Гемофаг

Зал суда Визенгамота давил на него со всех сторон — холодный, величественный, пропитанный вековой магией и лицемерием. Драко стоял в цепях на возвышении в центре, и казалось, что само это место спроектировано так, чтобы обвиняемый чувствовал себя ничтожеством ещё до того, как будет произнесено хоть одно слово. Стены из тёмного, почти чёрного камня уходили вверх, теряясь в полумраке. Ряды скамей для зрителей поднимались амфитеатром, и сейчас они были забиты до отказа. Магические светильники парили под потолком, заливая зал холодным, безжизненным светом, который не оставлял теней — только голую, безжалостную ясность. В центре, прямо перед ним, возвышался подиум с креслами для членов Визенгамота — пять ярусов, пятьдесят пар глаз, устремлённых на него с разной степенью брезгливости, любопытства, злости и плохо скрываемого торжества. Наверное, он должен быть польщен. Ни у кого во взгляде не наблюдалось равнодушия. Если это последнее, что он увидит в своей жизни, то, вероятно, это потому, что он только это и заслужил. Шел к этому с рождения. Сперва — его вели за руку родители, а потом он сам уже не нашел сил свернуть с этой кривой тропинки. Гризельда Марчбэнкс — древняя, сморщенная, с трясущейся головой, которая, казалось, вот-вот отвалится от шеи. Смотрела на него поверх очков-половинок с таким выражением, будто он уже был трупом. Возможно, так оно и было. Драко давно не смотрел в зеркало. Тиберий Огден — старый друг Дамблдора, с лицом, изборождённым морщинами, и глазами, полными холодного презрения. Он был одним из тех, кто голосовал за оправдание Снейпа — даже после убийства Дамблдора, — но сейчас смотрел на Драко так, словно тот был худшим преступником века. Лицемерный ублюдок. Интересно, помнит ли он, как кланялся Люциусу Малфою на министерских приёмах? Как рассыпался в комплиментах чистоте крови? Драко помнил. Он был ребёнком, но помнил. Амелия Боунс — суровая, с квадратным подбородком и моноклем, прикованным к глазу. Взгляд был единственным, пожалуй, в котором не читалось ни явного торжества, ни презрения — только деловая, почти дежурная неприязнь человека, который уже вынес приговор и теперь просто ждёт, когда можно будет пойти домой. А вот... Драко замер. Чуть поодаль, в тени за колонной, сидел неизвестный ему волшебник в тёмной мантии — не член Визенгамота, судя по отсутствию официальной нашивки. Что-то в его позе, в том, как он внимательно, почти профессионально изучал Драко, вызвало у него смутное беспокойство. Но волшебник тут же отвёл взгляд, и Драко выбросил его из головы. Мало ли кто пришёл поглазеть на казнь. Он переводил взгляд с одного лица на другое, мысленно фотографируя каждое. Вот этот толстяк с багровым носом — он когда-то приносил отцу контрабанду из Франции. Вот эта дама с жемчужным ожерельем — она умоляла Люциуса замолвить за неё словечко перед Министром. Все они были здесь. Все они, кто когда-то лебезил перед его семьёй, теперь сидели в креслах судей и смотрели на него как на грязь под ногами. «Это и есть твоя аудитория, — подумал он с горькой усмешкой. — Вот что ты увидишь последним. Эти рожи. Эти лицемерные, продажные, жалкие...». И тут его взгляд наткнулся на неё. Время остановилось. Все эти лица, которые он так старательно фиксировал в памяти, наказывая самого себя, разом поблёкли, потеряли значение, превратились в размытый серый фон. Потому что на скамье для зрителей, в первом ряду, сидела она. Гермиона Грейнджер. Она была одета строго и просто — тёмная мантия, минимум украшений, волосы собраны в аккуратный пучок. Никакой вычурности, никакой попытки привлечь внимание. Но её лицо... бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, исполнено такой решимости, что у Драко перехватило дыхание. Она не плакала. Не смотрела на него с ненавистью или жалостью. Она смотрела на него так, словно готовилась к битве. Словно она была единственным человеком в этом зале, кто ещё верил, что что-то можно изменить. «Ну, это же Грейнджер, — мелькнула мысль, и уголок его губ дрогнул. — Упрямая, самоуверенная