Гемофаг

— Гермиона, постой! Она обернулась. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а в глазах — знакомая пустота. Наверняка решение о визите в Азкабан далось ей нелегко. Прошло почти три месяца с тех пор, как Гермиона в последний раз переступала порог магической тюрьмы. Гарри знал это точно, потому что вёл календарь своих посещений и знал, что её визиты прекратились вскоре после того разговора, когда она призналась ему, что больше не может. Каждый раз, возвращаясь из камеры Малфоя, он думал, не рассказать ли ей. И каждый раз откладывал — сначала потому что не был уверен, потом потому что боялся дать ложную надежду, а потом… просто привык носить это в себе. И вот он несся по крылу для «оболочек» за слегка подпрыгивающей в такт шагам копне кудряшек, машинально отмечая, что сегодня подруга не стала их выпрямлять. Она пришла попрощаться с ним — с тем, прежним Драко, который помнил её такой. Она, возможно, сама этого не осознавала. Это, вероятно, был инстинктивный жест, тихое, почти бессознательное решение. Войти в его камеру той девушкой, которую он знал. Той, которую он когда-то назвал своей. Даже если он уже никогда не сможет её увидеть. Даже если она сама в это больше не верила. — Гарри? — её голос был уставшим, почти безжизненным. — Что? Она смотрела на него с лёгким недоумением, и Гарри почувствовал, как внутри поднимается паника. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом подскочило к горлу и застряло там, мешая дышать. Так и знал. Так и знал, что затянул с этим. Она не должна была быть здесь. Не сегодня. Черт. Не сейчас. Он планировал рассказать ей — честно, он, правда, планировал. Даже репетировал этот разговор в голове. «Гермиона, я должен тебе кое-что сказать. О Малфое. Только не делай поспешных выводов». Или: «Присядь, пожалуйста. У меня есть новости, которые тебе нужно услышать». Или, может быть, как-то иначе — более мягко, более осторожно, с подготовкой. Ему просто нужно было чуть больше времени на подготовку. Он собирался сделать это на выходных. Выбрать момент, когда она не будет выглядеть такой уставшей. Когда у неё не будет этого загнанного выражения в глазах. Как будто такой момент вообще существовал в природе. Как будто Гермиона Грейнджер, потерявшая всё, могла в какой-то из дней проснуться отдохнувшей и беззаботной. Он ждал подходящего момента почти три месяца — и за это время она не стала менее уставшей. А он всё ждал. Но вот она здесь. Стояла в коридоре Азкабана — маленькая фигурка в огромном, бесформенном пальто, которое было ей явно велико. Это была маггловская одежда, как и почти всё, что она носила в последнее время. Министерство, магический мир, авроры — она отстранилась от всего этого, уйдя в работу в книжном магазине, в тихую, почти отшельническую жизнь, и одежда отражала это. Никаких мантий, никаких строгих костюмов, в которых она когда-то выступала перед Визенгамотом. Только мягкие, уютные, безразмерные свитера и пальто, которые скрывали фигуру и служили своего рода коконом. Сегодня на ней было именно такое пальто — серое, с широкими рукавами, доходившее почти до щиколоток. Воротник поднят, а шею обматывал толстый, крупной вязки шарф, который она, похоже, намотала в несколько слоёв, так что виднелись только глаза. Гарри заметил, что она стала кутаться в одежду с тех пор, как всё случилось. Словно пыталась спрятаться от мира, создать вокруг себя мягкий, непроницаемый барьер, сквозь который не проберутся ни холод, ни боль, ни чужие взгляды. Даже сейчас, в промозглом коридоре тюрьмы, она инстинктивно натягивала рукава на пальцы и запахивала пальто плотнее, будто оно могло защитить её не только от холода, но и от того, что она собиралась сделать. В этом было что-то до боли беззащитное. Гермиона не выглядела как героиня войны, как женщина, которая пережила пытки, плен и потерю. Она выглядела как человек, который едва держится на ногах, но всё равно продолжает идти. Сегодня она пришла сюда. Если она сейчас войдёт в камеру и увидит Малфоя — не пустую оболочку, а человека, который реагирует на слова, на прикосновения, на неё, — она поймёт, что он знал. Знал и молчал. Вторая ложь. Сначала ритуал, теперь это. Она не простит. Она никогда его не простит. Ему нужно было срочно что-то придумать. На