Гемофаг

Гермиона взвизгнула. Натурально. Это был громкий чистый звук. Не крик, не всхлип. Нечто, что вырвалось из горла само по себе, помимо её воли. От неожиданности. От накопленного за год напряжения, которое вдруг прорвалось в одном-единственном звуке. Так вскрикивают не от боли — от шока, когда реальность вдруг переворачивается с ног на голову. Какой-то совершенно неблагородный звук. Будто увидела крысу или жука. Хотя ведь ее ни то ни другое не пугало. Рука метнулась к его лицу сама собой. На этот раз он не стал её останавливать. Намеренно или просто…не смог? Звонкая пощёчина хлестнула по тишине — громкий, сочный звук отразился от каменных стен и затих где-то в углу. Снова какой-то неблагородный звук. Воскрешение ведь не должно быть озвучено… так. Или должно? Его голова мотнулась вбок, задев краем затылка о стену, но он удержал равновесие и медленно, почти лениво вернул голову в прежнее положение. Снова установил зрительный контакт. Выдохнул. — Легче? Голос был чужим. Не его. Слова выходили из горла с трудом, словно каждое из них приходилось выталкивать — по одному, через силу, как пробки из бутылки. Связки, которые не использовались почти год, атрофировались, забыли, как вибрировать, как складывать звуки в слова. Его голос скрипел, как несмазанные петли. Где-то в глубине горла ещё жила знакомая хрипотца, но она была погребена под слоями шёпота и скрежета. — Нет. Что за… что за хуйня происходит?! — её голос срывался, прыгал между гневом и паникой. — Тебе не идёт ругаться. — Малфой, ты охуел!? Вы с Гарри сговорились? Тебя не целовал дементор — это что, обман?! — Грейнджер. — Ты просто хотел, чтобы я оставила тебя в покое!? — Грейнджер. — Попроще способ не мог выбрать!? Сесть в Азкабан, чтобы расстаться с девушкой? — Грейнджер! — Хренов мудак! Она кинулась к нему с явным намерением расцарапать лицо — пальцы скрючились, ей даже показалось, что ногти блеснули в тусклом свете. Тело, ослабевшее за месяцы почти полного бездействия, не удержало равновесия. Она толкнула его назад, и затылок Драко с глухим стуком ударился о каменную стену. Цепкие пальцы тут же впились в её плечи — не грубо, но крепко, удерживая на месте. Малфой пытался поймать её взгляд, но истерика Гермионы только набирала обороты. Она вырывалась, плечи ходили ходуном под его ладонями, она задыхалась от слёз и гнева, и он не мог остановить этот поток. Но знал секреты. — Тихо. Будь послушной самочкой. Драко прижал её к себе со всей силы, которая у него ещё оставалась, и уткнулся носом в её волосы. Девушка замерла. Мгновенно. Словно кто-то повернул выключатель. Дыхание, только что рваное и частое, выровнялось, тело обмякло в его руках, и она затихла, прижимаясь к его груди. Драко никогда не называл ее так всерьез. Но девушка знала, что его монстр, обретший суть, личность, характер именно так ее и воспринимал. — Он… всё ещё там? Голос дрожал от страха. Малфой на мгновение задумался — она чувствовала, как его подбородок двинулся на её макушке, как на секунду напряглись мышцы рук, — словно он заглядывал внутрь себя, прислушиваясь к чему-то, чего она не могла слышать. — Нет. Ушёл. Я его больше не чувствую. Вообще ничего похожего. Очень странно. Кажется, дементор закусил именно им… Представляю, что за жуть сейчас там летает по Азкабану. Наполовину дементор, наполовину вампир. Он говорил, и она слушала не слова, а голос. Этот странный, чужой, почти механический голос. Слишком похожий на прежний — и в то же время совершенно другой. Как будто кто-то очень талантливо пародировал его манеру речи, но не мог передать интонаций. Слишком