Грейнджер». Драко пытался оттолкнуть её — самыми грязными, самыми жестокими словами, которые только мог найти. Он уничтожил всё, что между ними было. Растоптал её надежду. И всё равно она пришла. Сидела в первом ряду, сжимая руки на коленях, и смотрела на него с выражением, в котором не было ни капли страха. «У меня не могло получиться, — понял он вдруг с какой-то странной, обречённой нежностью. — Ты никогда не уходишь так просто. Ты всегда бьёшься до конца». Малфой смотрел на вздёрнутый острый подбородок, на упрямо сжатые губы, на гордую посадку головы — и вдруг увидел не ту Гермиону, которую знал последние месяцы, а ту, которую встретил одиннадцатилетней в Хогвартс-экспрессе. Надменную, невыносимо правильную, самоуверенную напоказ, хотя внутри ей наверняка было жутко неуютно в абсолютно новом для себя мире. Тогда она показалась ему смешной — грязнокровка, которая пытается учить чистокровных магии. А теперь она стала единственным человеком во всём этом зале, который имел право здесь находиться. Грейнджер имела право ненавидеть его. Проклинать. Желать ему смерти. Но она смотрела на него так, словно всё ещё верила. «Странно, что я не запал на тебя ещё тогда, — подумал он, глядя на неё. — Сколько же дерьма было в моей голове». И вместе с этой мыслью пришло облегчение. Странное, горькое, почти болезненное облегчение. Последнее, что он увидит в своей жизни, будет не лицо какого-то лицемерного судьи, не каменные стены Азкабана, не безликая пасть дементора. Последнее, что он увидит, будет она. Она будет смотреть на него — может быть, с ненавистью, может быть, с болью, может быть, с любовью. Не важно. Она будет там. Она пришла. И он будет отталкивать её до самого конца, даже если это разрывает его сердце, потому что так правильно. Потому что она должна жить дальше. Потому что она заслуживает лучшего, чем он. Но сейчас он позволил себе одну-единственную слабость. Позволил себе смотреть на неё — дольше, чем следовало. Пока конвой не дёрнул его за цепь, возвращая к реальности. Последний раз. Её лицо. Её глаза. Её упрямый, любимый подбородок, за который он легонько прихватывал ее двумя пальцами перед поцелуем. «Хорошо, — подумал он, выпрямляя спину и глядя прямо перед собой. — Теперь можно». … Ночь перед судом Гермиона провела без сна. Сидела за своим столом, заваленным свитками, книгами и заметками, и в сотый раз перечитывала всё, что знала о посмертных проклятиях. Глаза покраснели от усталости, но она заставляла себя двигаться дальше, проверять каждую ссылку, каждый аргумент. Суд будет жестоким. Она знала: её будут бить по самым больным местам, будут пытаться дискредитировать, выставить сумасшедшей жертвой стокгольмского синдрома. Но она была готова. Она готовилась к этому с того самого момента, как решила, что будет выступать. Стратегия строилась на трёх столпах. Первый: проклятие. Она собрала всё, что смогла найти о посмертных «подарках» Волан-де-Морта — о том, как они влияют на психику, как искажают личность, как лишают свободы воли. Все то, что удалось узнать из записанных допросов пойманных Пожирателей. Драко, ещё будучи подростком, не смог убить Дамблдора — человека, которого ему приказали уничтожить под страхом смерти. Если он колебался тогда, когда на кону стояли жизни членов его семьи, значит, он не был хладнокровным убийцей. Значит, на него можно было повлиять. Значит, проклятие делало его тем, кем он не был. Второй: обстоятельства. Он похитил её не из ненависти и не ради мести. Он сделал это, чтобы выжить — и чтобы спасти мать. Каждое его действие, каким бы чудовищным оно ни казалось со стороны, было продиктовано инстинктом самосохранения, усиленным проклятием. Он не выбирал быть гемофагом. Не выбирал зависеть от её крови. И как только у него появился шанс запереть проклятие и отпустить её, он сделал это. Третий: её показания. Она скажет им правду. Она не жертва. Не пленница. Она женщина, которая провела с ним месяцы и знает его лучше, чем кто-либо в этом зале. И она не имеет к нему претензий. Никаких. Она простила его. Если она — та, кому