Гемофаг

Он часто представлял себе Поцелуй дементора. Эта мысль впервые пришла к нему не в Азкабане, не на суде — гораздо раньше. Когда Волан-де-Морт поселился в Малфой-мэноре и превратил их дом в штаб-квартиру террора, когда по коридорам разносились крики, а мать запиралась в своей спальне и не выходила сутками, Драко уже тогда начал думать о том, чем всё это закончится. Представлял в мельчайших деталях: холод, тьму, безликую пасть, склоняющуюся над ним. Сначала — абстрактно, почти как философский вопрос. Потом — на первом суде, когда на него смотрели как на грязь под ногами. Потом — когда появились первые признаки проклятия, и он понял, что Поцелуй — это не метафора, а возможный финал. Иногда это казалось ему почти... любопытным. Знание, которым никто не мог поделиться. Как знание о смерти. Вокруг Поцелуя было столько мифов, столько страхов, столько… надежд иногда — и ни одного свидетеля, который мог бы рассказать, что это на самом деле. Кто-то уповал на него как на избавление от боли. Кто-то — как на высшую кару. Драко на разных этапах своей короткой, но насыщенной жизни примерял к себе оба варианта. И когда проклятие начало пожирать его заживо. Когда плоть теряла упругость, становясь восковой и холодной. Когда солнечный свет оставлял на коже волдыри, а любая кровь, кроме …. вызывала мучительные спазмы… Он действительно думал: может, Поцелуй был бы милосерднее. Он гнил заживо. Больно, мучительно, неэстетично. Но, по крайней мере, это не неизвестность. Поцелуй был для него чем-то до отвращения знакомым. Тысячи раз он представлял его в мельчайших деталях — вплоть до медленного разложения собственного ещё живого тела, которое продолжало бы дышать, но уже не было бы им. И когда это наконец произошло — когда приговор огласили, когда конвой дёрнул его за цепи… Дементор уже ждал, наверняка ждал где-то неподалеку. Но на достаточном удалении, чтобы не портить почтенной публике настроение. Радость. От того, что на одного проклятого Пожирателя станет меньше. Интересно, какова эта радость на вкус? Жаль, у дементоров не спросить. После оглашения приговора Драко не успел испытать тот ужас, которого ожидал. Он был слишком поглощён другим. Грейнджер. Где-то на периферии сознания, когда он стоял в цепях и слушал, как зал взрывается выкриками, он думал о ней. Смотрел на нее. Она была там. Сидела в первом ряду, с бледным, осунувшимся лицом, сжимая руки на коленях, потом вцепляясь в скамью, и смотрела на него так, словно всё ещё верила. Словно её пламенная речь, безупречная логика, отчаянная смелость могли что-то изменить. Наивная, слишком добрая Грейнджер. Она правда думала, что если скажет им правду — чёткую, обоснованную, неопровержимую, — они послушают, покивают и отпустят его с миром? Всегда верила в справедливость. В то, что мир можно исправить, если достаточно сильно стараться. Только вот… это разве не справедливость была? Наверняка, родные убитого им аврора именно так бы все происходящее и назвали. Когда она упала — когда её лицо побледнело, а тело обмякло в руках Поттера, — он рванулся к ней. Он и гемофаг, в едином порыве, забыв о цепях, забыв о судьях, забыв о дементоре, который уже ждал его за дверью. Они оба, человек и зверь, дёрнулись вперёд с такой силой, что конвою пришлось навалиться на него всем весом. «Она просто в шоке. Просто в шоке. Просто...» Она не должна была падать. Она не должна была страдать. Он для этого всё и сделал — чтобы она не страдала. Чтобы жила дальше. Чтобы забыла его. Чтобы нашла кого-то, кто не будет лгать ей, использовать, отталкивать. Кого-то, кто даст ей то, что он не мог. Дом. Семью. Ребёнка. Но она всё равно страдала. И он ничем не мог ей помочь. Только стоять в цепях, глядя, как Поттер подхватывает её, как она бледнеет, как закрываются её глаза. Любимые карие глаза. «С ней всё будет в порядке, — повторил он про себя, как мантру. — С ней всё будет в порядке. Поттер позаботится. Уизли позаботится. Она справится. Она всегда справляется. Она — Грейнджер». И с этой мыслью — единственной, которая имела значение, — он позволил конвою увести себя. Туда, где его ждал тот самый Поцелуй, о котором он думал столько раз, что уже почти привык к этой