ровно. Слишком старательно. — А почему ты так сказал? — её вопрос прозвучал совсем по-детски. Она не знала, что хочет спросить на самом деле, и поэтому спросила первое, что пришло в голову. Малфой оторвался от неё и вопросительно поднял брови. — Назвал меня… так, — Гермиона покраснела, начиная сердиться. — А, — уголки его губ потянулись вверх. Медленно, очень медленно — так, будто кто-то поставил скорость воспроизведения на минимум. — Подумал, это сможет тебя успокоить. Ты же любишь быть послушной со мной. — Заткнись! — Как скажешь. — Нет! — она испуганно дёрнулась, едва не уронив их обоих на пол. — Не смей! Только паника — липкая, удушливая, подступающая к горлу при одной мысли о том, что он может снова замкнуться, снова уйти в себя, снова оставить её одну в этой проклятой тишине, которая едва не убила её за последний год. Она боялась тишины. До дрожи. До тошноты. Тишина для неё теперь была не просто отсутствием звука — она была отсутствием его. — Определись уже, блять. Малфой не звучал раздраженно, он снова уткнулся в волосы, и девушка почувствовала, что он улыбается. Она не видела этого, но ощутила — лёгкое движение губ у самого виска, тихий выдох, похожий на смешок, и его пальцы, чуть сильнее сжавшие её плечо. Он улыбался. Он всё ещё мог улыбаться. Вернулся… к ней? … Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но всё ещё прижималась к нему всем телом. Ладони легли на его плечи — костлявые, острые, с проступающими суставами, — и медленно двинулись вниз, ощупывая, проверяя, убеждаясь. Пальцы пробежались по ключицам, прощупали рёбра — каждое, одно за другим, — и она трагически вздохнула, чувствуя, как мало от него осталось. Кожа да кости. Он похудел вдвое против того, каким она его помнила. Мышцы, когда-то упругие и твёрдые, почти исчезли, оставив только жилы и бледную, натянутую на рёбра кожу. Малфой сидел смирно и терпел. Девушка трогала его лицо — провела пальцами по щекам, по вискам, по переносице, зарылась в спутанные волосы на затылке, — и он не сопротивлялся. Ощупала его шею, плечи, руки — подняла каждую ладонь по очереди, проверила пальцы, сжала запястья. Он позволял ей делать с собой всё что угодно. Как терпеливый пёс, который ждёт, пока хозяйка закончит осмотр. Как игрушка, которую треплют и вертят, не спрашивая разрешения. — Ты ужасно исхудал, — пробормотала она, и голос дрогнул. — Эльфа уволю. Или нет, не уволю — он хотя бы сохранил тебе жизнь. Но я с ним серьёзно поговорю. — Такая строгая, — снова эта ползущая улыбка. Мерлин, его мимика ведь изменится когда-то?.. Сейчас это просто жутко. Пальцы скользнули ниже — по выступающим рёбрам, по впалому животу, прощупывая каждую косточку, каждую впадинку. Девушка хмурилась, как врач на осмотре, и от этого зрелища — Гермиона Грейнджер, сосредоточенно прощупывающая его торс, — уголки его губ опять дрогнули. А потом её ладонь скользнула ещё ниже — туда, где живот переходил в пояс брюк. Он коротко и судорожно выдохнул. Его тело дёрнулось под её пальцами — непроизвольно, инстинктивно. — Ты всё-таки решила меня возбудить? — голос всё ещё был хриплым, но в нём прорезалась знакомая ироничная нотка. — Потому что, должен предупредить, я сейчас не в лучшей форме. Может не сработать. Или сработать не так, как ты ожидаешь. — Заткнись, — буркнула она, отдёргивая руку и чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я просто проверяла, всё ли с тобой в порядке. Делать мне больше нечего, как посреди Азкабана... — Она запнулась, понимая, как глупо звучит её оправдание. — Вообще не за этим пришла. А ты… ты… — А я испортил тебе прощание, — подсказал