Гемофаг

Когда Гермиона, до невозможности гордая собой, поделилась с Драко их планом во время своего следующего визита, он отреагировал… сдержанно. Хорошо, что хоть не откровенно скептически. — В общем-то, я и не сомневался, что ты уломаешь Потти и Уизела в этом участвовать, — задумчиво протянул Малфой. — Это, между прочим, было непросто, — она улыбнулась, и уголки его губ дрогнули в ответ — всё так же механически, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Он медленно, короткими рывками повернул голову, поднимая руку, чтобы обнять её, обхватить ладонью плечо и притянуть к себе. Девушка тут же с готовностью прижалась к нему щекой, ощущая, как его пальцы чуть сжались на её плече — слабо, но ощутимо. — У нас всё точно получится. Ты будешь свободен, и… — Куда вы собираетесь меня закинуть? — перебил он, и ей показалось, что вопрос прозвучал несколько резковато. — В одно очень милое и безопасное место, — ответила она в той же манере, не особенно стараясь скрывать раздражение. — Я не понимаю, тебе что-то не нравится? — Нет, я в полном восторге, Грейнджер, — ровно отозвался он. — А что я буду делать в этом милом и безопасном месте? — Мне кажется, для узника Азкабана ты слишком привередлив, — она чуть отстранилась, дёрнувшись в сторону. Драко вздрогнул и едва не завалился следом, успев опереться на руку. Тело всё ещё слушалось плохо. Он старался тренироваться по ночам, делать разминку, но пока что самые простые действия давались тяжело. Мышцы, атрофировавшиеся за год неподвижности, не держали его, а координация была почти на нуле. — Грейнджер, — он опустил взгляд на свои колени, словно его очень сильно заинтересовала текстура и цвет тюремных штанов. — Я правда охренеть как ценю то, что ты для меня делаешь. Но… Он замолчал, подбирая слова. Гермиона замерла, ей чертовски не хотелось, чтобы еще и он ставил ей палки в колеса. Только не он. — Слушай, я просто как-то слишком сильно свыкся — даже, можно сказать, слился — с мыслью о том, что мне придётся умереть. Это происходило в моей жизни уже несколько раз. Сперва — когда Тёмный Лорд обосновался в Мэноре. Каких-то особых иллюзий по поводу завершения блестящей карьеры Пожирателя у меня не было. — Он горько усмехнулся. — Затем второй раз — когда проклятие проявило себя. Тогда уже точно. Всё это медленное угасание, гниение, постоянная боль как-то даже заставляли меня ждать смерти, что ли. А потом приговор — и я решил: ну всё, на этот раз точно. Он поднял голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором она не могла прочесть ничего — ни страха, ни надежды, ни сожаления. Только бесконечную, выжженную прямо на сетчатке усталость. — Но смерть издевается надо мной. Испытывает. Дразнит. Кружит вокруг. Пугает. Я просто не понимаю, чего она ждёт. Может быть, хочет нанести удар именно тогда, когда расслаблюсь, когда пойму, что ну вот — уже всё, теперь точно костлявые пальчики на моей шее разжались. — Он снова усмехнулся, но теперь в этой усмешке было что-то новое. Что-то похожее на растерянность. — А они не разжимаются, Грейнджер. Они всё ещё там. Я чувствую их каждый раз, когда засыпаю. И я боюсь, что если я поверю — если позволю себе поверить, что всё кончилось, что я свободен, что можно жить дальше, — вот тогда-то она и придёт. По-настоящему. Насовсем. Гермиона слушала, не перебивая. Её пальцы нашли его ладонь и сжали — крепко, до побелевших костяшек. — Я не дам ей прийти, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не дам. Ты слышишь? Ты уже умирал. Трижды. И трижды возвращался. В четвертый это будет уже… слишком. Может, хватит? Драко посмотрел на неё, не мигая, может, потому что ему было тяжело проявлять какие-то яркие реакции, а, может, он просто растерян. Гермионе так сильно, эгоистично, до дрожи в пальцах, хотелось видеть в его глазах надежду. Хоть бы блеклую тень ее собственной надежды. — Ты