Гемофаг

Драко полагал, что попробовал уже все вкусы тишины. И даже знал, что с ней делать, как в ней жить. Но тишина на маяке его удивила. В Азкабане тишина была тягучей, пропитанной отчаянием, насквозь промёрзшей от близости дементоров. Она давила, высасывала, заставляла сжиматься в комок, прятать остатки себя глубоко-глубоко, куда не дотянутся их гнилые, безгубые рты. Та тишина была врагом. Старым и понятным. Здесь тишина была… никакой. Она не угрожала, не шептала, не давила, ничего от него не хотела. Он пытался искать в ней звуки, которые можно слушать. Ловил их жадно и бережно собирал. Вот ветер гудел в каминной трубе, вот волны ритмично бились о скалы где-то далеко внизу, вот половицы поскрипывали, когда он, держась за стену, медленно, шаг за шагом, перемещался от кровати к креслу у камина. Эти звуки ничего не требовали от него. Не пугали. Не обещали. Просто существовали — как существовал теперь и он сам. Просто был. Просто дышал. Просто ждал. Ждал уже вторую неделю. Или третью? Он сбился со счёта — дни здесь были похожи один на другой, как близнецы, и отличались только оттенками серого за окном. Штормовой серый. Туманный серый. Серый с проблеском бледного, словно разбавленного молоком солнца. Драко сидел в кресле, завернувшись в грубое шерстяное одеяло, пахнущее лавандой и чем-то затхлым — кажется, это одеяло провело в сундуке лет двадцать, не меньше, — и смотрел в огонь. Мысли текли медленно, лениво, как вода в заросшем ряской пруду. Он снова и снова прокручивал в голове одно и то же воспоминание — как пластинку, которую заело. Эта пластинка ему нравилась. Она была единственным, что по-настоящему согревало. — Драко, я обязательно приеду к тебе. Это не займёт много времени. Гермиона стояла в его камере — в тот последний раз, перед побегом. Он помнил, как она теребила край рукава, нервно, быстро-быстро, словно боялась, что он перебьёт, не даст договорить. Как заправила за ухо выбившуюся прядь. Как вздёрнула подбородок — этот её вечный, гриффиндорский жест: «Я всё решила, и плевать, что ты об этом думаешь». — Уволюсь из книжного сразу же, как только… Она запнулась, и он заметил, как её особенный, только ему понятный румянец, который он увидел впервые в Каире, когда девушка позволяла ему кусать себя не из необходимости, а потому что сама этого захотела, — заливает её щёки. — Просто если сделать это до того, как ты… как тебя… Он молчал тогда. Не из жестокости — из трусости. Потому что если бы он открыл рот, то сказал бы что-то до отвращения сентиментальное. Что-то вроде: «Я не стою того, чтобы ты бросала свою жизнь». Или: «Ты единственное, что держало меня на этом свете». Или — Салазар упаси — «Я люблю тебя». Нет, говорить такое было нельзя. Особенно тогда, когда до побега оставались считанные дни, когда любой намёк, любое неосторожное слово могло всё разрушить. Хотя что там было рушить?.. Он промолчал и тогда. И сейчас, сидя в кресле с одеялом на плечах, снова промолчал — только губы чуть дрогнули, складываясь в кривую, едва заметную улыбку. — Я приеду к тебе. Сразу, как только всё закончится. Я обещаю. Ты не останешься один. Не на этот раз. Не на этот раз. Она сказала это так, будто знала. Будто видела насквозь все те ночи в Мэноре или потом в Азкабане, когда он лежал без сна и смотрел в потолок, зная, что завтра может не наступить. Будто чувствовала, каково это — когда Тёмный Лорд поселяется в твоём доме и смотрит на твою семью как на расходный материал. Будто понимала, что значит год за годом терять всё. Достоинство, надежду, будущее, саму жизнь — и оставаться при этом совершенно, чудовищно, космически одиноким. Она не знала. Откуда ей было знать? Но она всё равно сказала это. И он поверил. «Гриффиндорская зубрилка, — подумал он почти нежно. — Всё просчитала: маршрут, документы, хронометраж. Даже собственное горе