Гемофаг

Гарри не спешил. Он решил наблюдать — методично, терпеливо, как его учили на аврорских тренировках. Никаких резких движений, никаких скоропалительных выводов. Только факты, только то, что он видит своими глазами. Но факты — вот в чём была проблема — не желали складываться в ясную картину. Они были похожи на осколки разбитого зеркала, каждый по отдельности отражал что-то, но собрать их воедино не получалось. И самым мучительным было то, что он не мог ни с кем это обсудить. Он часто вспоминал те редкие моменты за последние месяцы, когда Гермиона была с ним откровенна. Это случалось нечасто — она вообще стала замкнутой после всего, что произошло, — но иногда, за бокалом вина или во время долгой прогулки по Лондону, она вдруг начинала говорить. Однажды подруга рассказывала ему о природе гемофагии так, как сама её понимала. О токсинах в слюне, о том, как проклятие меняло личность Драко, об укусах, которые сначала были пыткой, а потом стали чем-то иным. Она говорила о рунах, которые связали их, и о том, как эта связь оборвалась после ритуала. Они сидели в её гостиной после очередного тяжёлого дня. Живоглот спал на коленях у Гермионы, и за окнами моросил бесконечный лондонский дождь. Гарри зашёл просто проведать, и какое-то время они говорили о пустяках — о его работе, о её книжном магазине, о том, что скоро годовщина битвы за Хогвартс и нужно будет идти на официальный приём. Гермиона сразу ответила отказом, появляться в общественных местах, где всеобщее внимание тут же обратится на нее как прожектор, ей не хотелось. Потом она замолчала и заговорила — тихо, почти без интонаций, словно продолжая давний внутренний спор. — Мне так надоело всеобщее непонимание, Гарри, — сказала она, глядя во в мокрую темноту за окном. — И ладно бы это было… молчаливое непонимание. Но нет. Газеты до сих пор пережевывают эту тему. Строят какие-то теории. Я не читаю, конечно... Но какой-то ублюдок регулярно подкладывает мне их на стол на работе. — Хочешь, я разберусь? — тут же вскинул голову Поттер. Он всегда реагировал так, когда ощущал, что может оказать какую-то реальную и вполне посильную ему помощь. В случае с разговорами о Малфое его сил хватало только на более-менее активное слушание. Гермиона лишь слегка повела плечами, будто ей стало вдруг зябко, и отмахнулась. — Все думают, что это было просто насилие, — продолжила она быстро, не глядя на него. Ей важно было выговориться сейчас, и Гарри не прерывал больше. — Что он был жесток, а я была жертвой. И поначалу так и было. Но то, что было потом… это сложнее. Его слюна — в ней были токсины. Ты это знаешь, Гарри, ты читал отчёты. Обезболивающее и афродизиак, если говорить простым языком. И от этого всё становилось только запутаннее. Потому что я не могла понять, где мои настоящие чувства, а где — вот эта химия, которую он впрыскивал в меня при каждом укусе. Гарри почувствовал, как у него запылали кончики ушей. Он не ожидал, что разговор зайдёт в эту сторону. «Пожалуйста, — подумал он, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, — избавь меня от подробностей». Но вслух ничего не сказал. Боялся, что если он перебьёт её, подруга замкнётся и больше никогда не будет с ним так откровенна. — Сначала укусы были просто болью, — продолжила она, по-прежнему глядя в окно. — Ужасной, невыносимой. Я кричала. Пыталась вырваться. А потом, спустя какое-то время, что-то изменилось. И я поняла, что жду их. Не потому что хотела, чтобы он меня кусал. А потому что после укуса наступало вот это… эйфория. Расслабление. Тишина в голове. Это было единственное, что помогало мне не думать. Не вспоминать. Не бояться. Понимаешь? Гарри неопределенно мотнул головой. Он не особенно стремился к тому, чтобы оправдывать людей, которые страдали от каких-то зависимостей. Всю свою жизнь он делил мир на тех, кто борется, и тех, кто сдаётся, и никогда не испытывал сочувствия ко вторым. Но это ведь была Гермиона. Его лучшая подруга. Девушка, которую он знал как самого сильного человека в своей жизни. Поттер однажды услышал от кого-то, что роли тех, кого ты презираешь, бог однажды может раздать твоим близким. Он презирал Малфоя. Всегда. За