мысли. Драко подумалось, что человек, приговорённый к казни, которая должна свершиться с минуты на минуту, перестаёт быть просто человеком. Он давно себя таковым не считал из-за проклятия и постоянного шипения гемофага где-то на периферии сознания. Но теперь… это были изменения иного рода. Словно он поменялся на молекулярном уровне, став сгустком противоречивых, неуправляемых ощущений. Страх, конечно, есть — сидит глубоко в костях, в ледяных пальцах, в неестественно гулком сердце. Но это не тот панический, животный ужас, который можно было бы ожидать. Скорее, отстранённый, почти философский ужас, смешанный с горьким любопытством. Тело помнит, что должно бояться, но разум уже частично отделился, наблюдая за происходящим со стороны, словно это происходит не с ним. Он ощущает, как время начинает вести себя странно. Минуты растягиваются в часы, а мысли, наоборот, несутся с бешеной скоростью. В эти мгновения вся жизнь не проносится перед глазами — нет. Скорее, всплывают отдельные, самые яркие, самые важные моменты. Они не оцениваются, не взвешиваются, они просто есть. Как и сожаления. Не все, но самые жгучие, о самом главном. Малфой ощущал острую потребность завершить незаконченные дела, сказать несказанные слова, но пути назад уже нет. И самое странное — помимо страха, внутри разрасталась огромная, всепоглощающая пустота, почти смирение. Борьба закончена. Решение принято не им, и остаётся только принять его. В этой пустоте нет ни надежды, ни отчаяния. Только холод. Только тишина. И только несколько последних мыслей, которые он унесёт с собой. По дороге к месту казни — короткому коридору, который он запомнил до мельчайших трещин на каменных стенах, — Драко думал о том, как он вообще здесь оказался. Не в Азкабане — в этой точке своей жизни, где всё уже кончено, где осталось только несколько шагов до конца. Прокручивал в голове поворотные моменты, как старые колдографии, и каждый из них отдавался в груди глухой, размеренной болью. Первый момент. Выбор шляпы. Ему одиннадцать. Он в Большом зале, старается не показывать волнения, и знает заранее, что скажет Распределяющая шляпа. «Слизерин!» — она выкрикнула это, едва коснувшись его головы. Тогда он чувствовал гордость — чистую, незамутнённую, — потому что так и должно было быть. Все Малфои учились на Слизерине. Он был наследником, принцем, продолжателем традиций. Он ещё не знал, что этот выбор — или не-выбор — определит если не всё, то многое. Слизерин станет первым шагом на пути к Пожирателям. Желание угодить отцу станет его проклятием задолго до того, как его поразит настоящее. Второй момент. Отказ убить Дамблдора. Ему шестнадцать. Он на Астрономической башне, сжимает палочку дрожащими пальцами, и смотрит на старика, который знал о нём больше, чем он сам. «Драко, ты не убийца». В тот момент это прозвучало не как комплимент, а как приговор. Он не смог. Опустил палочку. И потом, когда Снейп всё сделал за него, Драко почувствовал стыд, смешанный с облегчением. Он не убил. Но и не спас. А убийцей в итоге все-таки стал. Третий момент. Проклятие. Ему восемнадцать. Он проснулся однажды утром и понял, что что-то не так. Сначала — лёгкое головокружение на солнце. Потом — неприязнь к резким запахам. Потом — голод. Не тот, от которого урчит в желудке, а тот, что скребётся изнутри по рёбрам, холодный и острый, как ледяная игла. Когда он понял, что это проклятие Волан-де-Морта, он почувствовал не ужас — обречённость. «Ты всегда знал, что этим кончится», — сказал он себе тогда. И был почти прав. Почти. Четвёртый момент. Похищение Грейнджер. Ему девятнадцать. Он выслеживает её в Каире, заманивает в ловушку, использует «Сердце Пустыни» — и всё это с холодной, отстранённой решимостью. Он не думал о ней как о человеке тогда. Она была ресурсом. Ключом. Лекарством. Но в подземелье… рассмотрел. Испуганную, но не сломленную. Он не признал этого тогда. Не признавал этого ещё долго. Но именно в этот момент всё начало меняться. Именно тогда проклятие — второе, то самое, о котором он говорил ей потом, — начало прорастать в нём. Пятый момент. Первый раз. Рождество. Пьяная Грейнджер на ковре. Плакала о том, как одинока, как её не замечают