разложила по пунктам и превратила в часть плана. Как можно быть такой умной и такой…». Вместо того чтобы заканчивать мысль, Малфой откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, нетерпеливо подгоняя образы, чтобы приходили поскорее. Её лицо — не такое, каким он запомнил его в Азкабане, осунувшееся, бледное, с тёмными кругами от бессонницы, а другое. Каирское. То, которое он видел после близости. Расширенные, слегка расфокусированные глаза с диковатым блеском, припухшие губы, тронутые лёгкой, плывущей улыбкой. Она лежала под ним, всё ещё тяжело дыша, и он чувствовал, как её тело продолжает сжиматься вокруг него — медленно, ритмично, посылая волны удовольствия, которое длилось и длилось, продлеваемое одним лишь выражением её лица. Никто и никогда не смотрел на него так после секса. Даже после очень хорошего секса. Это был взгляд, который делал удовольствие почти невыносимым, придавая ему изысканный, запретный привкус — будто они оба знали, что эта связь, больная, токсичная, вампирская, зашла слишком далеко, и ни один из них не хотел её разрывать. Он вздохнул и открыл глаза. В камине потрескивали дрова. За окном кричали чайки. Где-то далеко, на границе слышимости, ухало море. «Я приеду. Обещаю. Ты не останешься один». Он цеплялся за эти слова, как утопающий за обломок мачты. Пока что они держали его на плаву. … Две недели назад всё было куда менее… лирично. Поттер аппарировал с характерным хлопком прямо посреди тесной, скудно обставленной гостиной. Это была конспиративная квартира Снейпа — он пользовался ею ещё в бытность шпионом и о которой не знал никто, даже Дамблдор. Обшарпанные стены, плотные шторы, наглухо закрывающие окна, запах пыли и старых зелий — место, созданное для того, чтобы в нём исчезали. Гарри, пошатываясь, перехватил поудобнее свою ношу. Драко Малфой, завёрнутый в серое тюремное покрывало, безвольно висел на его плече. Тащить его пришлось на себе — одному носилки не унести, а рисковать и брать с собой Рона было нельзя. Да тот бы и не согласился. А эпизод с аврорами заставил Гарри усомниться в надёжности друга. По крайней мере, если дело касалось Малфоя. Тело, вопреки просьбам, приказам и угрозам, дышало и материлось — пока что шёпотом и по-французски. — Принимайте груз, сэр, — бросил Поттер, даже не пытаясь скрыть раздражения. Северус Снейп, стоявший спиной к вошедшему напротив полки с книгами и будто что-то искавший, медленно обернулся. Он был одет в тёмно-зелёную мантию — не ту, чёрную, учительскую, а в домашнюю, почти уютную, если бы слово «уют» вообще было применимо к Снейпу. В руке он держал бокал с огневиски. Лицо, как всегда, выражало сложную смесь скуки, презрения и лёгкого любопытства. — Поттер, — произнёс он с расстановкой, даже не взглянув на Драко, — я, конечно, неоднократно восхищался вашим умением превращать любую ситуацию в балаган. Но доставлять труп в мою личную, строго засекреченную квартиру, словно вы — курьер «Совиной почты», перепутавший адрес… это превосходит все мои ожидания. — Очень смешно, — процедил Гарри, сгружая свою ношу на пол. Сначала он планировал кинуть Малфоя в кресло, но из-за его брыканий, кажется, потянул мышцы и решил хоть немного отомстить. — Моя часть работы выполнена. Снейп не двинулся с места. Сделал глоток. Посмотрел на шевелящийся свёрток долгим, изучающим взглядом. — Драко, — произнёс он наконец. Возможно, Гарри послышалось, но в голосе директора сквозила некоторая… озабоченность. — Снимайте уже с себя эту отвратительную тряпку. В моём доме не принято разгуливать в тюремном. Даже если вы официально мертвы. Плохая примета. Из-под покрывала послышалось приглушённое ругательство. Драко всё же удалось совладать с ним, и спустя несколько мучительных секунд Малфой, морщась от боли в затёкших мышцах, медленно, рывками, принял сидячее положение. Покрывало