слабость, за трусость, за то, что тот сдался, когда нужно было бороться. За то, что позволил проклятию управлять собой. За то, что стал чудовищем. Презирал его с холодной, непреклонной уверенностью человека, который никогда не был на его месте. И вот теперь его лучшая подруга сидит напротив и рассказывает о том, как она ждала укусов. Как они приносили ей облегчение. Как она, Гермиона Грейнджер, самая сильная женщина, которую он знал, зависела от человека, ставшего её проклятием. Гарри не мог её презирать. Не мог осудить. Не мог даже мысленно упрекнуть. Потому что это была Гермиона. Это значило, что те правила, по которым он жил всю жизнь, те жёсткие, простые истины о добре и зле, о силе и слабости — они не работали. Они были ложью. Или, по крайней мере, они были недостаточно полными. Потому что, если такая женщина, как она, могла оказаться в той же роли, которую он презирал в других, значит, он ничего не понимал. Ни в людях, ни в жизни, ни в том, что на самом деле значит быть сломленным. Он чувствовал, как внутри зарождается стыд за свою прежнюю категоричность. Вина за то, что он никогда не пытался понять. И страх. Потому что, если уж Гермиона, его Гермиона, могла зависеть от Малфоя, то кто тогда вообще был в безопасности? Может быть, любой из них мог оказаться на её месте. Может быть, и он сам, сложись всё иначе, тоже мог бы. Мерлин, не с Малфоем, конечно. Как же хорошо, что Гермионе не легилимент и не склонна грязно и пошло шутить. А то такие размышления давали простор для… всякого. — Потом появились руны, — подруга машинально погладила левое запястье, где под рукавом скрывались чёрные линии. — Они возникли сами собой, после того как мы… после того как связь стала сильнее. Они пульсировали в такт его сердцу. Я чувствовала, когда он голоден, когда зол, когда... И он чувствовал меня так же. Это было похоже на то, как если бы нас соединили одной нитью, и каждый раз, когда один из нас дёргал за неё, второй отзывался. Это было… — она запнулась, подбирая слово. — Чем-то особенным. Но Гермиона будто забыла о нём. Она была там — в подземелье, посреди пустыни. С ним. — Когда связь оборвалась после ритуала, — сказала она, — я почувствовала себя так, будто мне ампутировали часть тела. Знаю, это звучит ужасно. Но это правда. Я так привыкла чувствовать его рядом — всегда, постоянно, в каждой клетке, — что, когда это исчезло, я не знала, как жить дальше. И до сих пор не знаю. Я всё ещё иногда просыпаюсь ночью и ищу эту нить. А её нет. Её пальцы, до этого рассеянно гладившие запястье, замерли. В комнате повисла тишина. Гарри вдруг понял, что она не ждёт ответа. Просто говорит. Выплёскивает то, что копилось месяцами — то, что она не могла рассказать ни целителям, ни Нарциссе, ни Рону. Это не было ни стокгольмским синдромом, ни отравлением токсинами. Точнее, не только этим всем. То, что было между ней и Малфоем, не укладывалось ни в какие простые схемы. И он был единственным, кому она могла это доверить. Сердце сжималось от хрупкости этого момента. И то, что он был тем, кто мог вернуть ей надежду…только усугубляло ситуацию, заставляло что-то внутри собираться в липкий противный комок, мешающий дышать, жить…. Поттер ничего не сказал. Просто взял её за руку и сжал. Она ответила слабым пожатием. … Стоя у камеры Малфоя и наблюдая за его медленным, почти незаметным возвращением к жизни, Гарри невольно возвращался к этим разговорам. Он вспоминал, как Гермиона сказала: «Ты не понимаешь, Гарри. Он не был просто чудовищем. Чудовище не стало бы рисковать собой, чтобы спасти меня от Эйвери. Чудовище не стало бы отказываться от моей крови, чтобы сохранить мне жизнь. Чудовище не стало бы проводить ритуал, зная, что это его убьёт. Ты не понимаешь». Он думал о том, чтобы посоветоваться с кем-то. С кем угодно. Потому что тащить это в одиночку становилось невыносимо. Снейп велел ждать и наблюдать. «Ничего не предпринимайте, если не хотите усложнить», — отрезал он своим обычным тоном, не терпящим возражений, и Гарри внезапно подчинился. Редчайший случай. Директор мог собой гордится. Северусу Снейпу наконец-то удалось заставить Гарри Поттера подчиняться. Но от этого было не