он всё с той же слабой, едва заметной улыбкой. — Прости. Не удержался. Я знал, что ты за этим. Девушка посмотрела на него — на измождённое лицо, ловя детали. Потрескавшиеся губы, глаза, в которых всё ещё плескалась усталость, — и почувствовала, как к горлу подступает ком. Он шутил. После всего, что случилось, он был здесь, в этой камере, едва живой, и шутил. И она не знала, плакать ей или смеяться. — Я всё ещё в шоке, — призналась она, опуская голову ему на плечо. — Не понимаю, что происходит. Не понимаю, как это возможно. Но ты здесь. Ты говоришь со мной. И это… это самое лучшее, что случалось со мной за последний год. Драко ничего не ответил. Прижал её к себе чуть крепче и снова уткнулся носом в её волосы. Она разомлела в его объятиях — от усталости, от пережитого шока, от его запаха, который был едва уловим под слоями тюремной затхлости, но всё ещё оставался его. Её тело, измученное напряжением последнего часа, наконец, расслабилось, и она позволила себе просто дышать. Просто быть. И когда он заговорил снова, она не сразу поняла смысл слов. — Так ты… трахалась с кем-то после меня? Вопрос прозвучал почти небрежно — так, словно он спрашивал о погоде или о меню на завтрак. Но Гермиона слишком хорошо его знала. Она почувствовала, как напряглись его пальцы на её плече — чуть сильнее, чем за секунду до этого. Как изменился ритм его дыхания — стал более поверхностным. Как мышцы живота под её ладонью едва заметно сжались, готовясь к удару. Он не был небрежным. Он просто боялся — и прятал этот страх за привычной маской. Грейнджер отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и уставилась на него — на поджатые губы, на слишком спокойные глаза, на желваки, которые всё-таки выдали его с головой. — Ты серьёзно? — её голос дрогнул, но она не знала, от смеха или от возмущения. — Ты только что очнулся от годовой комы, ты сидишь в Азкабане, ты едва можешь говорить, и первый вопрос, который тебя волнует, — это были ли у меня мужчины? — Просто уточняю, Грейнджер, — ответил он всё тем же наигранно-равнодушным тоном, но пальцы на её плече сжались ещё сильнее. — Из чистого любопытства. — Из чистого любопытства, — повторила она, и уголки её губ дрогнули. — Конечно. Она видела его насквозь. Он ревновал. Эта ревность ласкающе лизнула её где-то за ухом, там, где ему нравилось. Потому что он знал, как ей нравится. Даже сейчас, даже после всего, он ревновал — и это было настолько в его духе, настолько знакомо, настолько по-малфоевски, что ей захотелось одновременно расхохотаться и расплакаться. Он не изменился. Год пустоты, год тишины, год ада — и всё равно он остался собой. — Нет, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Никого не было. Я не могла. Даже думать об этом не могла. Если бы кто-то попытался ко мне прикоснуться, я бы почувствовала только холод. Твой холод. И я понимала, что никто, никогда, ни один человек в мире не сможет мне дать то, что давал ты. И я не хотела никого другого. Хотела только тебя. Всегда. Только тебя. Его лицо оставалось почти неподвижным — только желваки на скулах чуть расслабились. Но в его глазах, в серых, уставших, но уже не пустых глазах, мелькнуло нечто… Облегчение? Чистое, незамутнённое, почти детское облегчение. Он не хотел показывать этого — но она увидела.  