Гемофаг

Она просидела у него час. Потом ещё час. Они то подолгу молчали, то она прорывалась и начинала говорить — всё, что копилось у неё весь этот год, всё, что она хотела сказать и думала, что никогда больше не скажет. Так чертовски много всего накопилось. Гермиона рассказывала ему о книжном магазине, о Нарциссе, о том, как Живоглот своим новобрачным мяуканьем терроризирует соседей. И они так его и называют кот-террорист. О том, как она пыталась ходить на свидания — два раза, оба провальные, потому что она не могла перестать сравнивать. — ...А ещё я ходила на свидания. Два раза. — Она заметила, как он напрягся — едва заметно, одними мышцами плеч, но Гермиона слишком хорошо его знала, чтобы пропустить этот сигнал. — Нет, стой, не смотри на меня так. Я соглашалась не потому, что мне кто-то нравился. Просто... просто в квартире было так тихо. Так чертовски тихо, что я не могла там находиться, нужно было хоть чем-то эту проклятую тишину разбавить. А эти парни... они были милыми, честное слово. Без подтекста. Один работал в «Сладком королевстве», в отделе, где продают шоколадных лягушек. Он принёс мне целую коробку. А второй колдомедик из Мунго. Очень серьёзный, в очках, всё время говорил о новых методах лечения драконьей оспы. Мне было интересно. Правда интересно. Но... Она замолчала, подбирая слова. — Они не были тобой. Сидели напротив, что-то рассказывали, а я смотрела на них и думала: «Нет. Не тот разрез глаз. Не тот оттенок волос. Не та манера растягивать слова. Не тот голос». Я сравнивала. Не могла не сравнивать. И оба раза возвращалась домой и плакала, потому что понимала, что никто, никогда, ни один человек в этом мире не будет тобой. И я лучше буду одна, чем с кем-то, кто не ты. Он помолчал. Потом уголок его губ чуть дрогнул. — И чем закончились эти свидания? — Ничем. Я извинилась перед обоими и сказала, что ещё не готова. Они были очень вежливы. Кажется, даже облегчение испытали. Я была не самой приятной компанией в тот период, честно говоря. — Она слабо улыбнулась. — Но теперь ты здесь. И мне больше не нужно ходить на свидания. Так что, Малфой, ты отменил мои планы на ближайшие лет сто, если мы столько проживем, разумеется. Надеюсь, ты доволен. Она перешла на шутливый тон. Но… Когда Гермиона упомянула свидания, Драко напрягся. Это было почти незаметно — девушка почувствовала, как дрогнули мышцы его плеча под её ладонью, как на секунду сбилось дыхание. Пальцы, до этого расслабленно лежащие на её плече, чуть сжались — собственнически, инстинктивно, как сжимались всегда, когда он ревновал. Малфой не перебил её. Не стал устраивать сцен — он вообще был не в том состоянии, чтобы устраивать сцены. Но она видела, как изменилось его лицо. Желваки на скулах заходили, губы сжались в тонкую линию, а в глазах, серых, уставших, но уже живых глазах, мелькнуло что-то тёмное. Старое. Знакомое. Чистая, незамутнённая, собственническая ревность, которую он не мог контролировать, даже когда был на грани истощения. Слушал её быстрые сбивчивые объяснения — про «просто разбавить тишину», про «они были милыми», про «ничего не было», — и молчал. Чересчур громко. Когда Грейнджер закончила — выдохнула, замолчала, подняла на него глаза, — он всё ещё смотрел на неё тем самым взглядом. Тяжело. Потом медленно, с видимым усилием повернул голову и уставился в стену. — Рад, что они были милыми, — произнёс Драко наконец, ровно, хотя она слышала, как за этим спокойствием скрежещет сталь. — И что ты вернулась домой одна. Потому что если бы ты не вернулась или потащила кого-то из них к себе, мне пришлось бы восстать из мёртвых немного раньше. — Ты ревнуешь, — констатировала она. Не было вопроса. Он презрительно фыркнул — слабо, едва слышно, но она уловила этот звук. Такой знакомый. Можно бы даже было назвать ситуацию умилительной, насколько это возможно в текущих обстоятельствах. — Не выдумывай, Грейнджер. Дело не в