Гемофаг

Драко сидел на холодном каменном полу ритуальной залы, прислонившись спиной к стене, и смотрел на свои руки, испытывая странное мрачное удовлетворение. Месиво. Костяшки были разбиты в кровавую кашу, кожа свисала лоскутами, а большой палец на правой руке неестественно вывернулся — кажется, он сломал его, когда бил в стену в очередной раз. Боли он почти не чувствовал. Физическая боль сейчас была единственным, что удерживало его в сознании. И он был благодарен ей за это. Вокруг царил хаос. Обрывки её блузки — те, что не удалось собрать обратно — вряд ли она могла сосредоточиться на заклинании в тот момент — которую он сорвал с неё, как животное, валялись на полу вместе с его изорванным пиджаком. Стена, к которой он прижимал её, пока она стонала и выкрикивала его имя, была забрызгана его кровью. Чёрные свечи вдоль стен давно догорели, и только слабый магический свет из коридора просачивался сквозь щель под дверью. В этом полумраке кровь на камне казалась почти чёрной. Как руны на её руке. Как всё, что от него осталось. Он уничтожил всё. Снова. Дверь скрипнула, и Драко поднял голову. На пороге стоял Поттер собственной персоной. Он замер, осматривая экспозицию: полуголый Малфой в одних брюках, обрывки женской и мужской одежды на полу, стена с кровавыми разводами, разбитые костяшки, серое, как пепел, лицо. Поттер ничего не сказал. Иногда он мог быть не полным кретином. Просто стоял и смотрел, а Драко вдруг понял, что ему совершенно всё равно, что этот гриффиндорец сейчас думает. Какой смысл беспокоиться о чужом мнении, когда жить осталось считанные дни? — Что ты ей сказал? Голос Гарри прозвучал глухо, без обычной враждебности. Просто вопрос. Драко глянул на него пустым взглядом и криво усмехнулся искусанными в кровь губами. Кажется, во время его истерики клыки удлинились… — То, что умею говорить лучше всего. Гарри закрыл глаза, сильно зажмуривая их, и выдохнул. Долгий, тяжёлый выдох, в котором смешались усталость, вина и что-то ещё — возможно, запоздалое понимание того, что всё пошло не так, как он надеялся. — Тебе выдадут робу. Твоя одежда совершенно не пригодна для... — Отъебись, Поттер! — взорвался Драко, и его голос эхом разнёсся по пустой зале. — Какого хрена ты сюда припёрся? Почему ты не с ней? — Она не хочет меня видеть. — Ну конечно, — Драко зло усмехнулся. — Грейнджер сказала «брысь», и ты, как послушный пёсик, отвалил... Ну отправь к ней Уизела, что ли. Он, святая простота, ничего не знал о нашем коварном плане. Его она должна к себе подпустить. Наверное. Или рыжую. Они вроде подружки… Не оставляй её снова одну. Гарри вздрогнул. Потянулся к очкам, ухватился за них, передумал, потёр большим и указательным пальцами переносицу, потом всё-таки снял очки, критически их осмотрел, вздохнул и протёр стёкла краем рубашки. — Я тебя понял, Малфой. Мы о ней позаботимся. Драко фыркнул, но комментировать не стал. Он был измотан. Каждое слово, каждый жест давались с трудом, словно он пробирался сквозь толщу воды. Гарри помолчал, глядя на его разбитые руки. — Если нужно, у нас есть штатный целитель. Он может... — он аккуратно кивнул на пальцы Драко. — Я не силён в колдомедицине. — Отъебись, Поттер, — устало повторил Драко. — Сам знаешь, в том, чтобы меня латать, нет особого смысла. Гарри ничего не ответил. Постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Драко остался сидеть в полумраке, глядя на стену, которую разрисовал собственной кровью. Конвой явился через пару минут — двое авроров, которых он не знал, и один, которого мельком видел во время операции в Норвегии. Драко поднялся на ноги с трудом — разбитые костяшки саднили, сломанный палец пульсировал тупой болью. Ему выдали серую тюремную робу взамен изорванного пиджака, и он натянул её, не глядя. Плевать. Какая теперь разница, как он выглядит? Его доставили в Азкабан, в одиночную камеру. Для приговорённых к высшей мере. Иронично. Суда еще даже не было, а министерство уже щедро выделило ему эту камеру. С намеком, так сказать. Камера была крошечной — четыре шага в длину, три в ширину. Серые каменные стены, покрытые многолетней плесенью и солью. Узкое окно под потолком, забранное решёткой, сквозь которое сочился тусклый, болезненный свет. Койка, привинченная к полу. Деревянная доска с тонким, протёртым до дыр матрасом. Ни стула, ни стола. Только холод, сырость и тишина. Он сидел, сжимая и разжимая сломанные пальцы, чувствуя, как боль отдаётся в