Годрик, он всё такой же собственник! — Так что там на самом деле произошло? Во время Поцелуя? Гермиона не могла усидеть на месте. Её распирало изнутри — от вопросов, от пережитого шока, от невыносимой, жгучей потребности понять. Она ёрзала на его тощих коленях, пытаясь устроиться поудобнее, хотя удобнее не становилось — кости впивались в неё даже сквозь одежду. Наконец она раздражённо выдохнула и распахнула своё огромное пальто, накидывая его на них обоих, как одеяло. Укутала его плечи, прижалась сама, и на мгновение камера перестала быть холодной. Теперь они сидели в коконе — тёплом, тесном, пахнущем ею. Шерстью, холодом неприветливого моря, карамелью и каплей духов, что она купила месяц назад, пытаясь хоть чем-то напомнить себе, что жизнь продолжается. Он помолчал. Его дыхание было медленным, слова всё ещё давались с трудом — Гермиона чувствовала, как вибрирует его грудь, когда Малфой набирает воздух, чтобы заговорить. — Дементор… склонился. Я думал, это конец. Правда, думал. Но он выпил не всё. — Как это — не всё? — Гемофаг. Он выпил гемофага. Тёмную часть души. А моя… не знаю, как объяснить. Спряталась. Ушла глубоко, как зверь в нору. Я не мог проснуться. Но я слышал. Гермиона замерла. — Ты… ты слышал? — Да, — он произнёс это медленно, глядя куда-то в стену, и его голос, всё ещё надтреснутый и механический, стал чуть тише. — Не всё. Обрывки. Иногда — голоса. Иногда — тишину. Не мог пошевелиться, не мог ответить. Но я был там. Всё это время. Я слышал, как ты… — он осёкся, не договаривая, но она и так поняла. Вспомнила, как сидела рядом с его пустым телом и выкрикивала ему в лицо какую-то чушь, имена других мужчин, что угодно, лишь бы он дёрнулся. Вспомнила, как плакала, уткнувшись в его колени, и шептала, что больше не может. — Думала, ты меня не слышишь. Я думала, ты уже… — Я слышал, — повторил он. Его пальцы чуть сжали её плечо. — Просто не мог ответить. Я пытался. Очень долго пытался. Пока ты не пришла сегодня. Она спрятала лицо у него на плече — в своём же пальто, в их общем коконе — и замерла. Драко слышал. Был там всё это время. И теперь он здесь, живой, смотрит на неё, говорит с ней, шутит, ревнует — и больше всего на свете она боялась, что это сон, который рассеется, стоит ей открыть глаза. Но он не рассеивался. Он был настоящим. Таким же худым, измождённым, уставшим, но настоящим. Пока Драко говорил, она слушала не только ушами — всем телом. Каждое его слово, любой надтреснутый, выталкиваемый с трудом звук отдавался в ней эхом, проходил сквозь неё, как электрический разряд. Грейнджер чувствовала, как вибрирует его грудная клетка, когда он набирает воздух, как напрягаются мышцы горла, как дрожат голосовые связки, привыкающие к работе после года бездействия. Ощущала его слова почти физически — они касались её кожи, проникали под неё, оседали где-то глубоко, в том месте, где все эти месяцы жила пустота. «Я слышал». Два слова. Всего два слова. Но в них поместился целый год. Год, который он провёл в заточении собственного тела — не способный пошевелиться, не способный ответить, но способный слышать. Слышать, как она плакала, сидя рядом с ним. Как она прощалась с ним миллион раз, думая, что он уже мёртв. Не имея сил проститься в последний… Гермиона представила это — и её захлестнуло волной такой острой, такой пронзительной эмпатии, что перехватило дыхание. Она словно сама оказалась внутри его тела — запертая, обездвиженная, лишённая голоса, но слышащая всё. Почувствовала этот ужас — быть погребённым заживо, осознавать всё, но не иметь возможности подать знак. От этого понимания к горлу подступил ком. Не просто сочувствие. Не просто жалость. Полное, абсолютное погружение в его боль. Словно граница между ними исчезла, и она стала им на эти несколько минут. Прожила его год за несколько секунд. И поняла, что он не просто выжил. Драко выжил, зная, что она рядом. Зная, что она не