ревности. Просто ты по уши в меня встрескалась и прекрасно понимаешь, что никто со мной не сравнится. — Драко чуть склонил голову набок. — Логично, что ты вернулась домой одна. Никто не выдерживает конкуренции со мной. — Твоя самоуверенность, Малфой, — Гермиона покачала головой, но уголки её губ предательски ползли вверх, — не знает границ. Ты год проболтался без движения, едва можешь говорить, от тебя воняло, пока я не применила Очищающее заклинание, а ты всё равно считаешь себя непревзойдённым. — Потому что я непревзойдённый. Объективный факт. Ты сама только что это подтвердила — двое милых парней, а ты вернулась домой одна. О чём тут спорить? — Ты невыносим. — А ты здесь. Сидишь на моей койке, укрываешь меня своим пальто и собираешься приходить каждый день. Кстати, эпоха твоих экспериментов с прическами закончена. — Он чуть повернул голову, встречая её взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, спрятанное за слоями иронии. Мелькнуло, и слои вернулись, быстро наползая обратно, как волна слизывает признание в любви на песке. — В общем ты без ума от меня. По-моему, всё очевидно. Она вздохнула, изображая поражение, но её рука сама собой нашла его ладонь и сжала её. — Ладно. Пусть будет по-твоему. Ты непревзойдённый. Но только попробуй зазнаться ещё больше — и я расскажу Гарри, что ты смешно ревновал меня к вымышленным любовникам. — Не посмеешь. — Проверь. Он бросил на неё быстрый, острый взгляд. — Грейнджер, это шантаж. — Именно. — Она улыбнулась с тем самым выражением лица, которое он когда-то называл «гриффиндорским самодовольством». — Так что веди себя хорошо, Малфой. — Ты чудовище, Грейнджер. — Я учусь у лучших, — Гермиона снова прижалась к его плечу, чувствуя, как он слабо, почти незаметно качает головой, но руку с её плеча не убирает. Периоды шутливых перебранок и почти нормального, невозможного веселья сменялись тишиной иного рода. Отчаянной. Гермиона вдруг замолкала, смех обрывался на полуноте, она брала его руку — осторожно, почти благоговейно, — начинала гладить. Пальцы скользили по тыльной стороне его ладони, по костяшкам, по каждому сухожилию, по каждой вене, проступающей под истончившейся кожей. Она изучала его руки так, словно пыталась запомнить их заново — рельеф, текстуру, температуру. Словно составляла тактильную карту, которую не сможет отнять дементор, Азкабан, год разлуки. На всякий случай. Грейнджер проводила подушечками пальцев по его запястью — там, где раньше пульсировали руны, а теперь остались только шрамы от антимагических наручников. По ладони — исхудавшей, с проступающими косточками, но всё ещё его. По каждому пальцу — длинному, холодному, слегка дрожащему, когда она задерживалась на кончиках. Она словно пересчитывала их, как чётки, как доказательства. Драко снова здесь, настоящий, не оболочка. Лицо становилось сосредоточенным, почти суровым — так она когда-то вчитывалась в древние манускрипты, боясь упустить хоть одну деталь. Малфой не прерывал её. Не пытался шутить. Сидел и позволял ей это — изучать его, как экспонат, как музейную ценность, как что-то бесценное, что могло рассыпаться от одного неверного прикосновения. Ее внимание облизывало и грело его эго. Его пальцы иногда чуть сжимались в ответ на особенно долгое поглаживание, но Драко опять молчал. Ей это нужно. И, возможно, ему самому тоже. Потом Гермиона снова говорила. О том, как возненавидела тишину. О том, как она плакала по ночам, а утром шла на работу и улыбалась покупателям, и никто не знал, что внутри неё — выжженная пустыня. Периодически подскакивала, бегала по маленькой камере, которую пересекала всего за несколько шагов, и ругалась на Поттера. Малфой по большей части слушал — его связки пока ещё работали плохо, и ему тяжело было говорить. Да и движения давались ему с трудом. Он настолько сильно похудел, что одежда висела на нём, как на вешалке, а мышцы атрофировались от долгой неподвижности. Выглядел