легче. Наблюдение не давало ответов — только новые вопросы, которые Гарри сам не мог разрешить. Гермиона… О, Мерлин, Гермиона. Ей он не мог сказать ни слова. Во-первых, Снейп прямо запретил. Во-вторых — и это было гораздо важнее, — Гарри не имел права давать ей надежду, которая могла оказаться ложной. Ему хватало одного воспоминания о том, как она кричала в камере Малфоя, выкрикивая самые абсурдные, самые невозможные вещи, лишь бы достучаться до него. Как она потом плакала у него на плече. Как её глаза стали пустыми на долгие недели. Нет. Он не мог снова подвергнуть её этому. Только не сейчас, когда она едва начала возвращаться к жизни. Рон? Гарри чуть не фыркнул вслух при одной мысли. Советоваться с Роном о Малфое — это всё равно что советоваться с петухом о лисе. Рон был слишком эмоционально вовлечён в эту историю, и каждая их беседа на эту тему неизбежно скатывалась к одному и тому же. «Он чудовище, он разрушил ей жизнь и заслужил всё, что получил. Я бы и сверху добавил. Ты знаешь». Гарри не осуждал его — он понимал. Но именно поэтому с Роном говорить было нельзя. Его ненависть к Малфою была слишком сильна, слишком лична, слишком замешана на старой обиде и неразделённой любви к Гермионе. Он просто не смог бы услышать то, что Гарри хотел сказать. Он бы взорвался. Накричал. Может быть, даже попытался бы что-то предпринять — из лучших побуждений, разумеется, но именно эти «лучшие побуждения» и привели бы к катастрофе. Гарри представил себе, как этот разговор мог бы выглядеть: «Привет, Рон, слушай, я тут наблюдаю за Малфоем, и, кажется, он не совсем мёртв. Его душа, возможно, вернулась. И я подумываю о том, чтобы вернуть его Гермионе. Потому что… ну знаешь, она такая грустная все время». Нет, это был верный путь к тому, чтобы их дружба рухнула в один момент. Джинни? Джинни была мудрой. Всегда была. Она умела слушать, умела задавать правильные вопросы, умела видеть то, что он сам упускал. Когда-то — в другой жизни, где они спали по ночам и не вздрагивали от детского плача, — она была его лучшим советчиком. Но теперь… Теперь, после нескольких месяцев почти без сна, с Джеймсом на руках, который просыпался каждые два часа, у неё не осталось сил даже на то, чтобы связно думать. Он был один. Совершенно один со своей тайной. И это одиночество… давило. А Малфой ведь действительно менялся. Гарри подумал, что внешность Драко Малфоя всегда была его оружием. Даже когда проклятие гемофагии начало пожирать его изнутри, превращая в ходячий труп с восковой кожей и лихорадочным блеском в глазах, он умудрялся выглядеть... значительно. Опасно. Словно притаившийся хищник, который в любой момент может броситься. Когда Гарри видел его в зале суда — в цепях, но с идеально прямой спиной, даже тюремная роба сидела на нем как дорогой, сшитый на заказ, костюм, — он невольно испытывал что-то похожее на неохотное уважение. Даже на краю гибели Малфой держал лицо. Теперь всё было иначе. Гарри стоял у смотрового окошка и с трудом узнавал человека, которого знал всю жизнь. Драко сидел на койке, откинувшись спиной к холодной каменной стене, и в этой позе не было ни капли того высокомерия, которое Поттер привык ассоциировать с ним. Только бесконечная, всепоглощающая усталость, которая, казалось, пропитала каждую клетку его тела. Волосы, когда-то безупречно уложенные, теперь свисали грязными, спутанными прядями, закрывая половину лица. Они отросли до плеч — неровно, клочьями, — и цвет их из платинового превратился в тусклый, пепельный, как выгоревшая на солнце трава. Тюремный эльф, которому платили Гермиона и Нарцисса, явно не утруждал себя уходом за ними. Волосы были сальными, свалявшимися, кое-где сбитыми в колтуны. Кожа, всегда бледная, но ухоженная, стала серой, тусклой, лишённой даже того жуткого, потустороннего лоска, который был у него при гемофагии. Тогда она напоминала мрамор — холодная, гладкая, почти светящаяся в темноте подземелья. Теперь напоминала пергамент, который слишком долго пролежал в сырости. Тусклая, шелушащаяся. На запястьях кожа была стянута, покрыта сеткой тонких, едва заметных шрамов — следы от антимагических наручников, которые натирали её месяцами. Теперь в