он причинил больше всего зла, — может простить его, то кто они такие, чтобы судить? На рассвете она отложила перо и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Бледная. Уставшая. Но готовая. … Когда её вызвали для дачи показаний, в зале повисла тишина — та самая, напряжённая, которая предшествует буре. Гермиона поднялась со своего места, поправила мантию и прошла к свидетельскому креслу. Её шаги гулко отдавались в тишине. Она знала, что он смотрит. Но… не смотрела на Драко — пока нет. Сначала ей нужно было сосредоточиться на судьях. — Мисс Грейнджер, — начал председатель Визенгамота, сухой, желчный старик с крючковатым носом и бесцветными глазами. — Вы находились в плену у обвиняемого на протяжении нескольких месяцев. Расскажите суду, при каких обстоятельствах это произошло. Гермиона заговорила. Ровно, спокойно, чётко. Она описала похищение в Каире, подземное убежище под пустыней, проклятие. Рассказала о том, как он пил её кровь — не скрывая, не приукрашивая, но и не сгущая краски. Объяснила механизм гемофагии, опираясь на манускрипты и исследования, которые изучила. — Обвиняемый действовал под влиянием проклятия, — произнесла она, глядя прямо на судей. — Посмертное проклятие Волан-де-Морта было разработано так, чтобы лишить носителя выбора. Гемофагия — это не болезнь, которую можно вылечить, и не состояние, которое можно контролировать. Это принуждение. Жестокое, непреодолимое принуждение. Она привела в пример случай с Дамблдором — как шестнадцатилетний Драко Малфой, находившийся под гораздо более жёстким давлением, не смог убить. Как он колебался. Как опустил палочку. Если тогда, когда на кону стояла его жизнь и жизнь его семьи, он не смог совершить убийство, — значит, он не был убийцей по своей природе. Проклятие сделало его таким. Затем она перешла к Норвегии. К тому, как он спас её от Эйвери. Как он, раненый и обессиленный, пошёл за ней в рыбацкую деревню, потому что она была в опасности. Как бросился на врага, забыв о себе. Как был готов умереть, чтобы защитить её. Гермиона говорила о ритуале. О том, что он позволил запереть проклятие, чтобы спасти мать и освободить её, Гермиону. О том, что он сделал это добровольно, зная, что ритуал не исцелит его, а только отсрочит неизбежное. — И я не имею к нему претензий, — закончила она, поднимая голову. — Я, Гермиона Грейнджер, потерпевшая по этому делу, не имею к Драко Малфою никаких претензий. Я простила его. И прошу суд принять это во внимание. В зале поднялся шум. Председатель постучал молоточком, призывая к порядку. — Мисс Грейнджер, — произнёс он с ледяной усмешкой, — ваше прощение, безусловно, трогательно. Но не кажется ли вам, что оно продиктовано не здравым смыслом, а иными... факторами? — Прошу прощения? Вот оно. Как бы она ни готовила себя к этому моменты, все равно было чертовски тяжело. Она провела мгновенно вспотевшими ледяными ладошками и ткань мантии. Попыталась собраться. Нужно, чтобы ничего в голосе не поменялось. — Вы состояли с обвиняемым в сексуальной связи, не так ли? По залу прокатился шелест. Гермиона сжала челюсти, но не отвела взгляда. — Да, состояла. — Добровольно? — Да. — И вы не считаете, что этот факт может повлиять на вашу объективность? Что ваши показания продиктованы не фактами, а чувствами? Более того, — он повысил голос, перекрывая поднимающийся шум, — не находились ли вы сами под влиянием проклятия, мисс Грейнджер? Слюна гемофага содержит токсины, вызывающие привыкание. Ваша привязанность к обвиняемому может быть результатом этого воздействия. Вы не жертва, мисс Грейнджер? Вы уверены? — Уверена, — ответила она даже чуть надменно, будто он сморозил откровенную чушь. — Я изучила действие токсинов. Проверила свои чувства. Я не отрицаю, что поначалу токсины играли роль. Но… укусов давно не было. Они уже выведены из организма. К тому же ритуал оборвал… нашу связь. То, что я испытываю сейчас, — это мой выбор. Моё осознанное решение. И я отвечаю за него. — А как насчёт аврора? — встрял другой судья, с квадратным подбородком и холодными глазами. — Обвиняемый