Гемофаг

Подготовка к ритуалу заняла несколько дней, и всё это время Гермиона чувствовала себя почти счастливой. Почти живой. У неё наконец-то была цель — чёткая, конкретная, достижимая. Гарри и Рон. Она чудесно провела время с ними за пирогом. Нисколько не пожалела, что попросила их остаться. Гермиона в какой-то момент поняла, что сидит в своей маленькой гостиной, закутанная в старый плед, а на журнальном столике перед ней громоздится целая гора сладостей: шоколадные лягушки, лакричные палочки, конфеты «Берти Боттс» и даже засахаренные ананасы, которые Рон терпеть не мог в школе, а теперь, оказывается, тайно обожал. Тут же стоял целый ящик сливочного пива, который тащили три совы. Все было так хорошо, что щемило в груди от нереальности происходящего. Живоглот, разомлевший от тепла, спал у неё на коленях, изредка подёргивая ухом во сне. Комната была наполнена тем особым, ни с чем не сравнимым ароматом — смесью шоколада, карамели и лёгкого, почти неуловимого запаха дома. Так пахло в Норе. Так пахло в те редкие, бесценные моменты их юности, когда война ещё не отняла у них способность просто быть счастливыми. Они не говорили о Малфое. Не потому, что намеренно избегали этой темы или боялись спора. Просто это было не нужно. Эти часы принадлежали только им троим, их старой, проверенной дружбе, которая, несмотря ни на что, продолжала тихо и упрямо жить. Гермиона ловила себя на том, что не чувствует ни напряжения, ни вины, ни страха. Только тепло. Только покой. Не обошлось без забавных моментов. Огромная серая сова, которая должна была доставить им ещё одну коробку сладостей из «Сладкого королевства», безнадёжно заблудилась. Рон, чертыхаясь, вылез из кресла и отправился на поиски, бормоча что-то о «безответственных птицах» и «магглах, которые потом звонят во все инстанции с вопросами о летающих пакетах и еще имеют наглость делать фото и видео». Гарри, смеясь, вышел за ним, оставив Гермиону одну в уютном полумраке. Она откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. Всё будет хорошо. Ритуал сработает. Драко будет свободен. А у неё есть друзья, которые, несмотря ни на что, всё ещё рядом. Потом она с головой ушла в изучение манускриптов, которые Гарри раздобыл в архивах Министерства, сверяла символы, составляла схемы. Мозг, измученный бездействием и бесконечной рефлексией, наконец-то получил то, в чём нуждался больше всего, — работу. Задачу, которую можно решить. По вечерам строки начинали расплываться перед глазами, а в висках появлялась тупая боль. Все же мозг отвык от работы, как мышцы отвыкают от тренировок после долгого перерыва. Но сейчас нельзя было сдаваться. Это критически важно. Что-то тревожило ее. Смутно. Не сходилось. Будто… какая-то фальшивая нота. Но она упорно не могла ее найти. Гарри помогал молча, не задавая лишних вопросов. Договорился о помещении — старой ритуальной зале в подземельях Министерства, которую не использовали уже несколько десятилетий. Раздобыл редкие ингредиенты. Обеспечил охрану и полную изоляцию на время церемонии. И ни словом не обмолвился о том, что знал истинную цену этого ритуала. Рону он говорить об их затее вообще не стал. Возможно, это было эгоистично. Но у них только все стало налаживаться. Гарри верил, что все можно вернуть. Джинни ждала ребенка, его переполняло счастье и оптимизм. Гермиона и Рон наконец рядом. Просто нужно… отвязать ее от этой странной, больной привязанности. И все станет как раньше. Предательский внутренний голосок, твердивший Поттеру, что как раньше не будет, он затыкал. Просто позволил себе помечтать. Драко доставили под конвоем за час до назначенного времени. Когда Гермиона увидела его впервые после долгой разлуки, она бросилась к нему, забыв обо всём, — об аврорах, стоявших по бокам, о Гарри, который тактично отвёл взгляд, о том, что они были не одни. Врезалась в него всем телом, руки заскользили по его плечам, груди, бокам — ощупывая, проверяя, убеждаясь, что он жив, что он цел, что он здесь. Он был