как скелет, одетый в тряпьё. — Слушай, а вдруг он заметил? Ну, тюремный эльф? Что с тобой что-то не так? — Она резко остановилась посреди камеры и уставилась на него. — Сюда ведь кроме него и Гарри никто не заходит. Что… если он догадался? Доложит кому-то? — Грейнджер. Не суетись. — Малфой с трудом повернул голову, потому что она опять изменила местоположение. — Этому эльфу на всё насрать. — Всё равно попрошу Гарри, чтобы он больше не приходил к тебе. Пусть приходит и просто оставляет еду. Скорее всего, он так и делал, раз Гарри застал тебя с тарелкой одного. Платить я ему не перестану, чтобы не возмущался и не… в общем, чтобы не было вопросов. Буду сама приходить к тебе каждый день. Ты сейчас здесь, и это просто… вух! Извини, что веду себя так. У меня не было никакого сценария на случай, если мой любимый вернётся из мёртвых. Малфой уставился на неё. — Что? — Она посмотрела на него с вызовом, всё ещё тяжело дыша после своей тирады. —Любимый. Потому что люблю тебя. Буду теперь каждый день говорить. Вдруг ты… — Снова помру? — Малфой, чёрт! Я же говорю, что люблю тебя… Надо что-то сделать с твоими волосами. Чтобы они не выглядели как старая мочалка, которую жаль выбросить! — выпалила она, и это прозвучало так неожиданно, так буднично, что он даже моргнул и слегка выдохнул от возмущения. — Это не должно быть так… сейчас. Хорошо, что у меня не забрали палочку. Обычно забирают, но это же крыло для оболочек, тут вроде как что тут вообще можно сделать. К тому же я подруга Гарри. И вообще, есть иногда бонусы в том, чтобы быть Гермионой Грейнджер. Не переставая болтать, она достала палочку и одним резким, точным движением произнесла очищающее заклинание. Слой за слоем грязь сползала с его волос, и Гермиона, чуть склонив голову набок, критически наблюдала за результатом. — Теперь лучше? — Драко медленно коснулся волос. Они больше не напоминали свалявшуюся паклю — теперь они были просто длинными и тусклыми, но чистыми. Он провёл пальцами по прядям, отвёл их от лица и посмотрел на неё. — Намного. — Спасибо. — Вот и хорошо, — она удовлетворённо кивнула и, заметив, как ужасно на нём сидит растянутая, бесформенная роба, снова взмахнула палочкой. Ткань послушно ужалась по фигуре. — Потому что я не собираюсь целоваться с тем, от кого воняет и на ком одежда висит мешком. Даже если это ты. А теперь подвинься. Здесь вообще-то холодно, и это моё пальто. Гермиона забралась на койку, бесцеремонно потеснив его, и снова накинула пальто на них обоих. Он издал слабый смешок — больше похожий на выдох, — но позволил ей устроиться, как ей удобно. — Так ты… точно трахалась с кем-то после меня? — Вопрос прозвучал почти небрежно, но она слишком хорошо его знала. — Ты серьёзно? Ты что идиот?! Для кого я распиналась про неудачные свидания? — она подняла голову. — Или у тебя проблемы с головой начались после… всего? Нет. Никого не было. Я не могла. Ты мой любимый. И ты, черт возьми, вернулся ко мне. … Она не хотела уходить. Каждый раз, когда Гарри заглядывал в камеру, она сжималась, прижималась к Драко крепче и делала вид, что не замечает его выразительного взгляда. — Гермиона, — позвал он в первый раз, деликатно покашливая. — Ещё пять минут, — отозвалась девушка, не оборачиваясь. Он вздохнул и исчез за дверью. Пять минут растянулись в пятнадцать. Во второй раз он заглянул с более настойчивым выражением лица. — Гермиона, уже пора. — Я знаю. Ещё немного. Я год его не видела, Гарри. Год. Имею право хотя бы на полчаса? Она слышала, как он пробормотал что-то насчёт того, что прошло уже не полчаса, а гораздо больше, но спорить не стал. В третий раз он просто открыл дверь и выразительно посмотрел на часы. В четвёртый — кашлянул особенно громко и добавил: — У дежурных могут возникнуть подозрения. Смены меняются, и если кто-то заметит, что я торчу здесь дольше обычного… Гермиона замерла. Подозрения. Это слово подействовало, как