ходу. Но он не умел придумывать на ходу — это была её специальность. — Я… — начал он и осёкся. — Я просто… не ожидал тебя здесь увидеть. — Я тоже не ожидала, что снова приду, — ответила она ровным, лишённым эмоций голосом. — Но сегодня годовщина. Ровно год с тех пор, как… — она не закончила, но Гарри и так понял. Годовщина Поцелуя. Год с тех пор, как Малфой официально перестал существовать. — Я подумала, что должна. Попрощаться окончательно. Я больше не могу так жить, Гарри. Хочу поставить точку. — Гермиона, подожди, — он сделал шаг вперёд, преграждая ей путь. — Я должен тебе кое-что рассказать. Прежде чем ты туда войдёшь. Она посмотрела на него — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Что случилось? С ним что-то случилось? — Нет, — быстро сказал он. — То есть да. То есть… — он выдохнул и провёл рукой по волосам, поправил очки. Снова провел рукой по волосам. Снова поправил очки, видя, как настороженность в её взгляде крепнет — слой за слоем, словно лёд, намерзающий на стекле. Медленно, неумолимо. — Чёрт, я не знаю, как это сказать. Я должен был сказать тебе раньше. Ещё несколько недель назад, но я боялся… Боялся, что это ложная надежда. Боялся, что ошибаюсь. Боялся, что ты не простишь меня за то, что я опять скрыл от тебя правду. В её взгляде появилось что-то новое. Не надежда, нет. Скорее, страх перед надеждой. Как же она все-таки устала… — Гарри, о чём ты? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не знаю, как это объяснить, но… он не оболочка. Он больше не оболочка, Гермиона. Он реагирует. Двигается сам. И…ему не понравилось, что ты выпрямляешь волосы! Я заметил, как он кривить рожу. Это точно было, так что… – Какие волосы, Гарри? О чем ты? — рука машинально метнулась вверх, касаясь кудряшек. Её голос поднимался, как ртуть в термометре, зашкаливая за пределы спокойствия, за пределы логики, за пределы всего, что она так старательно в себе давила последние месяцы. — Что ты несешь?! На несколько секунд в коридоре повисла такая тишина, что Гарри слышал собственное сердцебиение. Потом Гермиона медленно, очень медленно закрыла глаза, словно пытаясь переварить услышанное. Когда она снова открыла их, в них стояли слёзы. — Ты опять что-то скрыл от меня, — прошептала она. Без вопроса. Умная ведьма. — Почему? — Я не был уверен, — быстро сказал он. — Только недавно начал понимать. Наблюдал за ним неделями, говорил с ним, пытался понять, и когда понял, не знал, как тебе сказать. Я не хотел, чтобы ты снова прошла через это, если я ошибаюсь. Не хотел… — Ты не хотел, чтобы у меня была надежда, — перебила она, и её голос дрогнул. — Ты решил за меня. Снова. Гарри вздрогнул. Это было правдой. — Я собирался сказать, — прошептал он. — Я собирался сказать сегодня. Как раз думал о том, как это сделать, и тут появилась ты. Клянусь! Она смотрела на него долгим, нечитаемым взглядом, он не мог прочесть ничего — ни гнева, ни облегчения, ни прощения. Бесконечную, всепоглощающую усталость. Вот что он видел. — Гарри, черт возьми… Давай я сейчас просто не буду ничего пытаться говорить или понимать в твоей логике, обсуждать это слишком энергозатратно для меня. Просто… Отойди, — сказала она тихо. — Хочу его видеть. Гарри отступил в сторону, пропуская её. Гермиона не обернулась, не сказала ни слова, просто пошла по коридору — медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ей с трудом. Но чем ближе она подходила к знакомой двери, тем быстрее становились её шаги. Что-то внутри закипало, поднималось откуда-то из глубины живота к горлу, пульсировало в висках. Это была не надежда — надежда была слишком хрупкой, слишком робкой, чтобы рождаться в таких условиях. Злость. Чистая, незамутнённая, спасительная злость, которая поднималась со дна души, как рой потревоженных пчёл. Она не знала, на кого злилась. На Гарри, который снова скрыл от неё правду? На себя, которая сдалась и перестала приходить?.. На него… На него, который, возможно, всё это время был где-то там, внутри, и не отвечал? Не дал знак, ничего не делал. Опять пытался оттолкнуть ее. Решать за нее. Она влетела в камеру, тяжело дыша, и замерла на пороге. Малфой сидел на койке в той же позе, что и всегда, — спина прижата к стене, руки безвольно лежат на коленях, глаза устремлены в