действительно в это веришь? — спросил он тихо. — Конечно, — ответила она уверенно, настолько уверенная в своих словах, что даже слегка вздернула подбородок. — Ты ведь жив. Ты здесь. Никто не поверит, что можно вернутся после поцелуя, а значит наши шансы очень высоки. Девушка уже проговаривала это про себя. Несколько раз. Малфой не ответил. Притянул её к себе — чуть увереннее, но все с той же механической заторможенностью. Уткнулся носом в её волосы. — Грейнджер, ты же не думала, что я откажусь и испорчу твой шикарный план… Разумеется, я попробую. В конце концов, что я теряю? Жизнь я уже терял. Ничего нового. … Рон Уизли сжимал деревянную ручку носилок, идеально гладкую, отполированную миллионами деловитых касаний крепких рук людей. Которые стремились побыстрее выполнить неприятную работу. Он сжимал ее с ненавистью, дыша через нос и опасаясь, как бы не спровоцировать позорный стихийный выброс магии, как в детстве, чтобы эта деревяная ручка не разлетелась в щепки. И эти носилки. Вместе с… содержимым. И зачем я только согласился. Рефрен последних дней. Бегущая строка, которая гоняла внутри головы, больно врезаясь в стенки черепушки. Рон тоскливо глянул на свои побелевшие от напряжения костяшки. На носилках, накрытый с головой серой тюремной простынёй, лежал Драко Малфой и старательно притворялся трупом. Получалось у него до отвращения хорошо. Еще бы — год практики. Нет, Рон не хотел бы, чтобы их поймали. Тогда ему не избежать допросов. А отвечать на вопрос, почему он решил помочь бежать из Азкабана Малфою… — Ты уже спрашивал, — раздраженно отозвался Гарри, стоявший по другую сторону носилок. Они уже пару раз поцапались по мелочам, слаженной работой и не пахло. Между ними в прямом и переносном смысле стоял (точнее, лежал) труп Малфоя. Рон даже не заметил, что произнес это вслух. Проклятье, стоит лучше себя контролировать. — И всё равно не понимаю, — проворчал Рон, не желая теперь отступать. — Я должен тащить хорька через пол-Азкабана, притворяясь, что он мёртв. Хорёк при этом живой, но делает вид, что мёртвый. Ты делаешь вид, что мы просто исполняем протокол. А где-то там, — он мотнул головой куда-то в сторону выхода, — сидит Снейп и ждёт, когда мы принесём ему хорька, чтобы спрятать его в надёжное место. Я правильно излагаю? — В целом да, — кивнул Гарри. — Давай еще раз и погромче, чтобы кто-то гарантированно услышал весь наш план. Рон глубоко вздохнул, потом ещё раз. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с собой. — Ладно. Просто… напомни мне ещё раз, почему я на это согласился. — Потому что Гермиона заплакала, и ты не смог ей отказать, — глухо произнёс Гарри. М Она будет несчастна, если этот подохнет окончательно, — Поттер с отвращением кивнул на гордо молчавшее покрывало. — Ты же помнишь. Какой она была… весь этот проклятый год. — Точно, — мрачно кивнул Рон. — Точно. Из-под простыни все-таки донёсся приглушённый вздох — не то страдальческий, не то издевательский. Рон посмотрел на «труп» с выражением человека, который больше всего на свете хочет оказаться где-нибудь подальше отсюда. — И долго нам ещё тащиться? — спросил он. — Минут десять, — ответил Гарри. — Потом будет зона, где можно аппарировать. Я быстро… все сделаю и вернусь. А пока — идём. И, ради Мерлина, постарайся не разговаривать с «покойником». — А он пусть постарается не дышать, — буркнул Рон. Из-под серой тряпки раздался возмущенный выдох, но потом стало еще тише. Коридоры Азкабана обладали собственной, извращённой акустикой. Каждый звук здесь — шаг, вдох, скрип тяжелых ботинок — подхватывался древними камнями и превращался в нечто большее. Шаги множились, отражаясь от стен, и казалось, что рядом идёт целая похоронная процессия. Дыхание превращалось в свистящий сквозняк, гуляющий по камерам. А тишина — настоящая, глубокая тишина Азкабана — была хуже любого жуткого звука. Она