убил аврора Гилдера, который пришёл спасти вас. Вы это признаёте? Человека, который рисковал жизнью, чтобы вытащить вас из плена. А вы, мисс Грейнджер, выбрали встать на сторону его убийцы. Как вы это объясните? В зале раздались выкрики. — Позор! — Грейнджер покрывает Пожирателя! — Убийце — Поцелуй! — Героиня войны стала вампирской потаскушкой! Последнее было как удар хлыста. Гермиона моргнула несколько раз. Унижения. Она была готова. Готова, черт возьми! И она не прогнется, не даст слабину сейчас! Гарри, сидевший в первом ряду, поднялся одним резким, текучим движением. Его лицо было каменным, но глаза горели такой яростью, что сидевшие рядом авроры невольно отодвинулись. — Вывести из зала всех, кто позволяет себе подобные выкрики, — произнёс он негромко, но каждое слово упало, как удар колокола. — Немедленно. И задержите того господина, что позволил себе оскорбить обладательницу Ордена Мерлина. Ко мне в кабинет его. Для профилактической беседы. Его подчинённые, рассредоточенные по залу, пришли в движение. Двое смутьянов, ещё мгновение назад выкрикивавших оскорбления, были выведены под руки. Председатель суда попытался возразить, слабо промямлив что-то о том, что мистер Поттер явно превышает полномочия. — Обеспечить порядок и безопасность — моя работа! А вы делайте свою, — резко отозвался Гарри, даже не пытаясь звучать уважительно. Гермиона не видела, как выводят хамов. Даже не пыталась глянуть, как они выглядят. Она смотрела на судью, задавшего вопрос. И когда тишина восстановилась, заговорила: — Я объясню. Аврор Гилдер вошёл в убежище без ордера, без предупреждения, без попытки оценить ситуацию. Он направил палочку на обвиняемого, который в тот момент не представлял для него угрозы. Обвиняемый защищался. Это была самооборона. Я видела это своими глазами. И если бы я могла изменить тот момент, я бы сделала так, чтобы Гилдер не входил туда. Но я не могу. И я не собираюсь обвинять Драко Малфоя в том, что он защищал свою жизнь. Она замолчала. Потом медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Драко. Их взгляды встретились — впервые за весь процесс. Он смотрел на неё. Без насмешки, без холода, без маски. Просто смотрел. Так, как смотрел там, в подземелье, когда она спасала его после Сектумсемпры. Так, как смотрел на маяке, когда они вернулись из бара. Так, будто она особенная. Самая лучшая. А потом огонь потух. Взгляд сменился бесконечной, невыносимой тоской. Малфой был уверен, что все бесполезно. Но Гермиона хотела, чтобы Драко слышал. Он знал, что она говорит правду — в которую он сам отказывался верить. Ей нужно было это сказать. Чтобы Малфой знал, что она не винит его. Не считает чудовищем. — Мисс Грейнджер, спасибо за… вашу откровенность, — председатель Визенгамота закашлялся. У Гермионы было ощущение, что он хотел сказать нечто иное, но резко передумал. — Мы примем во внимание ваши показания. Когда Гермиона вернулась на своё место, в зале на несколько мгновений повисла тишина. Какая бывает после сильного эмоционального удара. Судьи перешёптывались, публика гудела, но всё это стихло, когда председатель Визенгамота объявил: — Вызовите следующего свидетеля. Леди Нарциссу Малфой. Драко, который до этого сидел с каменным лицом, глядя прямо перед собой, вздрогнул. Он догадывался, что она тоже придёт. Знал, что она не сможет остаться в стороне. Но услышать её имя, произнесённое в этом зале, этим голосом, этим тоном, — это было совсем другое. Дверь открылась. Без наручников. Без цепей. Но в сопровождении аврора — высокого, хмурого, который, впрочем, держался на почтительном расстоянии, словно сам понимал, насколько неуместно его присутствие рядом с этой женщиной. Нарцисса Малфой шла через зал так, как ходила всегда — с идеальной осанкой, с высоко поднятой головой, с тем выражением лица, которое когда-то заставляло трепетать весь магический Лондон. На ней было простое, но безупречно скроённое чёрное платье, нитка жемчуга на шее и никаких других украшений. Волосы, всё ещё светлые, но тронутые сединой, были убраны в