одну точку. Волосы отросли, свалялись, лицо осунулось, но в нём было что-то, чего она не видела раньше. Позволила бы она себе увидеть, если бы Гарри не остановил ее в коридоре? — Отлично выглядишь, — выпалила она, и голос прозвучал резче, чем ей хотелось. Почти язвительно — и она сама вздрогнула от собственного тона. Сглотнула. Сделала шаг вперёд, затем ещё один, сокращая расстояние между ними. Её пальцы дрожали, когда она потянулась к нему, но остановилась на полпути, не решаясь коснуться. — Отросшие волосы тебе идут, — нервно хмыкнула, пытаясь звучать уверенно, но голос предательски дрогнул. — Не буду просить эльфа тебя стричь. Протянула руку и осторожно, почти благоговейно коснулась его волос — сальных, спутанных, но всё ещё мягких. Пальцы скользнули по прядям, убирая их с лица, и замерли на его виске. От прикосновения к его коже — холодной, но живой — по телу пробежала дрожь. — Я скучала. Голос сорвался на шёпот. Она опустилась перед ним на колени, так что их лица оказались на одном уровне. Заглянула в пустые, ничего не выражающие глаза, пытаясь найти в них хоть что-то — хоть тень, хоть отблеск. — Знаешь… — она запнулась, прикусила губу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Провела ладонью по его щеке, по выступающей скуле, по холодной, сухой коже. — Если бы ты только знал, как я скучала. Он не реагировал. Гермиона отпрянула. Отбежала к противоположной стене. Хотелось ударить по ней. Затем рванула обратно, пересекла камеру в три шага, бросилась вперед, схватила его лицо обеими руками — кожа была все такой же холодной, но не ледяной, не мёртвой, просто прохладной, как всегда, впилась губами в его губы. Его рот был сухим, потрескавшимся, безвольным. Она чувствовала солоноватый привкус — то ли его крови, то ли своих слёз. Язык скользнул в его рот — она чувствовала его холод, неподвижность, отсутствие. А потом — нет. Челюсти, до этого сжатые, чуть расслабились. Не поцелуй — разрешение. Пассивное, молчаливое, но разрешение. Гермиона ощущала, как его дыхание — слабое, едва уловимое… коснулось её щеки. Отстранилась, тяжело дыша, и уставилась на него. Он не смотрел в ответ. Его лицо оставалось безучастным, и от этого внутри у неё всё оборвалось. Нет. Нет, Гарри ошибся. Он не мог быть прав. Это просто рефлексы, просто тело, просто... Хрен знает что такое! Она ведь никогда так близко не имела дела с «оболочками»! Смотрела на него — на его пустые глаза, на безвольно лежащие руки, на полное отсутствие какой бы то ни было реакции, — и чувствовала, как внутри поднимается старая, знакомая волна беспомощности. Она уже была здесь. Чертово дежавю. Уже стояла перед ним — тогда, в их первую встречу после долгой разлуки, когда он молчал и не реагировал. И тогда она сделала то единственное, что всегда срабатывало, когда слова были бессильны, когда логика не помогала, когда она не могла до него достучаться. Провокация. Грубая, откровенная, бьющая по самым уязвимым местам. Сейчас это был жест отчаяния — она знала, что эта тактика провальная, что он не тот же самый человек, что раньше, что его душа, возможно, всё ещё спит где-то глубоко внутри. Если она вообще там… Но она не знала, что ещё делать. И поэтому она сделала то, что умела. — Знаешь, ни один мой любовник с тобой не сравнился! — продолжила она, и голос зазвенел от отчаяния. — Мне не хватает тебя. Как думаешь, ты мог бы... Гермиона взобралась на койку одним резким, неловким движением — колено подвернулось, она почувствовала, как пружины матраса скрипнули под её весом, но даже не заметила этого. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая все остальные звуки, и она слышала только этот гулкий, частый стук — свой собственный, живой, отчаянный. Закинула ноги по обе стороны от его бёдер, разворачиваясь к нему лицом, колени упёрлись в жёсткий, протёртый до дыр матрас. Пальто, слишком большое и громоздкое, распахнулось, и под ним оказалось простое трикотажное платье, которое она надела утром, не думая. Сейчас это было кстати — ткань задралась, открывая бёдра. Она опустилась на его колени, а грубая материя тюремных штанов обожгла кожу. Он не шелохнулся. Его бёдра под ней были костлявыми, почти без мышц, Гермиона ощутила это с пугающей ясностью — как выступают тазовые кости, как