давила на уши, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Рон кожей чувствовал эту тишину. Она напоминала затишье перед грозой. Или засаду. Они миновали первый пост. Двое авроров — лица скрыты капюшонами, на плащах поблёскивали значки с руной защиты от дементоров — лениво скользнули взглядами по носилкам. Гарри сухо кивнул, предъявляя пергамент с печатью Министерства. Слава Мерлину, Гермиона расстаралась, подпись Кингсли Бруствера выглядела настолько убедительно, что мракоборец лишь хмыкнул и махнул рукой — проходите. У Рона ушло несколько секунд, чтобы заставить пальцы на ручке носилок расслабиться. Он чувствовал, как по спине ползёт холодная капля пота. Малфой не шевелился. Вообще. Даже через простыню не было заметно дыхания — не то, что движения грудной клетки, но хотя бы едва уловимого трепета ткани у лица. Хорёк действительно мастерски притворялся. Это пугало. Как можно так замирать? Как можно заставить своё тело превратиться в… в предмет? В пустоту? Хотя он ведь давно был чем-то… полуживым. Вот и научился. «Отличный навык для борьбы с влиянием дементоров, — подумал Рон, и от этой мысли его замутило. — Научиться быть пустым, чтобы они не выпили остатки. Потому что пустоту не высосать». Он тряхнул головой, отгоняя неуместную, абсолютно идиотскую мысль. Да не посадят их в Азкабан! — Следующий пролёт — и мы выходим к лестнице, ведущей на нижние ярусы, — тихо сказал Гарри, чуть наклоняясь, вперед и вниз, обращаясь будто бы только к Рону, но на самом деле — к обоим. Уизли кивнул. Воздух становился другим. Менее спёртым, но более… холодным. Холодным не физически — для этого у них были согревающие чары, наложенные перед выходом. Нет, этот холод шёл изнутри. Он просачивался сквозь рёбра, как грунтовые воды сквозь старый фундамент, и оседал где-то в костях ноющей, тягучей болью. С каждым шагом приближались дементоры. Они не нападали — но их присутствие ощущалось так же явственно, как запах гнили. Где-то на границе слышимости, где заканчивались человеческие возможности, раздавался их беззвучный зов. Он звучал как вопрос без слов. Как сомнение, которое вдруг начинало точить душу изнутри. Зачем ты здесь? Ты действительно хочешь помочь этому человеку? А что, если он заслуживает быть здесь? Что, если все вы заслуживаете? Рон задышал чаще, и ручка носилок предательски скрипнула в его вспотевшей ладони. Он скосил глаза на Гарри. Тот шёл, стиснув зубы, с побелевшим лицом — но взгляд, устремлённый в темноту перед собой, был яростным и сосредоточенным. Патронус. Рон знал — стоит дать отмашку, и серебряный олень вспорет эту тьму, как нож масло. Эта мысль немного успокаивала. Совсем чуть-чуть. Они не будут привлекать внимания. Патронус — на крайний случай. Дежурный аврор — пожилой, сутулый, с мешками под глазами — стоял у контрольного поста и лениво перелистывал журнал. При виде процессии он поднял голову и нахмурился. — Кого несёте? — Малфой, Драко Люциус, — ровно ответил Гарри. — Крыло «Д», камера четырнадцать. Скончался сегодня утром. Предписание на захоронение у меня. Дежурный поморщился. — Малфой… это тот самый? Из оболочек? — Он самый. — Хм. — Дежурный отложил журнал и подошёл ближе. Рон почувствовал, как по спине побежала струйка холодного пота. — Оболочки долго не живут. Этот, считай, год продержался. — Стандартный в общем-то срок, — пожал плечами Гарри. Дежурный протянул руку к простыне, и Рон едва не задохнулся. Хорек сейчас что-то исполнит и им придется… Мерлин, во что он позволил себя втянуть?! Рон представил, как Малфой, лёжа под простынёй, сейчас вперился взглядом в ткань, даже не думая закрывать глаза, и от этой мысли ему стало дурно. — Можно взглянуть? — спросил дежурный. — Конечно, — Гарри, не моргнув глазом, откинул край простыни. Лицо Малфоя было безупречно. Для мертвеца. Бледное, осунувшееся, с заострившимися скулами и синеватыми тенями под