сдаётся. И, возможно, именно это держало его на плаву. А ведь она уже собиралась… Гермиона подняла голову и посмотрела на него. В его глазах всё ещё стояла усталость. Что такое? Почему Грейнджер ощущает его боль как свою? Между ними больше нет барьеров? Они — два человека, которые прошли через ад по отдельности, но выжили только потому, что держались друг за друга. Даже когда им казалось, что другой уже не слышит. Всё ещё прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце — редкое, слабое, но такое живое — бьётся где-то возле её виска, Гермиона наполнялась. Жизнью. Смыслами. Подняла голову и посмотрела на него. — Как давно ты… вернулся? Малфой чуть склонил голову набок. На его лице мелькнуло что-то похожее на задумчивость — или, может быть, на неуверенность. Он смотрел куда-то в стену, но взгляд был расфокусированным, обращённым внутрь себя. — Не уверен, что вообще вернулся, — произнёс он, наконец. Его голос всё ещё звучал надтреснуто, но теперь в нём появилось что-то новое — не просто механическое воспроизведение звуков, а интонация. Усталая, горькая, но живая. — Всё как будто во сне. Иногда мне кажется, что я всё ещё там. В этой… пустоте. И это, — он чуть повёл головой, обводя камеру, — просто очередной слой сна. Но ты здесь, и ты тёплая, пахнешь собой, а не пустотой, так что, наверное, это всё-таки реальность. Гермиона затаила дыхание, боясь перебить. Он редко говорил так — так открыто, так уязвимо. И она чувствовала, что этот разговор нельзя торопить. — Не помню точного момента, когда начал просыпаться, — продолжил он. — Это было не как щелчок. Не как «раз — и я здесь». Это было… как прилив. Медленно. Очень медленно. Сначала — свет. Он меня раздражал. Я не понимал почему, но когда эльф зажигал факел в коридоре, мне хотелось зажмуриться. Но не мог — мышцы не слушались. Но чувствовал это. Раздражение. Это было первым. Он замолчал, собираясь с мыслями. Гермиона ждала. — Потом — прикосновения. Эльф меня мыл. Холодной водой, кое-как, без старания — ему платили, но он не любил свою работу. Чувствовал тряпку на коже. Сначала просто как давление. Потом — как холод. Потом — как мокрое. А потом вдруг понял, что мне это неприятно. Не «больно» — «неприятно». И это было… огромным. Потому что мёртвые ничего не чувствуют, Грейнджер. Она чуть сжала его ладонь, и он ответил слабым пожатием. — Звуки вернулись позже. Слышал шаги в коридоре. Где-то далеко, как через толщу воды. Потом — ближе. Потом — голоса. Твой голос. Я слышал, как ты кричала — тогда, в первый раз. Помнишь? Ты выкрикивала, что переспишь с... почему вспомнила Крама? И всей сборной Англии по квиддичу. — Уголок его губ чуть дрогнул. — Хотел ответить. Хотел сказать, что убью их всех и выбор твой будет невелик… Но не мог. Рот не открывался. Язык не слушался. Лежал и думал: «Ну вот, Грейнджер, ты, наконец, заткнула меня насовсем». Она издала звук — не то смешок, не то всхлип. — А потом?.. — Потом — пальцы. Заметил, что могу пошевелить указательным. Сначала чуть-чуть, на миллиметр, потом — больше. Тренировался неделями. Просто двигал пальцем вверх-вниз, вверх-вниз, пока эльф меня не замечал. Это было единственное, чем я мог управлять. И это было… не знаю, как объяснить. Самое жалкое и самое великое достижение в моей жизни. Я учился шевелить пальцем, как младенец. Хотя младенцы ведь сразу такое умеют, так что не знаю, с чем сравнить… Это не главное. Просто делая это я… был счастлив. Потому что это значило, что я ещё здесь. Он замолчал, и в камере на несколько секунд повисла тишина. Гермиона чувствовала, как его дыхание становится глубже, словно эти