда… Но! Не смейте трогать Гермиону! И прихвостней своих забирайте, иначе они все попрощаются с карьерой! Все — вон. Считайте, что это прямое указание главы Аврората. — Говорите от его имени, мистер Поттер? — Скитер, пятясь, все же не удержалась. Натура. — Да! Так и запишите! Стажёров как ветром сдуло. Рита, поджав губы, ретировалась следом, бросив на Гермиону последний, полный ядовитого торжества взгляд. А Гарри и Рон, не сговариваясь, подхватили Гермиону под руки и аппарировали прочь. Они оказались в её квартире. Гермиона, всё ещё дрожащая, опустилась на диван. Живоглот тут же запрыгнул к ней на колени и замурлыкал. Гарри нервно мерил шагами комнату, его все еще потрясывало от остаточной энергии. Рон стоял у окна, глядя на серую лондонскую улицу. Молчание затягивалось. — Останьтесь, — вдруг сказала Гермиона. — Пожалуйста. Мне… не хочется сейчас быть одной. Гарри кивнул и сел в кресло. Рон после короткой паузы отошёл от окна и опустился на другой конец дивана. Они не смотрели друг на друга. — Молли испекла пирог, — начала Гермиона, вздохнув, помолчала и продолжила. — Джинни принесла вчера. Мне одной его не съесть. Я честно пыталась весь день, но… Поможете?