глазами. Челюсть слегка отвисла, глаза были закрыты, и весь его вид выражал такое глубокое, такое абсолютное отсутствие жизни, что Рон на мгновение сам поверил, что тащит покойника. А что — вдруг все же помер по дороге, в горизонтальном положении захлебнувшись своим ядом? Дежурный склонился над телом, вглядываясь в лицо. Прошло несколько секунд — Рону они показались вечностью. — Ну и видок, — произнёс наконец дежурный. — Долго мучился? — Больше года, — ответил Гарри лениво. Один Мерлин знает, как тяжело ему было держать эту напускную ленцу. — Видать смертельно устал. Рон и Гарри тут же синхронно хохотнули, чтобы не вызывать подозрений и не провоцировать аврора на дополнительные проверки, но и не комментировать его сомнительную шутку, а то еще, чего доброго, решит и дальше упражняться в остроумии. Дежурный хмыкнул и махнул рукой. — Забирайте. А то протухнет окончательно. Рон и Гарри снова хохотнули. Звук вышел таким натужным, почти страдальческим, что обоим стало тошно. Они поскорее подхватили носилки. Нижние ярусы встретили их затхлой сыростью и тусклым, дрожащим светом факелов. До спасительного выхода оставалось два поворота и короткий пролёт, когда из бокового коридора, словно черти из табакерки, вывались авроры — трое, в полном снаряжении, явно только что сменившиеся с патруля. Одного из них Рон узнал. Стэнли Бёрнс, крепкий, краснолицый парень на пару лет старше, с которым они когда-то пересекались на курсах повышения квалификации. Бёрнс был из тех, кто до сих пор считал, что «Пожирателям смерти место в могиле, а не в камере с видом на море». Отлично просто. — О, Уизли! Поттер! — радостно осклабился Бёрнс, преграждая путь. Его спутники, лениво переговариваясь, остановились за спиной. — А я смотрю, кого это вы тащите? Никак, очередного счастливчика, который решил откинуть копыта до суда? — Нет, суд был давно. Это Малфой, — коротко бросил Гарри, не останавливаясь. — Предписание. Пропусти, Бёрнс, мы торопимся. Но Бёрнс, похоже, никуда не торопился. Он шагнул ближе, и его глаза, недобро блеснувшие в свете факелов, прошлись по серому покрывалу с выражением брезгливого любопытства. — Малфой? Драко Малфой? — переспросил он, растягивая слова. — Тот самый хорёк, что портил вам жизнь в Хогвартсе? Слышал, он загнулся от какой-то тёмной дряни. — Ага, тут толпы этой темной дряни летают, — сухо ответил Гарри. — Бёрнс, дай дорогу. Бёрнс обернулся к приятелям и хохотнул — гулко, неприятно, как камень, упавший в пустой колодец. — Слышали, парни? Сам Драко Малфой. Чистокровный, блин, наследник. А теперь — тухлятина на носилках. — Он снова повернулся к Гарри и Рону, и его улыбка стала шире, в ней мелькнуло что-то голодное, хулиганское, пацанское. — Слушайте, а давайте попинаем его на прощанье? Ну, чисто по старой памяти. Вы ж его, наверное, мечтали пнуть с первого курса, а? Гарри уставился на него, борясь с желанием разинуть рот. Аврорат требует срочных реформ. Рон почувствовал, как всё внутри сначала ухнуло вниз, а потом — взметнулось волной дикого, злого, абсолютно неуместного смеха. Нет, это было не веселье. Это была истерика, замаскированная под дурацкое озорство. Он поймал взгляд Гарри — напряжённый, предупреждающий, — и вдруг, к собственному ужасу и восторгу, растянул губы в ухмылке. — А что? — услышал он собственный голос, будто со стороны. — Бёрнс прав, Гарри. Чего мы его как дорогущую антикварную фарфоровую куклу тащим? Хорёк мёртв, ему не больно. А нам — разрядка после тяжелого дня. Давай, а? Разочек. Исключительно ради терапевтического эффекта. Гарри бросил на него взгляд, способный расплавить свинец. Если бы взгляды могли убивать, Рон рухнул бы прямо там, пополнив список покойников Азкабана. Но он уже не мог остановиться. Слишком много напряжения скопилось, слишком долго он тащил через всю тюрьму живого Малфоя, который притворялся мёртвым, и теперь этот абсурд