друзья, как она устала быть идеальной. Такая нежная, беззащитная. Он ведь давно хотел… И взял её — без подготовки, даже не думая о том, что она девственница. В тот момент он чувствовал власть, торжество, животное удовлетворение. Но потом, когда она уснула, обессиленная и заплаканная, вернулся и сидел рядом, смотрел на неё. В нём сломалось. Или, наоборот, встало на место. Шестой момент. Грейнджер спасла его. Сектумсемпра от Поттера. Он умирал на полу, истекая кровью, а она подошла, подняла его палочку — и вместо того чтобы добить или сбежать, начала лечить, перевязывать его раны. Спасла его. Не потому что боялась, не потому что хотела что-то получить. Просто потому что не могла иначе. В тот момент он впервые подумал: «Она особенная. Она — единственная такая. Почему тратит это милосердие на того, кто этого не заслуживает?». Седьмой момент. Ритуал. Ему двадцать и он уже у края своей жизни. В ритуальной зале, глядя, как она чертит руны на полу, сосредоточенная, воодушевлённая, счастливая. Она верила, что спасает его. А он знал, что через несколько часов уничтожит эту веру. Когда их кровь смешалась в чаше, он почувствовал связь, которая пульсировала между ними, — и знал, что она её теряет. Ещё не понимает, но уже теряет. Он чувствовал это — и молчал. Но были и другие моменты. Те, о которых он думал не с холодным анализом поворотных точек, а со жгучим, разъедающим сожалением. Моменты, которые хотел бы исправить — если бы у него была такая возможность. Если бы можно было отмотать время назад. Если бы существовал Маховик, способный стереть не события, а его собственные решения. Но Маховика не было. И решения — все до единого — были приняты. И каждое из них оставило шрам. О чём он жалел полностью, безоговорочно. О первом разе с ней. Не о том, что он был — об этом он жалел иначе, сложнее, потому что это привело к чему-то настоящему. А о том, как он это сделал. Жестоко, пока она была пьяна и плакала, нуждаясь в поддержке. Он не спросил. Не остановился. Не подумал. Сделал ей больно — и не в рамках их будущей тёмной игры, а по-настоящему, необратимо. Её первый раз должен был быть другим. С кем-то, кто заслуживал этого. С кем-то, кто был бы нежен. А получилось — с ним. О том, что не рассказал ей правду о ритуале. Убеждал себя, что это для её же блага. Что Грейнджер не согласилась бы, если бы знала. Что попыталась бы найти другой способ и… могла пострадать в процессе. Но сидя в камере, он понимал, что это была трусость. Он боялся её реакции. Боялся, что она посмотрит на него иначе. Боялся, что она скажет «нет». И лишил её выбора. Он, который твердил себе, что хочет для неё свободы, — отнял у неё самое главное. Право решать. О том, что называл её грязнокровкой. Много лет. И… После ритуала, когда она жалась к нему, тёплая и счастливая, говорила о ребёнке. Бросил ей это слово — то самое, которое она слышала от Беллатрисы, от его отца, от Пожирателей. Драко использовал его, чтобы сделать ей больно. Чтобы она ушла. Чтобы возненавидела его. Это сработало — она ушла. Но он до сих пор помнил, как дрогнуло её лицо. Как расширились её глаза. Как она отпрянула, будто он ударил её. Даже если она поймёт, почему он это сделал. Даже если простит. Этот удар не заживёт. О чём Драко жалел частично, с оговорками. О том, что похитил её. Без этого ничего бы не случилось — ни их связи, ни их любви, ни того короткого, уродливого, но настоящего счастья, которое они разделили. Без похищения он бы умер в муках, а проклятие перекинулось бы на мать. И всё же... если бы существовал другой способ. Если бы он мог прийти к ней, попросить о помощи, объяснить всё как есть — без принуждения, без насилия. Но он не мог. Или думал, что не может. Теперь он никогда не узнает, согласилась ли бы она добровольно, если бы он просто спросил. Наверное, это была бы совсем другая сказка. Та, в которой храбрая принцесса спасает умирающего дракона. О том, что отталкивал её снова и снова. Он делал это из страха, из трусости, из глупой уверенности, что так лучше для неё. И каждый раз это причиняло ей боль. Каждый раз она уходила — а потом возвращалась. Потому что была сильнее его. Потому что не сдавалась. Но сколько ещё раз она смогла