измучен. Тени под глазами залегли ещё глубже, кожа приобрела сероватый, нездоровый оттенок, который она слишком хорошо знала. Но когда он посмотрел на неё, в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, живое. Он грелся в лучах её внимания, как замёрзший путник у огня, на губах играла кривая, собственническая улыбка. Одет он был в тот самый костюм, в котором ушёл на встречу с Пожирателями, — дорогой, сшитый на заказ, но теперь безнадёжно испорченный: ткань местами прожжена, рубашка порвана, манжет оторван. Шикарные лохмотья. Это зрелище вызвало у неё ком в горле. Наверное, он отказался переодеваться в то, что выдавали в Азкабане. — Ты выглядишь как бродяга, — прошептала она, всё ещё ощупывая его. — Зато ты — как профессор, который не спал три ночи за написанием диссертации, — парировал он. — Подходит тебе. Но все равно ужасно милая. «Ужасно милая». Малфой с ней нежничал. Гермиона надеялась, что это не последствия кровяного голодания и он не повредился умом. Она фыркнула, в груди разлилось тепло. Он был здесь. С ней. И скоро всё закончится. Ритуал Алого Затвора требовал полной тишины и концентрации. Залу подготовили заранее: каменный пол был очищен до блеска, и Гермиона сама, склонившись над ним с куском мела, вычерчивала сложную вязь рун в центральном круге. Вдоль стен выстроились чёрные свечи — ни намёка на живой огонь, только холодное, безжизненное пламя. В центре пересечения линий стояла древняя каменная чаша, готовая принять два компонента: кровь проклятого и кровь добровольной жертвы. Её компонент — её дар ему. Она с гордостью думала об этом. — Уверена? — спросил Драко, когда всё было готово, и она встала напротив него в круге. Его голос был тихим, хриплым, и в нём слышалось что-то, чего она не могла распознать. — Я никогда не была так уверена, — ответила она. Он кивнул. Гермиона первой протянула руку над чашей, и серебряный нож, который она держала, легко скользнул по коже. Кровь закапала в чашу — густая, тёмная, её собственная, добровольно отданная. Девушка услышала, как Малфой нервно сглотнул. Потом настала очередь Драко. Их кровь смешалась, и в тот же миг руны на полу вспыхнули алым. Гермиона почувствовала это сразу — мощный, оглушительный толчок, прошедший через всё тело. Руны на левом предплечье, те, что связывали её с ним, раскалились добела. Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности, от силы этой магии, которая захлестнула её, как цунами. Ей казалось, что она чувствует его — не просто рядом, а внутри себя, в каждой клетке. Его боль. Его голод. Его страх. Его любовь. Всё было обнажено, всё было единым. Она видела любимое лицо сквозь пелену алого света — бледное, искажённое мукой, с зажмуренными глазами. А потом… руны на её руке погасли, потеряли цвет, превратившись в чёрные, безжизненные линии, похожие на татуировку. Так быстро и просто? Связь, которая пульсировала между ними все эти месяцы, вдруг стихла, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Гермиона пошатнулась, хватая ртом воздух, и Драко подхватил её, не дав упасть. — Всё… всё получилось? — прошептала она, глядя на свою руку. — Руны… они чёрные. Так и должно быть? — Да, — ответил Гарри, выступая из тени, голос прозвучал слишком ровно. — В манускриптах сказано, что после ритуала связь видоизменяется. Руны больше не активны. Это нормально. Драко, всё ещё бледный как полотно, молча кивнул. Он выглядел не лучше, чем до ритуала, — скорее, даже хуже. Но Гермиона убедила себя, что ему просто нужно время на восстановление. Проклятие заперто. Теперь всё будет хорошо. Гарри дал им время наедине. Гермиона просила заранее и была слегка удивлена, что друг так легко согласился. Впрочем, тут ведь полно охраны, и Драко невооружен. В пустой, гулкой тишине ритуальной залы, освещённой лишь последними всполохами чёрных свечей, напряжение, копившееся неделями, прорвалось. Она не помнила, кто сделал первый шаг — кажется, они оба рванулись друг к другу одновременно, как две волны, разбивающиеся