элегантный низкий пучок. Она выглядела так, словно пришла не в суд, а на похороны. Что, в сущности, было недалеко от истины. Но Драко видел то, чего не видели другие. Видел, как дрожат её пальцы, сжимающие маленький шёлковый платок. Видел, какой ценой ей даётся эта идеальная осанка. Видел тени под глазами, которые не могли скрыть никакие чары. Мама постарела. За эти месяцы она постарела на десять лет. И это снова его вина. «Мама, — внутри сжалось туго, болезненно. — Зачем ты пришла? Зачем смотришь на это? Ты не должна была...». Но она прошла к свидетельскому креслу и опустилась в него с неуловимым достоинством, которое было её второй натурой. Аврор отошёл на шаг. Председатель кашлянул. — Миссис Малфой, расскажите суду, что вам известно о событиях, связанных с его действиями после активации проклятия. Нарцисса подняла глаза — холодные, голубые, те, что делались теплыми только, когда она смотрела на особенных для нее людей. На него. Но сейчас мать смотрела на судей. Так, словно это они были подсудимыми. И когда заговорила, голос был ровным, как замёрзшее озеро, но под этой гладью клокотала бездна. — Мой сын, — произнесла она, — действовал исключительно для того, чтобы защитить меня. С того самого момента, как на него было наложено проклятие, он знал: если он умрёт, гемофагия перекинется на ближайшего кровного родственника. На меня. — Она помолчала. — Он не говорил мне об этом. Я узнала позже. Он просто... исчез. Покинул Мэнор, не сказав ни слова, чтобы я не пыталась его остановить. Жил как беглец, как зверь в норе, только ради того, чтобы я не стала такой же, как он. Ради меня. Она сжала платок. — Он похитил мисс Грейнджер не из мести. Не из ненависти. Ему нужна была её кровь — единственное, что могло поддерживать в нём жизнь. Я не оправдываю его. Я не говорю, что это было правильно. Но я понимаю. Он был загнан в угол проклятием, которое не выбирал. Он делал то, что должен был, чтобы выжить. И чтобы я выжила. Драко слушал её, и каждое слово било его сильнее, чем любое проклятие. Она защищала его. Перед лицом всего этого враждебного зала, перед судьями, которые уже вынесли ему приговор, она всё равно боролась за него. Как делала всегда. Всю его жизнь. «Я не должен был заставлять тебя проходить через это». — Проводя ритуал, он знал, что проклятие не исцелится, а лишь будет заперто в нём. Он пошёл на это, чтобы спасти меня. И чтобы освободить мисс Грейнджер. Он не просил благодарности. Не ждал, что его поймут. Он сделал это, потому что это было единственным правильным решением в той ситуации, в которой он оказался. Я прошу суд принять это во внимание. Она замолчала. В зале было тихо. Даже судьи, кажется, не сразу нашли, что сказать. Нарцисса повернула голову и посмотрела на Драко. И в её глазах он увидел всё, что она не могла сказать словами: боль, гордость, любовь и бесконечную, невыносимую печаль. Он заставил себя кивнуть — едва заметно, одними глазами. «Я в порядке, мама. Всё хорошо. Не плачь». У него не получилось. Не удалось внушить ей это. Она все-таки плакала. Беззвучно, не меняясь в лице, слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на мраморной коже. Последнее, что он запомнил из её показаний. Потому что больше не мог на неё смотреть. Это было слишком. После того как Нарцисса покинула свидетельское место и вернулась на выделенную ей скамью — прямая, бледная, с мокрыми дорожками на щеках, — в зале снова затихли, а затем… Шуршание. Шепот. Никаких громких высказываний и заявлений. Точно не потому что людям нечего было сказать. Публика, всё ещё помня о стремительной и безжалостной реакции Гарри Поттера, не решалась на открытые выкрики. Рита Скитер сидела в третьем ряду, и её прытко пишущее перо порхало над пергаментом с такой скоростью, что бумага едва не дымилась. Она была в своём репертуаре — ярко-зелёное перо в волосах, малиновые губы, поджатые в довольной, почти кошачьей усмешке. Глаза, спрятанные за очками в роговой оправе, перебегали с Драко на Гермиону, с Гермионы на Нарциссу, и обратно, как у гурмана, выбирающего самое