требовал выхода. Хоть такого. — Рон Уизли, ты что несёшь?! — прошипел Гарри, делая шаг и чуть разворачивая носилки, словно пытаясь загородить их от Бёрнса. — Да ладно тебе, Поттер! — Бёрнс уже потирал руки, а его приятели загоготали. — Ты чего, испугался? Герой войны, а трупака пнуть боишься? Ронни, опусти-ка чуток! Смотри, как я! И он, не дожидаясь разрешения, размашисто шагнул к носилкам, занося ногу для хорошего, смачного пинка туда, где под серой тканью угадывались бёдра заключённого. Время для Рона замедлилось. Он увидел, как расширились глаза Гарри, как побелели его пальцы на ручке носилок, как вздулась жила на шее. И краем сознания понял — сейчас произойдёт катастрофа. Потому что Малфой не мёртвый. И Малфой — это Малфой, даже ослабший и едва стоящий на ногах. А если он сейчас, лёжа под простынёй, почувствует удар... Гарри среагировал быстрее. С нечеловеческой, змеиной скоростью, которую Рон видел у него только в бою, дёрнул носилки на себя и вверх, одновременно разворачивая корпус. Носилки взмыли, встали почти вертикально, и Бёрнс, не ожидавший такого, потерял равновесие. Его пинок пришёлся в пустоту, а сам он, чертыхаясь, завалился на стену. — Отставить! — рявкнул Гарри, и его голос хлестнул по коридору, как бич. В нём не было больше ни ленцы, ни спокойствия — только ледяная, командирская ярость. — Ты что творишь, Бёрнс?! Это тело заключённого, находящееся под моей ответственностью. Любое надругательство — это статья! Ты хочешь, чтобы я составил рапорт и лично передал его твоему непосредственному начальнику? Бёрнс замер, тяжело дыша. Его лицо покраснело ещё больше, но теперь — от злости и стыда. — Поттер, я ж пошутил... — пробормотал он, не зная, куда деть руки, и рассеянно отряхивая мантию. — Кто-то слишком серьёзно относится к работе. Выгоришь так ведь. Даже в Азкабане есть место шуткам. — Плохо шутишь, — отрезал Гарри, опуская носилки обратно в горизонтальное положение. Рон заметил, как у него чуть дрожали руки. — Если хочешь и дальше нести службу, а не сидеть тут в камере, советую забыть об этой «шутке». Приятелей твоих тоже касается. Всё, разговор окончен. Мы идём. Бёрнс хмыкнул, но отступил, бурча под нос что-то о «зазнавшихся героях в орденах». Его спутники, притихшие, расступились, освобождая проход. Рон и Гарри пронесли носилки мимо них. Рон шёл, чувствуя, как горят уши, как в груди клокочет стыд пополам с запоздалым ужасом. Он только что едва не угробил всю операцию. Из-за глупого, детского желания покрасоваться перед Бёрнсом и уколоть Малфоя. «Идиот, — стучало в голове. — Ты полный идиот». Они завернули за угол, и только тогда Гарри позволил себе остановиться. Прислонил носилки к стене и выдохнул — длинно, со свистом, словно сдувающийся воздушный шар. — Ты!.. — начал он, оборачиваясь к Рону, голос сорвался на какой-то почти собачий рык. — Ты что устроил?! Я тебя сейчас самого прикопаю, честное слово! Рон вскинул руки, виновато втягивая голову в плечи. — Не знаю, что на меня нашло! Я... я просто... Мерлин, Гарри, я сам в шоке. Прости. Правда. — Прости?! — Гарри тряхнул головой, отбрасывая волосы с глаз. — Ты понимаешь, что, если бы Бёрнс его пнул, Малфой бы дернулся! Или вскрикнул! Или вообще вцепился бы ему в глотку — с него станется! И тогда всё, конец! Азкабан нам троим, Гермионе — допросы, а самому хорьку — пожизненное в камере с дементорами без права на визиты! Или повторный Поцелуй! На хера было соглашаться тогда?! Рон открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Из-под серой простыни раздался звук, от которого оба вздрогнули. Это был смех. Тихий, сиплый, какой-то потусторонний — но смех. Малфой смеялся. — Поттер, — прошелестел он из-под ткани, в голосе, несмотря на слабость, звенело знакомое, аристократическое ехидство, — ты слишком высокого мнения о моих физических возможностях. Если бы этот придурок меня