них не было нужды. Он никуда не бежал. Губы потрескались, и в уголках и кое-где по краям запеклась кровь — старая, тёмная, едва заметная. Возможно, он кусал губы. Хотя в контексте гемофагии это выглядело несколько зловеще. Под ногтями засела грязь, пальцы были худыми до прозрачности, с выступающими костяшками и синеватыми прожилками вен. Он был похож на человека, который провёл несколько месяцев в могиле, а потом каким-то чудом выбрался наружу — но забыл, как дышать. И всё же... Гарри прищурился, пытаясь понять, что именно изменилось. Что-то было не так — или, наоборот, так, как не должно было быть. Он вспомнил Малфоя до Поцелуя. Вспомнил тот самый последний раз в зале суда. Холодный, собранный, с горящими серыми глазами, в которых плескалась такая смесь ярости и обречённости, что Гарри невольно отвёл взгляд. Даже истощённый, даже сломленный, он был опасен. От него веяло силой — тёмной, животной, непредсказуемой. Теперь от него не веяло ничем. Гарри, привыкший за годы работы аврором считывать магический фон, не ощущал привычного холодка, который раньше исходил от Малфоя-гемофага. Словно сама тьма, что жила внутри него, исчезла, оставив после себя пустоту. И эта пустота была красноречивее слов. Гемофага действительно больше не было. Той чужеродной, тёмной сущности, которую опознавали специальные заклинания и которую Гарри чувствовал даже без них, просто не существовало в этом теле. Он помнил, как Гермиона, в один из своих редких откровенных вечеров, рассказывала ему о том, что чувствовала через руны. Постоянное присутствие голода, как фоновый шум, который никогда не затихал. Теперь этот шум исчез, и Гарри не знал, радоваться этому или ужасаться. Глаза больше не горели — они были пустыми, но не мёртвыми. Спящими. Будто кто-то закрыл ставни в доме, не желая быть увиденным с улицы. Парадоксально, но он выглядел более... человеком, чем когда-либо за последние годы. Не здоровым человеком — измождённым, больным, едва живым. Но человеком. Прежний Малфой-гемофаг был похож на ожившую статую — на чей-то вкус прекрасную, наверное, но неживую. Этот был похож на тяжело больного, который медленно, очень медленно идёт на поправку. Исчезла та жуткая, потусторонняя застывшая статичность черт, которая делала его лицо похожим на маску. Теперь в лице проступала уязвимость, почти хрупкость. Как будто проклятие, пожиравшее его изнутри, забрало вампирскую привлекательность, но взамен вернуло что-то более ценное — человечность. С каждым днём наблюдения Гарри чувствовал, как внутри него нарастает напряжение. Снейп велел ждать, и он ждал, но это ожидание становилось невыносимым. Он ловил себя на том, что проводит у смотрового окошка больше времени, чем планировал. Иногда — несколько минут, иногда — полчаса, а однажды, совершенно незаметно для себя, простоял почти час, глядя, как Малфой перебирает пальцами край одеяла. Это было почти гипнотически. Худые, бледные пальцы скользили по грубой ткани. В этом движении было что-то настолько живое, настоящее, что Гарри не верилось, что Малфой и правда прошел через Поцелуй. Однажды Поттер решился. Сам не зная зачем — может быть, от отчаяния, может быть, от бессилия, — он открыл дверь камеры и вошёл внутрь. Он знал, что это глупо. Что, если бы кто-то из авроров увидел его сейчас — своего начальника, сидящего в камере особо опасного преступника и разговаривающего с «пустой оболочкой», — его бы подняли на смех. Не в глаза, разумеется. Или, что хуже, начали задавать вопросы. Но сейчас ему было всё равно. Необходимо было попробовать. — Привет, Малфой, — сказал Гарри, чувствуя себя полным идиотом. Ему казалось, что он разговаривает со стеной. Впрочем, стена, наверное, ответила бы с большей вероятностью. Он придвинул табурет, сел напротив койки и положил руки на колени. — Я знаю, ты, наверное, не можешь мне ответить, — продолжил он, глядя в пустые серые глаза. — Вообще не знаю, что именно ты можешь. И… как глубоко ты там. Но, может, ты облегчишь мне задачу? Не будешь, как обычно, драконьей задницей, и дашь мне какой-то знак? Малфой не реагировал. Гарри вздохнул и принялся говорить. Он рассказывал о погоде, о том, что Джинни наконец выспалась