лакомое блюдо на пиру. Она чуяла сенсацию, и её перо уже строчило что-то ядовитое — возможно, о «падении золотой девочки». Она не кричала — ей это было не нужно. Её оружием были слова, и Скитер владела ими в совершенстве. Один её вид, довольная улыбка, хищный, оценивающий взгляд в сторону Гермионы заставляли кровь закипать. Казалось, она наслаждалась каждым мгновением этого унижения — не только Малфоев, но и Гермионы Грейнджер, которую она ненавидела долгие годы и теперь наконец-то могла наблюдать поверженной. По залу волнами расходился сдержанный, но отчётливый шелест перешёптываний. Публика обменивалась взглядами, полными жадного любопытства, осуждения и лишь изредка — тени сочувствия, которое тут же гасилось под давлением общего настроения. Никто не выкрикивал, никто не смел нарушить приказ Поттера, но эти взгляды и этот шелест были хуже самых громких оскорблений. Гермиона чувствовала себя голой под этими взглядами. Поразительно, но переживаемые ощущения были гораздо больше похожи на насилие, чем то, что она ощущала, лежа под ним на ковре, в самый первый их раз. Судьи на своём возвышении тоже переглядывались. Кто-то с каменным, ничего не выражающим лицом, кто-то — с откровенным раздражением от того, что процесс затягивается. Они уже всё для себя решили. Эти показания, боль, признания — для них это было лишь досадной формальностью перед оглашением приговора. В душе Гермионы разрастался холодок полной безнадёжности. … Судьи удалились на совещание, и зал взорвался сдержанным, но отчётливым гулом голосов. Никто не расходился — все ждали. Они же за этим сюда слетелись, стервятники. Гермиона сидела на скамье, сжимая руки на коленях так, что костяшки побелели. Она пыталась молиться. Не то чтобы она верила в молитвы — она никогда не была религиозной, — но сейчас ей нужно было хоть что-то, за что можно зацепиться. Какие-то слова, какой-то ритуал, который помог бы ей дышать. Но слова путались, рассыпались, превращались в бессвязный шёпот. Паника подступала к горлу тошнотворной волной. Она давила её, заставляя себя сидеть прямо, не сгибаться, не плакать. Смотрела на свою левую руку, на чёрные линии рун, представляла, как они снова становятся алыми, как связь оживает, как он чувствует её поддержку даже сейчас. Но руны молчали. Невыносимо. Долго. Нарцисса прямая, бледная, похожая на мраморную статую, смотрела куда-то вперёд. Лицо не выражало ничего, но Гермиона чувствовала, как она дрожит. Едва заметно, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Гарри, сидевший позади, поднялся. Не стал ничего говорить — просто встал за спиной Гермионы и положил ладонь на её плечо. Тяжёлую, тёплую, уверенную. Девушка вздрогнула, но не отстранилась. «Я здесь. Я рядом. Я не уйду». Она была благодарна ему за это. За то, что не попытался обнять её. За то, что понял: сейчас ей нужно именно это — просто знать, что кто-то держит её, чтобы она не рассыпалась. Дверь открылась. Судьи вернулись. Они заняли свои места — медленно, торжественно, с тем особым, ритуальным достоинством, которое только подчёркивало ужас происходящего. Председатель Визенгамота поднялся. В зале наступила абсолютная, звенящая тишина. Предвкушающая. Большая часть ту ждет момента торжества справедливости. Убийца должен быть наказан. Драко повернул голову и посмотрел на них. На Гермиону. На Нарциссу. На двух женщин, которые любили его больше всего на свете. Связь не работала, но Гермиона понимала этот взгляд. Ему больно. Девушка не отвела глаз. Не плакала. Смотрела на него — с вызовом, с любовью, с обещанием. «Я здесь. Я не уйду. Я никогда не уйду». Нарцисса не выдержала — опустила голову, прижала платок к губам, но тоже не издала ни звука. Председатель кашлянул, развернул пергамент и начал читать. Слова падали, как камни. «Особо опасный преступник». «Общественная угроза». А затем — резко, сухо, не особенно пытаясь скрыть удовлетворение: — Драко Люциус Малфой признан виновным в убийстве и похищении. Он приговаривается к Поцелую дементора. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.