висках, и думал. Он просрал всё. Не сегодня, не вчера — давно. В тот самый момент, когда решил, что лучше всех знает, как правильно. Когда убедил себя, что обман — это забота, что оттолкнуть — это защитить, что умереть в одиночестве — это благородно. Но было кое-что ещё. То, о чём он старался не думать, потому что это делало всё ещё более невыносимым. Связь. Она исчезла. Не просто ослабла, не просто приглушилась, как в те дни, когда его держали в антимагических наручниках, — она оборвалась полностью. Та самая нить, которая месяцами пульсировала между ними, позволяя ему чувствовать ее страх, боль, желание. Та, что вела его к ней через норвежские скалы, когда Эйвери похитил её. Та, что согревала его холодную грудь, даже когда они были далеко друг от друга. Нить, которая, казлось, могла бы связать их, даже будь они в разных мирах. Её больше не было. Он чувствовал это сразу после ритуала, ещё до того, как оттолкнул её. Знал, что Грейнджер ощущает то же самое — по тому, как она смотрела на свои погасшие руны, как спрашивала, всё ли в порядке. Драко не ожидал этого. Ритуал Алого Затвора должен был только запереть проклятие внутри него, не дать ему перекинуться на Нарциссу. Никто не говорил, что это оборвёт связь с добровольной жертвой. Ни Снейп, ни манускрипты, ни он сам не предполагали такого исхода. Но потом, прокручивая в голове формулы и символы, он понял: это было неизбежно. Их связь возникла из-за проклятия. Гемофагия искала выход, тянулась к ней, потому что она была единственным «замком», который подходил к этому чёртову «ключу». Связь была не просто магическим каналом — она была проводником проклятия, его тенью, его продолжением. И когда ритуал замкнул проклятие внутри, проводник исчез. Стал ненужным. Как пуповина, которую обрезали. Руны на ее руке погасли, потому что они питались энергией проклятия, циркулировавшей между ними. Теперь, когда проклятие было заперто наглухо, энергия иссякла. Они превратились в мёртвые символы — напоминание о том, что было, а не о том, что живо. Драко не хотел этого. Не хотел терять последнюю нить, связывающую их. Но теперь, когда связь исчезла, он чувствовал себя так, словно ему ампутировали часть души. Он больше не ощущал её тепло, дыхание, пульс где-то на границе сознания. Только пустоту. Только холод. Только тишину. В этой тишине собственное горе звучало особенно громко. Какой же ты идиот. Ты действительно думал, что так будет лучше? Думал, что она скажет «спасибо» и пойдёт строить новую жизнь? Ты видел её лицо, когда она выходила. Ты слышал, как закрылась дверь. Ты знаешь, что ты с ней сделал. Зачем? Гемофаг внутри него молчал. Даже он, казалось, был ошеломлён масштабом катастрофы. Драко смотрел в стену и пытался вспомнить, когда всё пошло не так. Может быть, в тот самый момент, когда он решил, что лучше знает, как защитить её. А может, тогда, когда впервые её поцеловал, понимая, что не сможет остановиться. А может, тогда, когда отбросил палочку в цеху и пошёл на Эйвери с голыми руками, потому что она была в опасности и ему было плевать, умрёт он или нет. Может, тогда это и случилось. Может, тогда он перестал быть просто проклятым ублюдком, который хочет выжить, и стал кем-то, кто готов умереть за другого человека. Хотя он ведь и собирался умереть. Ради Нарциссы. Салазар, чем больше любимых людей, тем больше поводов умереть. В его жизни, кажется, могло быть только так. И что ты сделал с этим? Ты использовал её. Ты сказал ей, что она — средство. Что она — «удобная, тёплая, всегда готовая» или что ты там еще плел? Ты назвал её грязнокровкой, хотя сам давно перестал верить в эту чушь. Ты трахнул её на прощание, а потом плюнул в душу. И ради чего? Ради того, чтобы она тебя ненавидела? Ради того, чтобы ей было легче тебя потерять? А если бы ты просто сказал ей правду? Если бы ты сказал: «Гермиона, я умираю. Ритуал не спасёт меня, он только запрёт проклятие внутри. Я сделал это, чтобы спасти мать, но это ничего не меняет в том, что я чувствую к тебе. Я люблю тебя. Я не хочу уходить. Я боюсь». Так просто звучит. Когда произносишь это в своей голове. Он представил себе этот разговор. Представил, как она смотрит на него — не с ненавистью, а с болью, но и с любовью. Представил, как она берёт его за руку и говорит: «Мы что-нибудь придумаем». Грейнджер всегда пытается что-то придумать. От мыслей ему стало так больно, что он застонал вслух. Этого разговора никогда не будет. Он убил