о скалы. Прикосновение его губ к ее — жадное, отчаянное, словно он пытался выпить её дыхание. Девушка отвечала с той же неистовой яростью, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его руки скользят по её спине, млея от его близости. Как раньше. Как всегда. Ничего будто не изменилось. Она боялась, что… что-то изменится между ними. Но она хотела его так же сильно. Даже еще сильнее. Как и он ее. В следующую секунду Гермиона уже была прижата спиной к холодной каменной стене. Он навис над ней, заслоняя собой весь мир, и в его потемневших, голодных глазах она увидела то, чего так долго ждала, — жизнь, желание, её. Малфой рванул её блузку, не заботясь о пуговицах, и те разлетелись по полу с дробным стуком. Она потянула его изорванную рубашку, помогая стянуть её через голову. Кажется. Получилось не с первого раза. Она не понимала, что делает. Движения были такими… нуждающимися, лихорадочными. Только это сейчас имело значение. — Драко… — выдохнула она. Его пальцы скользнули под подол юбки, сдёрнули бельё, совершенно, так стыдно, но… уже насквозь мокрое… Никто не войдет. Их не прервут. Она получит его… Как же она скучала, боже... Носом он терся по коже за ухом, пока два его пальца скользили внутри нее. Гермиона привычно напряглась, потому что привыкла, что за этой лаской часто следовал укус, но его язык лишь слегка прошелся по мочке уха. Губы приблизились к шее, всасывая кожу, затем сместились… Метки. Он оставляет свои метки. По-другому. Приподняв её и прижав к стене сильнее, он вытащил пальцы и облизал, глядя ей в глаза. Гермионе показалось, что она забыла, как дышать. Одна из самых эротичных вещей, которые ей доводилось видеть. Она чуть приблизила свое лицо к его. Затем еще чуть-чуть. И провела кончиком языка по его нижней губе. Драко вжал ее в стену бедрами. Гермиона ощущала, какой он твердый и инстинктивно немного развела ноги, вызвав у него кривую довольную улыбку. Всегда готова для него. Юбка слишком длинная. Но не могла же она надеть мини в министерство… Мерлин! Гермионе хотелось, чтобы он порвал ее. Хотелось больше ощущения его голой кожи на ее. Чтение мыслей? Вроде у него есть такая способность? Или это остаточное влияние их связи. Драко комкал ткань ее юбки, задирая выше. Его рука между ними, он расстегнул брюки. Сейчас… Да, пожалуйста. Гермиона была готова обхватить его торс ногами, когда он станет совсем, совершенно. Невыносимо близко. Драко следил за ее реакциями. Кажется, у него больше самоконтроля, чем у нее. Потому что Гермиона не могла даже толком сфокусироваться на его лице. Все плыло перед глазами. Желание захлестывало. Кончик члена раздвинул половые губы, скользнув чуть вверх, задевая клитор, заставляя ее зашипеть. Гермиона не хотела, чтобы он дразнил ее. Не сейчас. Но это делал это. Терся членом, растирая влагу. И не входил. Ощущение пустоты убивало ее. Нужно было закрепить триумф. Она так скучала. Пожалуйста. — Тише, — прошептал он, усиливая трение. — Я здесь. Ты ведь потерпишь, как хорошая девочка? Гермиона зажмурилась и кивнула. Ему нравится, когда она послушна. Она будет послушной, и он даст ей все. Драко продолжил целовать ее шею, плечи, ключицы. Ему нужно было пометить ее, чтобы чувствовать себя лучше. Девушка ощущала это и охотно позволяла ему, постанывая от переливающихся через край ощущений. Он был так возбужден, так хотел ее, такой твердый и… по-прежнему холодный. Но она отогреет его. Обязательно. Драко отстранился на секунду, ловя ее расфокусированный взгляд, а затем… Гермиона задохнулась. Её тело, истосковавшееся по нему за эти бесконечные дни, отвыкшее от его размера, от его всегда такого резкого вторжения, отозвалось с запоздалой, болезненной остротой. Шок и боль. Её мышцы, давно не знавшие такого вторжения, сжались, сопротивляясь знакомому, но забытому размеру. Это было почти как в первый раз — острое, граничащее с болью растяжение. Она вскрикнула, вцепившись в его плечи, и он замер на мгновение. Обострённая чувствительность. Из-за