Гемофаг

Гермиона расставляла книги. Это было простое, монотонное занятие, которое она находила почти медитативным. Провести пальцами по корешку, проверить алфавитный порядок, поправить чуть покосившийся том. Старые фолианты пахли пылью, пергаментом и временем — запах, который она когда-то любила, а теперь просто терпела. «Флориш и Блоттс» жил своей размеренной жизнью, не обращая внимания на новую сотрудницу. Покупатели — редкие в будний день — скользили мимо неё рассеянными взглядами, возможно, даже не узнавая. Это было к лучшему. После всего, что случилось, после суда, после газет, после того, как её лицо мелькало на первых полосах с заголовками «Героиня войны стала любовницей Пожирателя», она хотела только одного. Исчезнуть. Раствориться. Стать никем. Погрузиться в какое-то блаженное ничто. Прямо как… Из Министерства она уволилась через неделю после суда. Гарри пытался её отговорить — мягко, осторожно, но она была непреклонна. Гермиона больше не могла ходить по этим коридорам, ловить на себе сочувственные или, наоборот, осуждающие взгляды, слышать шёпот за спиной. Не могла сидеть в кабинете, где каждая папка напоминала о том, что она когда-то верила в справедливость. Верила, что закон можно изменить к лучшему. Теперь она расставляла книги. Это было всё, на что у неё хватало сил. А ещё она распрямила волосы. Это решение пришло к ней не сразу — скорее, подкралось исподволь, как и многие другие перемены в жизни после суда. Она стояла перед зеркалом в своей крошечной квартирке, смотрела на непослушные каштановые кудри, которые торчали во все стороны, и вдруг поняла, что эти волосы — её самый узнаваемый символ. Тот самый, который Рита Скитер описывала в своих статьях. Тот, по которому её узнавали на улице даже те, кто никогда не видел её в лицо. «Гермиона Грейнджер? Ну как же — каштановые кудри, торчащие во все стороны!». Она не хотела, чтобы её узнавали. Ведь больше не была той Гермионой Грейнджер — героиней войны, мозгом Золотого Трио, женщиной, которая бросила вызов Визенгамоту и проиграла. Та Гермиона осталась там, в зале суда, распластанная на полу, бледная и бездыханная. А эта — новая, незнакомая, чужая самой себе — хотела просто раствориться в толпе. Заклинание, которое она использовала, было простым — немного модифицированные чары гламура. Грейнджер накладывала их каждое утро, стоя перед зеркалом, и смотрела, как упрямые кудри распрямляются, вытягиваются, становятся гладкими и послушными. Это занимало всего минуту, но каждый раз она чувствовала странное, горькое удовлетворение. Словно с каждым движением палочки она стирала себя прежнюю. Словно с каждым распрямлённым локоном становилась всё более невидимой. Словно та Гермиона, которую знал весь мир, постепенно исчезала, оставляя вместо себя пустую оболочку — такую же, какой стал он. В зеркале на неё смотрела незнакомка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с гладкими, неестественно прямыми волосами, которые обрамляли лицо, как занавес. Она не была похожа на Гермиону Грейнджер. Она вообще не была похожа ни на кого. И это было именно то, чего она хотела. Только однажды — всего один раз — она забыла наложить заклинание. Заметалась утром, опаздывая на смену, выскочила из дома с копной привычных кудрей, и какой-то прохожий в Косом переулке обернулся ей вслед. «Гляди-ка, — шепнул он спутнице, — вылитая Грейнджер». Гермиона вздрогнула, опустила голову и с того дня больше не забывала. Никогда. Потому что быть Гермионой Грейнджер было слишком больно. Быть никем — гораздо легче. Стоя перед зеркалом в маленькой подсобке «Флориш и Блоттс», она провела палочкой по волосам и смотрела, как последняя волна упрямого завитка распрямляется, становясь послушной. Из зеркала на неё снова глядела незнакомка с пустыми глазами. Именно то, что