собственный вес продавливает его в матрас, а он даже не пытается удержать равновесие. Девушка подалась вперёд, прижимаясь грудью к его груди, и почувствовала рёбра — каждое, одно за другим, — проступающие под истончившейся кожей, как клавиши. От него пахло холодом, старым камнем, тюремным мылом и чем-то ещё — слабым, почти ускользающим, — тем самым запахом, который она помнила. Его запахом. Она вдохнула его, как задыхающийся глотает воздух, и прижалась губами к его шее. Кожа была прохладной. Да, вот так. Как и должно быть. Не ледяной, не мёртвой — просто прохладной, как поверхность реки в пасмурный день. Провела языком по тому месту, где раньше бился пульс, и не почувствовала ничего — ни дрожи, ни ответного движения, ни даже вздоха. Её пальцы скользнули по его плечам, по рукам, которые безвольно лежали вдоль тела, и сжала их — сильно, до боли, пытаясь выдавить хоть какую-то реакцию. Ничего. Потёрлась бёдрами о его пах — сначала легко, почти вопросительно, потом сильнее, вдавливаясь в него всем телом, вкладывая в это движение всю ту ярость и ту тоску, что копила месяцами. Ничего. Только тишина. Только пустота. Гермиона услышала собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое, — и почувствовала, как по щекам катятся слёзы, оставляя горячие дорожки на коже. Прильнула губами к его уху. Зеркальное движение. Он когда-то, в прошлой жизни, делал так же. Прислонялся губами и шептал ей «моя» тёмными ночами в подземелье. Она прикусила мочку — сильно, до хруста, до металлического вкуса крови на языке. Ничего. «Гарри ошибся. Гарри идиот. Зачем он сказал мне это? Зачем вбил в голову эту чушь. Это всё зря… Это всё, всё зря». И тогда она почувствовала это. Сначала — едва заметное напряжение. Словно мышцы, давно забывшие своё предназначение, вдруг вспомнили. Ткань тюремных штанов, до этого просто прилегавшая к телу, натянулась — не резко, не вдруг, а медленно, неуверенно, как будто само тело сомневалось, стоит ли. Давление под её бедром изменилось. То, что было пустотой, стало массой. Плоть наливалась кровью — вопреки, почти через силу, — но… она ощутила, как его твердость прижимается к ней даже сквозь грубую материю. Это было не воображение. Это было реально. Её захлестнула паника. Он не мог. Он не оболочка. Оболочки не реагируют. Оболочки не... Она резко отстранилась, уставившись вниз, и увидела, как ткань топорщится, повторяя контуры его плоти — живой, настоящей, откликающейся на неё. Её мозг отказывался это принимать. Девушка соскочила с его колен, как ошпаренная, чувствуя, как дрожат ноги, как горит лицо, как сердце колотится где-то в горле. Внутри всё кипело — ярость, унижение, боль, страх. Она подумала, что Гарри с Малфоем опять что-то плетут за её спиной. Что это какая-то новая ложь, новый план, новая манипуляция. Что её снова использовали. — Ты... — выдохнула она и замахнулась, целясь ладонью в его щёку. Со всей силы. С отчаянием. За все это время. Сколько ты так? Он поймал её запястье. Легко, без усилия, но твёрдо. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости. Знакомые, длинные, холодные — сомкнулись вокруг тонкой кости с той собственнической уверенностью, которую она помнила так ясно, что ей стало дурно. Этот жест был таким знакомым, почти родным. У неё перехватило дыхание. Она замерла, чувствуя, как всё внутри рушится и перестраивается заново, чувствуя, как бешено колотится сердце под его пальцами, как кровь приливает к щекам, как дрожат колени. И медленно, очень медленно подняла глаза. Малфой смотрел на неё. В серых глазах больше не было пустоты. Они были уставшими. Затуманенными. Но они смотрели на неё. Он, черт возьми, смотрел на неё. Поцелованный дементором смотрел осознанно. Взгляд скользнул по её лицу — по осунувшимся щекам, по кругам под глазами, по искусанным губам, — в нём мелькнуло нечто неуловимое. Нежность. Боль. Узнавание. Это было, как прийти на могилу любимого и застать его там живым — сидящим на надгробии, осунувшимся, измождённым, но живым. Невозможное. А потом его губы — потрескавшиеся, бледные — чуть дрогнули, и из горла вырвался звук. Не слово. Даже не шёпот. Просто выдох — хриплый, надтреснутый, рождающийся где-то глубоко в груди, как первый глоток воздуха после долгого-долгого погружения. — Грейнджер.