долгого воздержания каждое прикосновение ощущалось ярче. Она чувствовала каждую вену на его члене, каждое сокращение мышц, рваное дыхание у своего виска. Её клитор, соски, шея — всё стало гиперчувствительным. Прошло много времени с тех пор, как они в последний раз были вместе — в Норвегии, до ареста. Её тело, истосковавшееся и одновременно отвыкшее от него, реагировало острее, чем когда-либо. Девушка выдохнула, расслабляясь, позволяя телу вспомнить. Постепенное расслабление. Через несколько мгновений её тело «вспомнило» его. Мышцы расслабились, принимая, и боль ушла, сменившись глубоким, почти всепоглощающим ощущением наполненности. Она чувствовала его везде — в себе, над собой, вокруг себя. Драко выдохнул, подавшись назад, а затем снова вперед, в нее. Каждый его толчок отдавался волной удовольствия, расходящейся от низа живота к пояснице и кончикам пальцев. Она чувствовала, что они — одно целое. Не просто тела, а души. Он был в ней, над ней, вокруг неё. Дышал её дыханием. Видя его измученное, но такое родное лицо, чувствуя его руки на своём теле, она испытывала прилив огромной, защитной нежности. Каждый толчок вбивал её в стену, и она стонала, уже не сдерживаясь, чувствуя, как внутри сворачивается тугая, горячая спираль. Смотрела на него — на то, как напрягаются его мышцы под бледной, полупрозрачной кожей, как вздымается грудь, как по лицу пробегает тень непереносимого наслаждения. И чувствовала себя всемогущей. Чувствовала себя любимой. Чувствовала, что всё это было не зря. — Блять, Грейнджер. Ты… делаешь всё это со мной, — выдыхал он, вбиваясь в неё, и его голос, низкий и надтреснутый, дрожал в такт их общему ритму. — Будто… нарочно. Делаешь… зависимым. Таким… блядски зависимым… Я хотел лечить гемофагию… твоей кровью. Но вместо… одного… грёбаного проклятия… получил два. Она не ответила — не могла. Только двигалась ему навстречу, чувствуя, как его признание, ярость и любовь проникают в неё глубже, чем его тело. — Я самый… невезучий… ублюдок… во всём… магическом… мире, — прорычал он, и с последним, самым глубоким толчком их захлестнула общая волна. Его слова, даже эти, прерывистые, про «второе проклятие», она воспринимала как часть их общей, тёмной поэзии. «Он признаётся мне в любви. На нашем языке». Даже на грани оргазма, в её голове проносились обрывки мыслей о суде, где она выступит свидетелем, об оправдании, о том, как они уедут куда-нибудь далеко и начнут новую жизнь. Обо всём, что теперь стало возможно. Оргазм наступил почти неожиданно, мощный, глубокий, вырвавший из её горла долгий стон. Её тело содрогалось в конвульсиях, мышцы сжимались вокруг него, и она чувствовала, как он кончает внутри — с глухим, знакомым звериным рыком, будто гемофаг все еще был здесь. Ощущение его горячей спермы, наполняющей её, добавило последний, завершающий аккорд. Не совсем как раньше… Раньше Гермиона чувствовала его удовольствие как эхо собственного. Когда он кончал, её накрывало двойной волной — её оргазм и его. Она ощущала его голод, потребность в ней, как физическую силу, которая тянула к нему. Каждый укус был не просто физическим актом, а магическим обменом. Она отдавала кровь, он отдавал слюну, и между ними циркулировала энергия. В тот момент она была уверена, что ритуал сработал. Что проклятие снято, что он свободен, что самое страшное позади. Эта уверенность окрашивала всю их близость в тона эйфории и надежды. Она сделала это. Спасла его. Её кровь, любовь, вера — не зря. Она чувствовала себя не просто женщиной, но почти богиней, способной исцелять, возвращать к жизни. Обессиленные, они сползли по стене на пол, на груду порванной одежды. Надо что-то сделать потом… потом… Гермиона прижималась к нему, всё ещё дрожащая, всё ещё внутри этого невозможного, рваного ритма. Сердце колотилось где-то в горле, в груди разливалось огромное, всепоглощающее облегчение. Ритуал сработал. Они вместе. Всё будет хорошо. Она приподнялась на локте и посмотрела на него, чувствуя, как губы расплываются