она хотела. В Косом переулке слишком часто встречались люди, которые знали её в лицо. Которые читали газеты. Которые тыкали пальцем. Которые шептались за спиной. Она не хотела быть «той самой». И распрямлённые волосы были её бронёй. Её маскировкой. Её способом исчезнуть, не покидая собственного тела. Возможно, стоит подумать о переезде куда-то. Далеко. Куда-нибудь за океан — в Америку, в Австралию... При мысли об Австралии у неё всякий раз сжималось сердце, и она отбрасывала эту мысль. Но её горизонт планирования был слишком коротким для таких решений. Сил не было. Она научилась жить короткими мгновениями. Не днями, не неделями — мгновениями. Как в программах для анонимных алкоголиков, где человек даёт себе задачу продержаться один день, а дальше — как пойдёт. Только Гермиона разбивала время ещё мельче. Вот это мгновение — ставлю книгу на полку. Я дышу. Не думаю о нём. Вот это мгновение — поправляю ценник. Я существую. Не вспоминаю его лицо. Вот это мгновение — улыбаюсь покупателю. Живу. А дальше — как пойдёт. Иногда это работало. Иногда — нет. Иногда замирала посреди рабочего дня, сжимая в руках какой-нибудь потрёпанный томик, и перед глазами появлялось его лицо. Серые глаза, которые смотрели на неё с такой тоской, когда его уводили. «Не запоминай меня таким», — говорил этот взгляд. Это морок. Этого не было. Она не видела, как его увели. Но почему-то все равно… запомнила. Каждую чёрточку, каждую тень, каждую морщинку в уголке его губ. — Мисс Грейнджер, вы просили отпустить вас сегодня пораньше. Голос управляющего вырвал её из оцепенения. Она моргнула, возвращаясь в реальность, и кивнула. Точно. Малфой-мэнор. Визиты к Нарциссе стали частью её новой жизни — такой же хрупкой, как всё остальное. По средам и субботам она заканчивала смену на час раньше, выбирала что-то из книг, что могло бы понравиться Нарциссе, и аппарировала к воротам Мэнора. Поппи встречала её, провожала в малую гостиную, где у камина, выпрямив спину, сидела Нарцисса. Сегодня она принесла ей новый роман — маггловский, в переводе, но Нарцисса не возражала. Она вообще не возражала против маггловской литературы, и это было одно из тех открытий, которые до сих пор удивляли Гермиону. За несколько недель их общения она узнала, что Нарцисса тайно читала маггловские романы ещё в юности, пряча их сперва от матери, потом — от Люциуса, и что именно она, а не он, привила Драко любовь к книгам. — У вас превосходный вкус, мисс Грейнджер, — сказала Нарцисса, принимая книгу. Её пальцы, унизанные кольцами, осторожно провели по обложке. — Ваша подборка — это всегда великолепная интеллектуальная тренировка. Драко тоже бы оценил. Она произнесла это просто, без надрыва, лишь легкий надлом голоса, но Гермиона всё равно вздрогнула. Нарцисса заметила, но ничего не сказала — только чуть заметно кивнула, давая понять, что понимает. Они обе понимали. Обе жили теперь в мире, где его имя произносилось в прошедшем времени. … Гарри тогда все-таки выполнил своё обещание. Это заняло несколько недель — улаживание формальностей, согласования, бесконечная бюрократическая волокита. Гермиона ждала. Не торопила его, не напоминала, не давила. Она знала, что он сделает всё, что сможет. И он сделал. — Завтра, — сказал он, появившись на пороге её квартиры без предупреждения, как всегда. Под глазами у него залегли тени, мантия была помята. — В одиннадцать. Тебя проводят. Она кивнула. Спасибо. Спасибо застряло где-то в горле, но Гарри, кажется, понял. Он теперь научился понимать больше, чем она говорила. … Крыло для тех, кто прошёл через Поцелуй дементора, располагалось в самом сердце Азкабана — туда не долетали крики чаек, туда не проникал солнечный свет. Гермиона шла по коридору следом за молчаливым аврором, каждый шаг отдавался в ней глухим эхом. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже дементоры, которые патрулировали верхние уровни, сюда не спускались — им было нечего делать среди тех, у кого больше не осталось души. С местных обитателей нечего было взять. Камера Драко была крошечной — несколько шагов в длину, несколько в ширину. Стены из серого, покрытого плесенью камня, узкое окно высоко в стене, забранное решёткой, через которое сочился тусклый, болезненный свет. Койка, привинченная к полу. Ни стула, ни стола. Ни книг. Ничего. Только холод, сырость и тишина. Он сидел на койке, откинувшись спиной к стене, и смотрел в одну точку прямо перед собой. На нём была та же серая тюремная роба, что и в день суда, но теперь она висела на нём мешком — он похудел ещё сильнее. Волосы, когда-то безупречно уложенные, теперь свисали грязными, спутанными прядями, закрывая половину лица. Раньше, когда он называл себя ходячим трупом, это было метафорой — мрачной, горькой, но всё же метафорой. Теперь это была реальность. Она подошла ближе. Он не пошевелился. Глаза были открыты, но пусты — никакого движения, никакого проблеска. Девушка остановилась в двух шагах от него, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Драко? — её голос прозвучал тихо, почти жалобно. Никакой реакции. Ещё шаг. Протянула руку и коснулась его плеча. Оно было холодным, как всегда, но теперь этот холод казался другим. Не вампирским, а мёртвым. — Драко, это я. Гермиона. Ты слышишь меня? Ничего. Она села рядом с ним на койку, взяла его руку в свою. Пальцы были ледяными, безвольными, и она сжала их, пытаясь передать хоть каплю тепла. Он не ответил на прикосновение. Она смотрела на его лицо, на острые скулы, на тусклые волосы, на безжизненные глаза, и чувствовала, как внутри разрастается отчаяние. Гермиона не знала, сколько они так просидели. Время в этом месте текло иначе. Постепенно тишина начала давить на неё, заползать под кожу, сжимать горло. Она больше не могла молчать. — Знаешь, Рон сделал мне предложение. Я выхожу за него замуж через месяц. Она сама не знала, зачем это сказала. Может быть, чтобы проверить — осталось ли в нём хоть что-то. Может быть, чтобы сделать себе больно. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть тень эмоции — гнева, ревности, чего угодно. Ни-че-го. Даже дыхание не изменилось. Её разум отказывался принимать увиденное. Она готовилась к худшему — к «пустой оболочке», к «ходячему трупу», как он сам себя называл. Но одно дело — читать об этом в книгах, и совсем другое — увидеть своими глазами. Внутри этого тела больше не было его. Это было похоже на то, как если бы она вошла в знакомую комнату и обнаружила, что все вещи на месте, но воздуха нет. Всё выглядит правильно, но дышать невозможно. — Я пересплю с Крамом! — выпалила она, и слова обожгли язык. — С Гойлом или Крэббом. С обоими!.. Со всей сборной Англии по квиддичу, слышишь?! Я трахну каждого, кто попросит! Что ты на это скажешь? Никакого движения. Никакой реакции. Она почувствовала, как желудок сжимается, а к горлу подступает горечь. Смотрела на его безжизненные глаза, и ей казалось, что она сама проваливается в какую-то бездонную яму. Она помнила его другим. Ревнивым, собственническим, вспыхивающим от одного упоминания другого мужчины. Он даже убил того, кто непрошенным зашел на его территорию… Девушка вскочила на ноги. Голос сорвался на крик: — Нарцисса смертельно больна! Она умирает! Ей осталось несколько недель! Ты слышишь меня?! Твоя мать умирает! Пустота. Тишина. Только собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. Нельзя молчать. Пока она кричит, она борется. Значит, ощущает ускользающую надежду, пытается удержать в слабеющей руке. — Поппи осудили за пособничество тебе! Приговорили к Азкабану! Она в камере двумя этажами выше! Ты слышишь?! Ничего. Он просто