холодный душ. Она не могла рисковать. Не сейчас, когда Драко только-только начал возвращаться. Не тогда, когда любое вмешательство могло всё испортить. Она нехотя оторвалась от него — от его плеча, от его запаха, от тепла их общего кокона, — и почувствовала, как внутри всё сжимается от протеста. Каждая клетка её тела кричала: «Останься». Но она заставила себя встать. — Я вернусь, — сказала она, глядя ему в глаза. — Завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты здесь. Не исчезну. Я обещаю. Малфой кивнул с каким-то несвойственным ему теплым пониманием. Ну хоть не выдал что-то о том, какая она влюбленная дурочка. При Гарри. — Я знаю. Иди. Гермиона наклонилась, поцеловала его в лоб, потом в щёку, потом в губы — коротко, но крепко, словно ставила печать на своём обещании, — и направилась к выходу. У двери обернулась. — Гарри, держи это в строжайшем секрете. Никто не должен знать. Даже Джинни. Даже Рон. Особенно Рон. Поттер посмотрел на неё долгим, усталым взглядом человека, который носил эту тайну на своих плечах уже не первый месяц. — Гермиона, — сказал он тихо, без обиды или упрёка, с немного разозлившей девушку покровительственной интонацией. — Я давно храню этот секрет. Ты опоздала с просьбой примерно на три месяца. … Поппи, открывшая дверь, ахнула и всплеснула руками, но Гермиона лишь коротко кивнула ей и прошла в малую гостиную, где у камина, выпрямив спину, сидела Нарцисса. Чайный столик был накрыт, как всегда, безупречно — тонкий фарфор, серебряные ложечки, вазочка с печеньем, к которому никто никогда не притрагивался. Нарцисса подняла голову и встретила её спокойным, ничего не выражающим взглядом — тем самым, за которым она прятала всё. — Мисс Грейнджер, — произнесла она ровным голосом. — Вы сегодня раньше обычного. Что-то случилось? Гермиона не стала садиться. Не стала брать чашку, которую ей тут же пододвинула Поппи. Стояла посреди гостиной, сжимая в руках ремешок своей сумки, и смотрела на Нарциссу. — Драко вернулся, — сказала она без предисловий, потому что не было смысла тянуть. — Дементор выпил из него ту часть, которая составляла сущность гемофага. Человеческую часть он не тронул. Ваш сын сейчас жив, почти здоров и свободен от проклятия. Нарцисса не вскрикнула. Не вскочила. Не схватилась за сердце. Она продолжала сидеть всё с той же идеальной осанкой, и только пальцы, сжимавшие чашку, чуть побелели. Её лицо осталось безупречно спокойным — маска, которую она носила десятилетиями и которая не подвела её даже сейчас. Но Гермиона, успевшая хорошо узнать её за этот год, видела то, что скрывалось под этой маской. Как чуть дрогнули ресницы, напряглись мышцы шеи, на секунду приоткрылись губы, словно она хотела что-то сказать, но передумала. А главное — как часто, слишком часто она начала моргать, явно пытаясь сдержать слёзы. Гермиона отвела взгляд и вдруг с досадой подумала о себе. Вот Нарцисса Малфой — истинная аристократка. Холодная, сдержанная, с безупречным самообладанием. А она сама? Дело ведь не в крови, а в… характере? Ворвалась в камеру, орала, ругалась, колотила его, целовала взасос, плакала, смеялась, говорила без умолку. Вела себя как истеричка. Как девчонка. Драко должен был выбрать такую, как его мать, — чопорную чистокровную, холодную как рыба, которая не стала бы устраивать сцен. Если бы не проклятие, он бы, наверное, так и сделал. Если бы не проклятие, он бы никогда даже не посмотрел в её сторону. Но проклятие случилось. И он выбрал Гермиону Грейнджер. И она не могла этого изменить — так же, как не могла изменить себя. Нарцисса молчала. Гермиона видела, как миссис Малфой медленно, очень медленно закрыла глаза. Её пальцы на мгновение сжались вокруг чашки, а потом она аккуратно, почти беззвучно поставила её на столик. Когда она снова открыла глаза, в них стояли слёзы, но голос был таким же ровным, как минуту назад. — И что вы намерены делать дальше, мисс Грейнджер?