в улыбке. — Я счастлива, — прошептала она, гладя его по влажной от пота груди. — Теперь всё будет хорошо. Суд… мы справимся. Я выступлю свидетелем, расскажу о проклятии. Мы добьёмся… Ну уменьшим срок по крайней мере. А потом… знаешь, — сказала она вдруг, и её голос дрогнул от переполнявшей её нежности, — я бы хотела… иметь от тебя ребёнка. Маленький такой… Малфой. Она улыбалась, но по щекам текли слёзы. Драко закрыл глаза. Мышцы под её ладонью напряглись, стали каменными. Когда он снова открыл глаза, в них было что-то новое. Холодное. Решительное. — Ты и вправду веришь, что я этого хотел? — спросил он, и его голос стал чужим. — Ребёнка? С тобой? От грязнокровки?.. Ты была удобной. Тёплой. Всегда готовой. Но строить с тобой семью, Грейнджер? Я не для этого тебя держал. Просто мешок с кровью. И сейчас… трахнул тебя на последок. Прощальный подарок для тебя. Ты ведь так умоляла. — Зачем ты это говоришь? Девушка резко отстранилась, пытаясь встать, но ноги не держали. Они стояла на коленях рядом с ним, покачиваясь, готовая просто упасть, теряющая все опоры. — Ритуал сработал, Грейнджер, — лениво протянул он, наблюдая за ней с холодным брезгливым интересом. — Но не так, как ты думаешь. Проклятие не снято. Оно просто заперто во мне. И оно всё ещё убивает меня. Медленно. А ты была нужна мне только для этого. Твоя кровь — как ключ. Я не мог допустить, чтобы проклятие перекинулось на Нарциссу, ближайшую по крови родственницу. Если бы я подох без запирающего ритуала, это случилось бы. Ты была средством. Сговорчивым, верящим в меня средством. — Ты врёшь, — прошептала она, но на этот раз в её голосе не было уверенности. — Ты всегда врёшь, когда хочешь, чтобы я ушла. Что на этот раз? Он смотрел на нее, всё еще обнажённую, всё ещё наверняка чувствующую его внутри себя, и… был готов разрушить ее мир. Драко смотрел на неё с этим холодным, чужим выражением лица, которое разбивало ей сердце. — Гарри… знал? — Знал. Помог подготовить. Он ведь хотел, чтобы ты была свободна. Свободна. Она горько усмехнулась. Вот как они это называли. Гермиона встала. Оделась — медленно нашарила палочку, кое-как собрала с помощью Репаро порванные куски во что-то более-менее вразумительное. Каждое движение давалось с трудом. В рукав она попала раза с четвертого-пятого, кажется… У двери обернулась. Он стоял, без рубашки. Красивый, холодный, чужой. Презирающий ее или делающий вид… сейчас неважно. Обманул ее. Использовал. Оттолкнул. — Ты и правда чудовище, Малфой. Он не ответил. Она вышла. Дверь закрылась. Драко продолжал стоять из последних сил, выдерживая давление тишины. А потом тишина все же взорвалась. Он рухнул на колени на пол и заскулил. Удар кулаком в каменный пол, в стену. Еще раз. Пол. Стена. Кровь была везде. Его кровь. Проклятая. — Гермиона… — вырвалось из горла скулежом. Раненым, надломленным, жалким. Драко снова вмазал разбитым кулаком в стену. Ещё раз. Ещё. На камне оставались багровые разводы. Он упал на спину, ударившись затылком, окровавленный, разбитый, опустошённый, слёзы текли по его щекам. «Я отпустил тебя. Сделал, как надо». Оправдания не работали. Он отгрызал себе лапу. Сам разжал челюсти капкана, чтобы она могла уйти, чтобы охотник не добрался до неё. Но теперь, когда её шаги стихли, когда её запах таял в коридоре, он понял. Он не просто отгрыз лапу. Он вырвал себе сердце. Она ушла. Гермиона ушла. Так и должно быть. Он же этого хотел. Особенно после того, как она заговорила о детях. Продолжала мечтать о каком-то будущем с ним. Это совершенно неподходящий вариант. Самый худший выбор. Он катался по полу, сжимая голову, выдирая волосы, рыча, воя, скуля — всё смешалось в один бесконечный, животный, нечеловеческий звук. Гемофаг внутри него выл вместе с ним. Две сущности, разделённые проклятием, впервые слились в одном порыве — в единой, невыносимой агонии потери. Ничего не помогало. Физическая боль не могла прогнать боль из души. Он — один, в серой зале, в сером мире, без неё. А её — не было.