сидел и смотрел в стену. Она бросилась к нему, опустилась на колени перед койкой, схватила за плечи и потрясла — сильно, отчаянно. Его голова мотнулась, но взгляд остался пустым. — Ну пожалуйста… пожалуйста… скажи хоть слово… сделай хоть что-нибудь… Гермиона не заметила, как начала плакать. Слёзы текли по щекам, капали на серую робу, на безвольные руки, на каменный пол. Она безвольно рухнула вниз, прижалась лбом к его коленям и замерла, больше не в силах ни кричать, ни плакать, ни думать. Где-то сбоку послышались шаги. Она не хотела поднимать голову. Сейчас надежду отберут. Гарри стоял в дверях камеры, лицо было бледным. Он не спрашивал, что случилось — кажется, слышал всё. Просто подошёл, взял её за плечи и помог подняться. — Идём, — тихо сказал он. — Идём, Гермиона. Я же говорил, что это… плохая идея… идём. Она не сопротивлялась. Позволила вывести себя из камеры, чувствуя, как ноги подкашиваются, а перед глазами всё плывёт. Она надеялась, что осталось хоть что-то… его главное топливо. Гнев. Может, хоть он? Гнев — самая сильная эмоция. Если любовь, нежность, воспоминания не работают, может быть, сработает гнев. Если дементор выпил всё хорошее, может быть, тьма осталась? Может быть, гемофаг всё ещё там, глубоко внутри, и его можно разбудить? Гермиона с отчаянием била по самым болезненным точкам — по матери, по Поппи, по его собственническому отношению к ней, — надеясь, что хоть что-то заставит его дёрнуться. Но даже гемофага больше нет. Даже тьма ушла. Поттер довёл её до конца коридора, усадил на какой-то ящик, дал воды. Она выпила, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. — Почему его содержать в таких условиях? — прошептала она, когда голос вернулся. —Там ведь ужасно. Он же… он же… — Ему больше не нужны комфортные условия, — тихо ответил Гарри с усталым, горьким сочувствием. — Ему больше ничего не нужно. Ты сама это видела. Она закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, Гермиона не пыталась их остановить. Ему больше ничего не нужно. … После того визита Гермиона не спала трое суток. Сидела за своим столом, заваленным книгами, свитками и заметками, и читала. Всё, что смогла найти о Поцелуе дементора. Всё, что когда-либо было написано о высасывании души, о посмертных состояниях, о вегетативных функциях пустых оболочек. Она заказывала редкие тома из архивов Министерства, поднимала старые протоколы казней, изучала свидетельства колдомедиков, которые когда-либо осматривали жертв Поцелуя. И с каждым прочитанным свитком отчаяние сжимало её всё сильнее. Факты были безжалостны. Жертвы Поцелуя не восстанавливались. Никогда. Ни одного задокументированного случая за всю историю магического мира. Душа не возвращалась. Сознание не пробуждалось. Оболочка оставалась оболочкой до самого конца — который, как правило, наступал в течение первого года или двух после казни. Причина была проста и жестока. Заниматься жертвами Поцелуя никто не хотел. Они не были живыми в полном смысле слова, но и мёртвыми их назвать было нельзя. Они были ничем, и ничто не заслуживало ухода. Тюремные эльфы, перегруженные работой, кормили их через раз. Целители не видели смысла тратить зелья на тех, кто всё равно не чувствует. Инфекции, истощение, обезвоживание — оболочки угасали тихо и незаметно. Гермиона читала это — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Представляла его в той камере. Одного. Беспомощного. Неспособного даже попросить воды. И понимала: если ничего не сделать, он умрёт. Не сейчас, не через месяц — но через год, через два его тела просто не станет. Она не могла этого допустить. На следующий день она связалась с Нарциссой. Это был трудный разговор — не потому, что Нарцисса не хотела помогать, а потому, что обе они понимали: то, что они делают, бессмысленно. Но разве это