эту возможность своими руками. Своими словами. Своим упрямством. Ты просто трус, Малфой. Ты испугался. Испугался, что она не захочет быть с тобой, когда узнает правду. Испугался, что она пожалеет о своём выборе. Испугался быть уязвимым. И поэтому ты сделал то, что всегда делаешь: ударил первым, пока не ударили тебя. Он вспомнил, как она вошла в залу — счастливая, воодушевлённая, готовая спасать его. Как бросилась к нему, забыв обо всём. Как её руки скользили по его телу, ощупывая, проверяя, убеждаясь, что он жив. Как она смотрела на него — с такой любовью, с такой надеждой... И он не выдержал. Не смог устоять. Ему хотелось сделать прощальный подарок самому себе. Она была рядом, она была тёплой, она была его, и он взял её — жадно, отчаянно, зная, что это в последний раз. Хотел запомнить её. Сохранить в памяти каждую секунду, каждый стон, каждый вздох. Хотел, чтобы последнее, что он почувствует перед тем, как всё разрушить, было её тепло. Он хотел попрощаться с ней так, как умел — без слов, потому что слова всегда всё портили. Теперь он сидел в камере и понимал: он сделал только хуже. Дал ей надежду, а потом растоптал её. Он взял её любовь, доверие, тело — и выбросил всё это, как мусор. И вот теперь он здесь. В серой камере, с разбитыми кулаками и сломанным пальцем. С проклятием, которое всё ещё живо внутри него, но теперь уже не имеет значения. Мать он спас ценой всего. Хоть тут не облажался. Но пришлось попрощаться. С женщиной, которую он любил и которую уничтожил. И с будущим, которого у него нет. Через несколько дней — Поцелуй дементора. Он знал, что так будет. Знал, что этим кончится, когда решился на ритуал. Знал, что суд будет скорым и беспощадным. Знал, что у него нет шансов. И всё равно... где-то глубоко, под слоями цинизма и саморазрушения, теплилась крошечная, глупая надежда, что, может быть, всё обернётся иначе. Эту мысль он давил как пораженческую. Потому что она заставляла его сворачиваться на холодной койке так, будто его ударили под дых, и скулить. Драко Малфой останется в истории как чудовище. Как Пожиратель Смерти, который похитил героиню войны, пил её кровь и получил по заслугам. Никто не узнает, что он сделал это, чтобы спасти мать. Никто не узнает, что он любил Гермиону Грейнджер. Никто не узнает, что в последние месяцы своей жалкой жизни он был почти счастлив — с ней, в их маленьком аду на двоих. Может, это и к лучшему. Вряд ли нашу историю много кто воспринял бы с пониманием. Но… в жопу их всех!.. Может, она действительно будет счастливее без меня. Может, она встретит кого-то, кто не будет лгать ей, использовать, отталкивать. Кого-то, кто сможет дать ей то, чего я не мог. Дом. Семью. Ребёнка. При мысли о ребёнке он зажмурился. Она сказала, что хотела от него ребёнка. Сказала с такой нежностью, с такой надеждой, что у него чуть не остановилось сердце. И он... он раздавил эту надежду. Растоптал. Сразу же. Как можно скорее, пока были силы. Сказал, что она была просто удобной. Что он не для этого её держал. Он взвыл в голос — низко, утробно, по-звериному, — и ударился затылком о каменную стену. Боль была отрезвляющей, но недостаточно сильной, чтобы заглушить голос в голове. Какой же ты идиот. Ты мог бы быть с ней. Ты мог бы быть счастлив. Ты мог бы прожить остаток своей жалкой жизни не как чудовище, а как человек. Но ты всё испортил. Как всегда. Ты просрал всё. Суд должен был состояться через несколько дней — он точно не знал когда, но знал, что очень скоро. Потом — приговор. Потом — дементор. Потом — вечное ничто. Он думал об этом почти спокойно, отстранённо, как будто речь шла не о нём. Наверное, это шок. Или защитная реакция психики, которая уже не справляется с реальностью. Или просто усталость — такая глубокая, что даже страх не мог пробиться сквозь неё. Но боль — пробивалась. Не физическая, хотя и её хватало. Другая боль — та, что жила где-то под рёбрами и не давала дышать. Он потерял её. Он сам, своими руками, уничтожил единственное хорошее, что с ним случилось. И жить с этим знанием было гораздо страшнее, чем с ним умирать. Где-то далеко, за стенами Азкабана, она сейчас сидела в своей квартире. Может быть, плакала. Может быть, смотрела в стену, как он сейчас. Может быть, проклинала его. А может, просто... ничего не чувствовала. Как он. Пустота. Драко закрыл глаза и откинулся на холодный камень. Через несколько дней всё закончится. Это единственное, на что он ещё мог надеяться.