сползло с плеч. Брови Снейпа слегка приподнялись. Худой. Не просто худой — истощён до той крайней степени, когда тело начинает пожирать само себя. Кожа, бледная до голубизны, обтягивала скулы так туго, что, казалось, ещё чуть-чуть — и порвётся. Ключицы выпирали, как корабельные шпангоуты. Руки, когда-то сильные, теперь напоминали две палки, обмотанные пергаментом. Осунувшееся лицо заросло светлой щетиной, а глаза — серые, глубоко запавшие — смотрели из тёмных провалов с выражением человека, который уже не надеется увидеть ничего хорошего. Снейп склонился над Драко, бесцеремонно взял его за подбородок и повернул лицо к свету. — Должен заметить, мистер Малфой, — произнёс он почти язвительно, — вы выглядели гораздо лучше в тот раз, когда явились ко мне за советом, пожираемый проклятием. А тогда, напомню, вы гнили заживо. — Тоже рад вас видеть, крёстный, — прохрипел Драко, глядя на Снейпа из-под полуопущенных ресниц. Казалось, что ему даже веки поднять тяжело. — На самом деле это серьёзная проблема. Ты не можешь самостоятельно стоять. Твои мышцы атрофированы. Твоя координация, насколько я могу судить, практически отсутствует. Хорошо, что вообще удалось аппарировать. Одному без Поттера вам точно грозило бы расщепление. — Обязательно поцелую его в щёчку в знак благодарности… Чуть позже. Гарри скривился. Снейп выпрямился и скрестил руки на груди. — Как ты собираешься выживать один в… заготовленном убежище? — Как-нибудь, — отозвался Драко. — «Как-нибудь» — это не план, — отрезал Снейп и повернулся к Гарри. — Поттер, вы не хотите сменить профессию? Аврор — это, безусловно, благородно. Героически. Пафосно. Но, может быть, вам стоит рассмотреть карьеру… скажем, нянечки? Сиделки? Вы бы могли приносить Малфою бульон, менять ему простыни, читать ему на ночь «Сказки барда Бидля». У вас, я слышал, есть опыт общения с беспомощными существами, хотя ваша лучшая подруга, безусловно, преуспела в этом гораздо больше. Но она временно недоступна. Гарри побагровел. Он открыл рот, чтобы возразить — и закрыл его снова. Возразить было нечего. Нет, ему действительно было плевать, что будет с Малфоем. По-настоящему плевать. Его беспокоила не судьба бывшего Пожирателя, бывшего вампира и нынешнего «покойника». Его беспокоила Гермиона. То, как она отреагирует, если её драгоценный полудохлый вампирчик, переживший необратимое проклятие, Поцелуй дементора и год душевной комы, возьмёт и помрёт в первую же неделю свободы. Просто потому, что не сможет дойти до кухни. Потому, что у него не хватило сил открыть банку с консервированным супом. Или потому, что поскользнётся в ванной. Гермиона не простит. Она скажет, что они не предусмотрели, не позаботились, бросили его умирать одного. И будет права. А Гарри Поттер — герой войны, аврор, спасший мир, — снова окажется виноват. Чёрт, всё-таки он тащит на себе слишком много. Надо давать себе выдохнуть иногда. — Я пришлю эльфа. Неофициально, верного, который будет держать язык за зубами. Просто чтобы он приносил еду и… помогал, — буркнул он наконец, отводя взгляд. — Не нужно, — голос Драко прозвучал неожиданно твёрдо. — Эльф уже есть. Гарри нахмурился. — Какой ещё эльф? — Эльфийка. Поппи. Она была с нами в Каире. И на маяке. Она… — Драко запнулся, подбирая слова. — Она моя. С рождения. Мать переправит её туда, как только я окажусь в… в том месте. В безопасности. Никто не отследит — на эльфов не накладывают ограничений на перемещения, за ними не следят. Поппи просто исчезнет из Мэнора, и никто не заметит. — Нарцисса в курсе? — уточнил Гарри. — Будет в курсе, — ответил Драко. — Как только Грейнджер до неё доберётся. А она доберётся. Снейп, молча слушавший этот диалог, издал короткий, сухой смешок. — Та самая Поппи, которая прятала от Люциуса маггловские сказки и плакала от гордости, когда ты впервые сел на метлу? — уточнил