имело значение для тех, кто любит? Имел значение только он. Они нашли тюремного эльфа — старого, угрюмого, с потухшими глазами, который обслуживал крыло для «оболочек». — Как тебя зовут? — спросила Гермиона. Это был единственный вопрос, на который ей хватило вежливости. Эльф пробормотал что-то невразумительное — не то «Твик», не то «Твиг», — и она не стала переспрашивать. Просто запомнила на всякий случай, чтобы знать, кого спрашивать, если что-то пойдёт не так. Она не пыталась быть любезной, не пыталась вести светские беседы, не пыталась расположить его к себе. Вся её учтивость уместилась в увесистый мешочек с галеонами, который она положила перед ним на стол. — Ты будешь ухаживать за ним. Мыть, кормить, переворачивать, чтобы не было пролежней. Каждый день. Если понадобятся зелья — ты получишь их. Если понадобится ещё золото — ты получишь его. Но он должен жить и получать хороший уход. Понял? Эльф посмотрел на неё долгим, ничего не выражающим взглядом и кивнул. Он не спрашивал, зачем ей это. Ему было всё равно. Просто взял деньги и исчез. Гермиона не знала, можно ли ему доверять. Но это было всё, что она могла сделать. Всё, что осталось. А потом она вернулась к книгам. Потому что сидеть и ждать она не умела. Продолжала искать — возможно, не столько ответ, сколько оправдание собственной беспомощности. В исследованиях девушка находила горькое утешение. Даже если спасения нет, она хотя бы пыталась. Это удерживало её на плаву. Не переставать пытаться. … Они сидели в малой гостиной Малфой-мэнора, как сидели уже много раз до этого. В камине потрескивал огонь, на столике остывал чай, и Поппи, бесшумно ступая, только что унесла пустую тарелку из-под печенья. Гермиона рассказывала о своей работе в книжном, о новой партии старых фолиантов, которые пришли из Франции, о том, что Живоглот наконец перестал дуться на неё за долгие отлучки. Нарцисса слушала, кивая, её лицо, как всегда, было безупречно спокойным. Гермиона уже научилась читать её — по едва заметному напряжению в уголках губ, по тому, как она чуть дольше обычного задерживала чашку у рта, прежде чем сделать глоток. Что-то было не так. Что-то зрело под этой мраморной поверхностью. И наконец, Нарцисса заговорила. — Вы ни разу не спросили меня, мисс Грейнджер, почему я не навещаю его, — голос был ровным, но в нём слышалась знакомая до боли надломленность, которая появлялась каждый раз, когда речь заходила о Драко. — Вы имели полное право спросить. Любая на вашем месте спросила бы. Но вы не спросили. Гермиона опустила взгляд на свою чашку. — Я думала, у вас есть причины. Не хотела давить. — Причины есть, — Нарцисса поставила чашку на столик и сложила руки на коленях. — Но я не уверена, что они достаточно веские, чтобы оправдать то, что я не видела собственного сына ни разу с тех пор, как… с тех пор, как это случилось. Она замолчала, и Гермиона не торопила её. Знала, что если Нарцисса начала, она договорит. Ей просто нужно время. — Я помню его другим, — произнесла Нарцисса наконец. — Помню его пятилетним мальчиком, который сидел у меня на коленях и слушал сказки. Помню его одиннадцатилетним, когда он впервые уехал в Хогвартс и писал мне письма каждый вечер. Помню его испуганным, растерянным, когда Тёмный Лорд поселился в этом доме. Я помню его сломленным, когда проклятие начало пожирать его. Но во всех этих воспоминаниях — даже в самых страшных — он был собой. Он был моим сыном. Он чувствовал. Думал. Жил. — Она сглотнула. — А теперь… теперь я не знаю, кого я увижу, если приду туда. Знаю, что это будет его тело. Но это буду не он. И я боюсь, что, увидев его таким, потеряю то, что ещё осталось. Потеряю того Драко, которого помню. И у меня не останется ничего — только эта пустая оболочка, которая заменит собой все мои воспоминания. Гермиона