пнул, максимум, что я мог бы сделать — это чуть приоткрыть глаза и одними губами, без звука, прошептать: «Ты — следующий». Ну как в магловских фильмах ужасов. А потом опять притвориться мёртвым. Но, Мерлин свидетель, я бы запомнил. И нашёл бы его. Когда-нибудь. — Ты-то хоть заткнись! — вызверился Поттер. — Эти придурки могут шнырять где-то поблизости. Тебе осталось совсем немного. Доиграй дохляка нормально. Рон, всё ещё ощущая, как полыхают кончики ушей, молча подхватил свою ручку носилок. Оставшийся путь они проделали в угрюмом, сосредоточенном молчании — только шаги, эхо и надсадное дыхание. Последняя дверь, старая, обитая ржавым железом, поддалась с протяжным, недовольным скрежетом, будто сам Азкабан нехотя разжимал челюсти, выпуская добычу. А затем… Их накрыло. Не звуком, не светом — пространством. После бесконечных давящих коридоров, после каменного мешка, в котором каждый вдох был украден у дементоров, мир вдруг развернулся вширь и ввысь, грозя сбить с ног. Это было почти физическое ощущение — как если бы невидимый обруч, стягивавший грудную клетку, лопнул, и лёгкие наконец-то наполнились воздухом. Не спёртым, застоявшимся, пропитанным отчаянием, а живым, солёным, пронизанным ледяными иглами ветра. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, забрался под мантии, и Рон, не сдержавшись, коротко, судорожно выдохнул — почти всхлипнул. Гарри остановился и на секунду прикрыл глаза. Плечи, всё это время прижатые к ушам, медленно, словно не веря, опустились. Синхронное облегчение накатило на обоих, даже на Малфоя, наверняка, хоть он этого никак и не продемонстрировал. Как тёплая волна после ледяной купели. Гарри и Рон не смотрели друг на друга — боялись, что если встретятся взглядами, то просто рассмеются или расплачутся прямо здесь, у чёрного хода Азкабана, с «трупом» на носилках. А это было бы, мягко говоря, непрофессионально. Впереди, в каких-то двухстах ярдах, за скалистым выступом, чернели покосившиеся надгробья. Старое кладбище — такое же старое, как сама тюрьма. Сюда свозили тех, кто умирал в застенках. Безродных, забытых, тех, чьи семьи отреклись или просто не пережили позора. Никто не приходил сюда с цветами. Никто не зажигал поминальных свечей. Только чайки кричали, кружа над могилами, да мох медленно, год за годом, пожирал полустёртые имена. Идеальное место для человека, которому предстояло исчезнуть. — Почти пришли, — глухо бросил Гарри, кивая в сторону кладбища, и они двинулись по узкой, усыпанной галькой тропе. Малфой даже сквозь ткань ощутил прохладный свежий морской воздух. Салазар. Как же хорошо, что злобное сопение Уизела раздавалось не над ухом, а, едва различимое, где-то в ногах. Ничто не мешало ему просто плыть по воздуху, гоняя в уме один и тоже же разговор. — Драко, я обязательно приеду к тебе. Это не займёт много времени. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не тревога, но её тень. Лёгкое напряжение, которое Гермионе было отлично знакомо. — Уволюсь из книжного сразу же, как только… — она запнулась, подбирая слова. — Просто если сделать это до того, как ты… как тебя… Она замолчала, чувствуя, как щёки заливает румянец. Мерлин, ну почему это так сложно? Почему невозможно сказать «до того, как ты умрёшь и воскреснешь» обычными словами, не чувствуя себя при этом полной идиоткой? — Если я уволюсь до того, как тебя официально похоронят, это будет слишком подозрительно, — выпалила она наконец, переводя дух. — А вот после — очень даже вписывается в наш план. Подумают, что у меня сдали нервы, что горе, что я не справляюсь. Никто не удивится. Она посмотрела на него, ожидая реакции. Малфой молчал. Опять непроницаемая маска. Неужели так сложно хотя бы рот скривить? Хоть как-то показать свое отношение! — Я приеду к тебе, — повторила она уже тише. — Сразу, как только всё закончится. Я обещаю. Ты не останешься один. Не на этот раз.