воспоминания отнимали у него силы. Но он продолжил — тише, медленнее: — Потом — ложка. Я держал её сам. Сначала она падала. Эльф ругался. Один раз он просто оставил еду и ушёл, а я сидел и смотрел на тарелку, и не мог до неё дотянуться. Было очень обидно. — Он снова чуть усмехнулся. — А потом смог. Смог удержать. Смог зачерпнуть. Смог поднести ко рту. И когда проглотил эту чёртову похлёбку, понял: я живой. Не оболочка. Живой. Понимание. Настоящее. Неожиданное. Осознанное. Впервые за… я не знаю сколько. Недели? Месяцы? Я не чувствовал времени. Жевал похлёбку и охуевал, и это было самое жалкое зрелище в истории Азкабана. Хорошо, что Поттер этого не видел. — Он видел, наверное — тихо сказала Гермиона. — Он видел достаточно, чтобы понять. Рассказал мне вот только что… — Поттер — гриффиндорец, — отозвался Малфой после паузы. — Он вообще не должен был ничего понять…Странно, что до него дошло. Начались потом бесконечные донимания меня разговорами о его несчастном отцовстве. Он снова замолчал, и Гермиона чувствовала, что он устал — говорить так долго было для него почти подвигом. Но она не могла не спросить: — А когда ты понял, что гемофаг ушёл? — Почти сразу. Ещё до того, как начал просыпаться. Там, в пустоте, вдруг осознал: тишина. Внутри меня — тишина. Раньше он всегда был там. Шептал, рычал, требовал. А потом — ничего. Просто пусто. Я подумал: «Ну, наконец-то. Этот ублюдок заткнулся». И это было лучшим, что случилось со мной за долгое время. Даже до того, как я понял, что жив, я уже знал, что свободен. Он ушёл. Дементор подавился им. И я надеюсь, что у него было несварение. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. Не вытирала их. Просто слушала — надтреснутый, хриплый, но такой родной голос, который рассказывал ей историю своего возвращения. Историю, которая была полна боли и одиночества и отчаянной, почти иррациональной надежды. Он действительно с ней. Их кокон, его объятия, его дыхание. В камере было тихо, только где-то далеко, в коридоре, звучали чьи-то шаги — размеренные, удаляющиеся. Охрана. Или, может быть, Гарри, который тактично отошёл подальше, чтобы не мешать. Гермиона внезапно подумала о Нарциссе. Она представила, как та сидит в своей малой гостиной, выпрямив спину, с чашкой остывшего чая на столике — и ждёт. Всегда ждёт. Ждёт новостей, которых не может быть. Ждёт чуда, в которое давно перестала верить. Она, Гермиона, тоже перестала верить. Но чудо случилось. И теперь она не будет молчать. Она не станет поступать как Гарри. Не будет выдумывать сложные схемы, подбирать слова, пытаться «уберечь» или «подготовить». Её сын фактически вернулся из мира мёртвых. К такой новости невозможно подготовить. Любые осторожные фразы, любые попытки смягчить удар только сделают ожидание мучительнее. Поэтому она просто пойдёт и скажет. «Драко вернулся. Дементор выпил из него ту часть, которая составляла сущность гемофага. Человеческую часть он не тронул. Поэтому ваш сын сейчас жив, почти здоров и свободен от проклятия». Да. Так и скажет. Простыми, ясными словами. Без подготовки. Без экивоков. Как оторвать пластырь одним движением — быстро, честно, без лишней боли. «Гарри, — мысленно обратилась она к другу, слегка кривясь от недовольства. — И чего там выдумывать сложные схемы?». Это же Гарри. Он всё усложняет. А на самом деле всё просто. Она пойдёт к Нарциссе и скажет правду. А потом они вместе придумают, что делать дальше. Но это будет потом. Сначала — Нарцисса. Сначала — правда. Первое дело, которое она сделает, когда покинет их уютный кокон. Надо постараться остаться в нем как можно дольше.