бы выдержать? Сколько шрамов Малфой оставил на её душе, пытаясь спасти её от себя? Когда всё кончено, он не мог ничего исправить. Только помнить. О том, что не сказал ей «я люблю тебя». Он говорил ей это на своём языке — грубо, собственнически, в минуты близости, когда слова вырывались сами. Но он никогда не сказал это просто, прямо, глядя в глаза. «Грейнджер, я люблю тебя. Я не знаю, имею ли право. Но я люблю тебя». Он повторял эти слова про себя по пути на казнь — в сотый, в тысячный раз. Но она их уже не услышит. Драко споткнулся. Цепи натянулись сильнее. Недовольная ругань конвоиров сквозь зубы. Кое-о-чем он не жалел вообще. О том, что защищал мать. Это было единственное, что он сделал правильно от начала до конца. Единственное, что не вызывало сомнений. Если бы пришлось — сделал бы это снова. О том, что полюбил Гермиону Грейнджер. Его второе проклятие, болезнь, наваждение. Но и спасение тоже. Без неё он бы просто сдох где-нибудь в канаве, озлобленный и одинокий. Она дала ему нечто, чего он никогда не знал. Понимание. Принятие. Любовь. И даже если всё закончилось вот так — даже если он потерял её, — он не жалел о том, что это случилось. О ней — никогда. Мог ли он назвать себя счастливым? Определенно Грейнджер держала в своих маленьких ладошках целые горсти моментов, которые Драко мог бы назвать счастливыми. А что до..? Какие еще драгоценные камни тускло поблёскивали в пыли его воспоминаний? Моменты счастья. Настоящего, неотравленного, чистого. Детство. Малфой-мэнор, летний сад. Ему пять лет. Мать сидит на скамейке под старой ивой и читает ему сказку — маггловскую, которую тайком принесла Поппи. Отец не знает. Отец не одобрил бы. Но мать читает, и её голос — мелодичный, мягкий, совсем не такой, каким она говорит с отцом или гостями. Он сидит у неё на коленях, прижимается щекой к прохладному шёлку платья, и мир состоит только из этого. Её голоса, шелеста листьев, запаха роз. Он счастлив. Он ещё не знает, что такое «чистота крови», «долг перед родом», «Тёмный Лорд». Просто маленький мальчик, которого любит мама. Первая метла. Ему семь. Отец подарил метлу — не игрушечную, а почти настоящую, уменьшенную копию «Нимбуса». Он впервые поднялся в воздух — неуверенно, вихляя, — и вдруг поймал равновесие. Ветер в лицо, восторг, перехватывающий дыхание. Поппи стояла внизу и плакала от страха и гордости, а мать смотрела из окна, прижав ладонь к губам. Он чувствовал себя птицей. Свободным. Всемогущим. Это было счастье — детское, незамутнённое, настоящее. Хогвартс. Первый снитч. Ему двенадцать. Он поймал снитч в матче против Гриффиндора — обошёл Поттера на вираже, выхватил золотой мячик прямо у него из-под носа. Трибуны Слизерина взревели. Он поднял снитч над головой и увидел, как отец — редкость, отец приехал на матч! — кивнул ему из ложи. Это был не просто кивок. Это было признание. Гордость. Может быть, даже любовь — настолько, насколько Люциус Малфой вообще был способен на неё. Драко запомнил этот момент на всю жизнь. И вот наконец… Пустыня. Звёзды. Он вывел её на поверхность впервые за месяцы. Гермиона стояла босиком на песке, запрокинув голову, и смотрела на небо так, словно видела его в первый раз. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. А он смотрел не на звёзды — на неё. «Я хочу, чтобы она всегда так смотрела. Всегда так улыбалась. Даже если не со мной. Даже если не для меня». Это было счастье — острое, как лезвие, потому что он уже знал, что оно не продлится долго. Норвегия. Маяк. Мир рушился, безопасных мест все меньше, Драко так остро чувствует конец… но он сидел с ней в тесной комнате на старом маяке, и она читала книгу, закутавшись в его рубашку. В камине потрескивал огонь, за окнами выл ветер, где-то внизу Поппи гремела посудой. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и улыбнулась — просто так, без повода. Посреди хаоса, в холоде и неизвестности, с ней — он счастлив. Это было так странно, так неожиданно, что он даже не сразу осознал. Ритуальная зала. Она ворвалась — растрёпанная, запыхавшаяся, — и бросилась к нему, забыв об аврорах, забыв о приличиях, забыв обо всём. Её руки ощупывали его плечи, грудь, лицо. «Ты жив. Ты жив. Ты здесь». Он смотрел на неё и знал, что через несколько минут уничтожит всё. Но в этот короткий миг, когда она прижималась к нему, когда её сердце колотилось где-то у его груди, он был счастлив. Напоследок. Моменты, которые он не отдаст. Их было немного — этих мгновений чистого счастья. Сад, метла, снитч, маяк, звёзды, она. Они складывались в короткую, неровную цепочку, которая тянулась через всю его жизнь, как пунктирная линия на карте. Вот теперь. Ему двадцать. Он стоит перед дверью, за которой его ждёт дементор. И думает: все эти поворотные моменты — они вели его сюда. Шляпа, Дамблдор, проклятие, Грейнджер, ритуал — как бусины на нитке, нанизанные самой судьбой. И ни одна из них не была случайной. И ни одна не принесла ему счастья. Кроме неё. Гермионы. Единственного светлого пятна в этой череде ошибок, предательств и поражений. Она справится. Она сильная. Она всегда была сильнее его. А он... он просто сделает последний шаг. Наверное, его все-таки нельзя назвать счастливым человеком. Но у него были счастливые моменты. И он не хочет, чтобы дементор сожрал их. Счастья в его жизни было так мало, что он не мог позволить себе потерять даже крупицу. «Нет. Вы не получите это. Никто не получит». Драко мысленно захлопнул все двери, за которыми прятал эти воспоминания. Опустил ставни. Запер замки. Дементор мог выпить его душу — всю, до дна, — но эти моменты останутся только для него. Последнее, что у него было. Единственное, что имело значение. Он умрёт с ними. И это будет его последняя победа — над проклятием, над судьбой, над теми, кто хотел уничтожить его целиком. Они не получат всего. Самое ценное он унесёт с собой. … — Малфой. Пора. Он вздрогнул, выныривая из оцепенения. Комната для казни располагалась в подземном уровне Визенгамота — туда вела узкая винтовая лестница, стёртая тысячами шагов таких же обречённых, как он. Воздух с каждым шагом становился холоднее — не физически, а как-то иначе. Этот холод пробирался не под робу, а под кожу, под кости, в самую душу. Драко знал, что это значит. Дементор ждал. Когда Драко вошёл, факелы на стенах дрогнули и потускнели, словно сам свет боялся этого места. Комната была маленькой, почти камерной — серый камень, никаких украшений, только возвышение в центре, на котором стоял он. Дементор. Он был огромен. Выше человеческого роста, закутанный в чёрный, истлевший плащ, который колыхался от несуществующего ветра. Лица не было — только тёмный провал капюшона и торчащие из него серые, разложившиеся пальцы с длинными, заскорузлыми когтями. От него тянуло могильным холодом и запахом — не гнили, а пустоты. Так пахнет заброшенный дом, из которого давно ушли все жильцы. Авроры выстроились вдоль стен. Конвоир подтолкнул Драко в спину — не грубо, но настойчиво, заставляя сделать шаг вперёд. Ноги слушались плохо — сказались дни без движения, скудная тюремная еда, общая слабость. Но спину он держал прямо. Это было последнее, что у него осталось. Осанка. Малфои не горбятся, даже когда идут на смерть. Дементор двинулся к нему. Не шёл — плыл, скользил над полом, и воздух вокруг него сгущался, превращаясь в ледяной туман. Авроры у стен напряглись, кто-то сдавленно выдохнул, кто-то отвёл взгляд. Один из них — старый, седой, — смотрел прямо, и в его глазах не было ни торжества, ни жалости. Только усталое, профессиональное равнодушие. Ледяные пальцы коснулись подбородка, заставляя запрокинуть голову. Прикосновение обожгло — не холодом, а отсутствием всего. Там, где дементор касался его, кожа немела, переставала чувствовать. Словно часть его тела уже умерла. «Вот и всё. Вот и всё. Вот и всё». Дементор наклонился — медленно, неумолимо, — и тёмный провал капюшона закрыл весь мир. Драко почувствовал, как что-то тянет его изнутри — не больно, но невыносимо. Словно невидимая рука вытягивала из него по нитке всё, что он когда-либо чувствовал. Гнев. Страсть. Гордость. Тёплое воспоминание о материнских руках. Холодное торжество от первого пойманного снитча. Любовь. Пульсация рун на запястье. Аромат её волос. Всё, чем он был, рассыпалось в ледяной пустоте. И даже крик, который зародился где-то глубоко в груди, не успел сорваться с губ. Тишина. Пустота. Конец.