молчала. Она понимала. Понимала этот страх — потому что сама прошла через него, когда впервые вошла в ту камеру. Помнила, как смотрела на его безжизненное лицо и думала: «Это не он. Это больше не он. Он ушёл». И всё же… Они с Нарциссой Малфой очень разные женщины. — Я не осуждаю вас, — тихо сказала она. — И я не буду вас заставлять. Но если вы когда-нибудь решите… я пойду с вами. Нарцисса подняла на неё глаза. В них не было слёз — только бесконечная, выжженная пустота и что-то ещё, почти неуловимое. Может быть, благодарность. — Спасибо, мисс Грейнджер, — произнесла она. — Возможно, однажды я приму ваше предложение. Но не сегодня. … Гарри не планировал заходить к Малфою. Вообще-то, он вообще не планировал сегодня появляться в Азкабане. У него был выходной — первый за много недель. Джинни ворчала, что он слишком много работает, что Джеймс уже начинает узнавать его только по фотографиям, что их сыну всего четыре месяца и он заслуживает видеть отца хотя бы за ужином. И Гарри честно собирался остаться дома. Честно. Но утром пришла сова от капитана Лунда — того норвежца, с которым они пересеклись во время охоты на Эйвери. Он оказался отличным парнем, они иногда переписывались… Теперь Лунд возглавлял международную программу по обмену опытом, и сегодня в Азкабане проходила тренировка для молодых авроров. Работа с дементорами. Ох. Патронусы. Гарри проводил такие занятия десятки раз. Но Лунд просил его поприсутствовать, потому что норвежцы хотели перенять британский опыт. Поттер не смог отказать. Тренировка прошла штатно. Молодые авроры, бледные и напряжённые, по очереди вызывали Патронусов, пока дементоры — всего двое, под строгим контролем — кружили как чуявшие кровь хищные рыбы в дальнем конце зала. Поттер помнил, как сам когда-то учился этому на третьем курсе, и невольно улыбнулся, глядя на их сосредоточенные лица. После того как последний стажёр справился с заданием, всех отпустили. Гарри уже направлялся к выходу, когда осознал, что его ноги сами свернули в знакомый коридор. Крыло для «оболочек». Он бывал здесь много раз — по долгу службы. После реформы аврората, которую они с Роном активно продвигали, условия содержания даже для безнадёжных заключённых стали более человечными. Гарри методично обходил камеры, проверяя, всё ли в порядке на вверенной ему территории, раз уж оказался тут, и, проходя по знакомому, пропитанному холодом и тишиной коридору, вдруг остановился у камеры, где содержали Малфоя. Он не заглядывал сюда уже несколько месяцев — не было повода. Гарри знал, что Гермиона платит тюремному эльфу за уход. Он не вмешивался. Ему казалось, что это меньшее, что он может сделать для неё. Сегодня что-то заставило его задержаться у двери. Возможно, профессиональная привычка. Возможно — что-то ещё, чему он не мог дать названия. Он заглянул в смотровое окошко. И замер. Малфой сидел на койке. На коленях у него стояла жестяная тарелка с тюремной похлёбкой. Одной рукой он придерживал тарелку, чтобы та не соскользнула. Другой — двигал ложкой, зачерпывая пищу и поднося ко рту. Он жевал — медленно, механически, глядя в одну точку на стене, — но он делал это сам. Абсолютно, мать его, самостоятельно. Он не давился, не ронял ложку, не сидел, уставившись в пустоту, пока пища остывает, — он ел, совершая осмысленную последовательность действий, которую не могла объяснить никакая автоматическая работа мышц. Гарри стоял и смотрел, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с дементорами. Он был опытным волшебником, аврором, пережившим две магические войны, и он точно знал, что «пустые оболочки» так себя не ведут. Это невозможно. Но это происходило прямо у него на глазах. Поттер отошёл от двери, чувствуя, как колотится сердце. Что-то происходило. Что-то, чего он не понимал. Но он собирался выяснить.