впервые за несколько месяцев, о том, что Джеймс научился переворачиваться на живот и теперь делает это постоянно, рискуя навернуться с кровати или пеленального столика. Он сам не знал, зачем несёт все это. Может быть, чтобы заполнить тишину. Может быть, чтобы убедить себя, что он не сумасшедший — сидит тут, в Азкабане, и разговаривает с «пустой оболочкой». Был небольшой расчет на то, что Малфой хотя бы закатит глаза. Мол, «Поттер совсем размяк, сидит со своим старинным школьным врагом в тюремной камере и треплется про своего отпрыска. Как он жалок». Или что-то в этом роде. Но у того даже уголок губы не дернулся. Он приходил ещё. И ещё. Поттер был упорным парнем, и его упорство имело плоды. С каждым разом ему становилось всё труднее игнорировать то, что он видел. Потому что однажды, когда он рассказывал очередную бессмысленную историю — кажется, о том, как Рон случайно аппарировал не в ту ванную и напугал Молли до икоты, — ему вдруг показалось, что уголок губ Малфоя все же чуть дрогнул. Намёк на его кривую презрительную ухмылку? Тень тени. Гарри замолчал на полуслове, уставившись на него. Но лицо Малфоя снова было неподвижным. Он смотрел на него, прищурившись, и вдруг до Гарри дошло. Малфой не не может разговаривать. Он просто не хочет. Не хочет — с ним. С Поттером. С тем, кто был его врагом, кто был частью того самого мира, который отвернулся от него. Малфой не был пустой оболочкой. Он был человеком, который по какой-то причине — может быть, из гордости, может быть, из боли, может быть, из чистого, незамутнённого упрямства, — отказывался вступать в контакт. Гарри поднялся с табурета. Постоял несколько секунд, глядя на Малфоя, который всё так же безучастно смотрел в стену. — Знаешь, Малфой, — тихо сказал он, — я, возможно, понимаю, почему ты не хочешь разговаривать со мной. У тебя есть причины. Я был твоим врагом. Частью мира, который отвернулся от тебя. Ты имеешь право злиться. Но… возможно, тебя беспокоит, почему не приходит… она. Поттер помолчал, подбирая слова. — Гермиона… не бросила тебя. Хотя, видит Мерлин, я бы хотел, чтобы она тебя забыла. Ты и сам бы… Оттолкнул ведь ее тогда…. Но теперь… Если ты думаешь, что она забыла, — это не так. Гермиона приходила каждую неделю. Понимаешь, чего ей это стоило? Сидеть здесь, в этой камере, смотреть на тебя — такого — и не знать, слышишь ли ты её, чувствуешь ли что-нибудь. Разговаривала с тобой, держала за руку, а потом возвращалась домой и… в общем, это было тяжело. Очень тяжело. Он вздохнул. — А в последние несколько недель не появлялась. И я не знаю, заметил ли ты это, и что ты вообще замечаешь, но я скажу тебе. Скажу, почему. Не потому что она тебя забыла. Не потому что перестала ждать. А потому что ей стало слишком больно. Гермиона сказала мне, что каждый визит вынимает из неё душу. Будто сама раз за разом проходит через Поцелуй. Она не может больше сидеть здесь и надеяться, когда всё, что получает в ответ, — тишина. Она не перестала тебя…черт… любить, Малфой. Просто устала. Это разные вещи. Гарри помолчал, глядя на неподвижное лицо. — Она начала выпрямлять волосы, представляешь? И тут — впервые за всё время его визитов — что-то произошло. Лицо Малфоя дрогнуло. Не просто тень, не игра света — настоящее движение. Уголок губ дёрнулся вниз, брови чуть сдвинулись, и на этом измождённом, сером лице проступило выражение такого искреннего, такого глубокого отвращения, что Гарри едва не рассмеялся. Достал тебя, хорек! Настоящая, осмысленная реакция Драко Малфоя, которую он видел за месяцы наблюдений. И выражала она не боль, не страх, не надежду — а глубочайшее неодобрение того, что Гермиона Грейнджер выпрямляет волосы. Он скривился так, будто сама мысль о том, что она выпрямляет волосы, причиняла ему почти физическую боль, будто это было самым большим преступлением из всех, что она могла совершить. Гарри ощущал, как уголки губ неумолимо ползут вверх. Он был готов рассмеяться. Наверное, стены этой камеры мгновенно осыпались бы мельчайшей каменной крошкой, потому что ничего подобного тут никогда не звучало. Это было бы… чистейшее изумление. — Я так и думал. Тебя это задевает больше, чем всё остальное.