он. — О да. Эта справится… Что ж, уже легче. По крайней мере, ты не умрёшь с голоду в ближайшие сутки. Гарри выдохнул с облегчением. Одной проблемой меньше. Поппи он помнил — маленькая, суетливая, с огромными глазами, полными слёз. Она была с ними в Норвегии, металась между хозяином и Гермионой, делала всё, что могла. И, пожалуй, заслужила право быть рядом с Драко сейчас. — Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет Поппи. Я передам Гермионе. — Не нужно, — Драко чуть качнул головой. — Она уже знает. Мы говорили об этом. Гарри моргнул, а потом улыбнулся — впервые за этот бесконечный день. Конечно. Конечно, они уже говорили об этом. Они говорили обо всём — за те часы, что она просидела у него в камере. — А теперь, — произнёс Снейп, беря с полки какую-то склянку с мутной, бурлящей жидкостью, — ты выпьешь это. Восстановительное зелье. Вкус отвратительный. Не советую принюхиваться. И не советую спорить. Драко взял склянку дрожащей рукой. Посмотрел на неё. Потом на Снейпа. — Крёстный. — Что? — Спасибо. Снейп промолчал, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Для человека, который никогда не улыбался, это было равносильно долгой, прочувствованной речи. — Пей, — сказал он. — И не говори глупостей. Драко выпил. Зелье действительно оказалось отвратительным. Но оно было тёплым — и это тепло разливалось по телу, добираясь до самых кончиков пальцев, до самых дальних, закоченевших уголков души. И впервые за долгое, бесконечно долгое время Драко Малфой позволил себе подумать, что, возможно — только возможно, — он всё-таки выживет. Странный вкус и странный эффект. Но, кажется, всё не так уж плохо. … Снейп доставил его к маяку глубокой ночью. Аппарировали прямо к подножию башни — туда, где старый колодец отмечал единственную точку, доступную для перемещения. Ветер с моря ударил в лицо, пробирая до костей, и Драко, всё ещё завёрнутый в тюремное покрывало, пошатнулся. Снейп удержал его за локоть — молча, без комментариев. Даже глаза не закатил. Неслыханная забота. — Поппи прибудет через пару часов, — произнёс Снейп, отпирая тяжёлую, окованную железом дверь. — Координаты знает только Грейнджер, но она не появится здесь, пока не будет безопасно. Ты понял. Это был не вопрос. Они поднялись по скрипучей лестнице в дом смотрителя, расположенный рядом с маяком. Снейп зажёг камин одним движением палочки и, не оглядываясь, аппарировал — так же бесшумно, как появился. Никаких трогательных прощаний. Идеально. Драко остался один. Тишина нахлынула не сразу — сначала ветер, гудящий в трубе, плеск волн где-то далеко внизу, потрескивание заранее разведённого огня. Но когда он замер, привалившись плечом к дверному косяку, эти звуки словно отступили, и он услышал только своё дыхание. И тишину. Пустую, бескрайнюю, но не враждебную. Отсутствие кого бы то ни было. Малфой медленно, держась за стены, обошёл своё новое убежище. Гостиная с камином — маленькая, но сухая и на удивление чистая. Старое кресло у огня, по виду — продавленное и уютное. Книжные полки, на которых сиротливо ютились несколько потрёпанных томов. На кухне — дровяная плита, зачарованная на поддержание тепла, жестяные банки с чаем, консервы. Лестница наверх вела в спальню. Малфой, вздыхая, всё же поднялся наверх. Кровать, застеленная грубым шерстяным одеялом, окно, выходящее прямо на море. И ещё одна дверь — в ванную, где вода, как он позже выяснил, грелась магией, но напор оставлял желать лучшего. Драко вернулся в гостиную, опустился в кресло и завернулся в плед, пахнущий лавандой и временем. До прибытия Поппи оставалось два часа. Два часа полного, абсолютного одиночества. Но осознанного — впервые с тех пор, как он вышел из душевной комы. Странно. Он привык к одиночеству. В Мэноре — среди десятков комнат и фамильных портретов. В Азкабане — в камере, где дементоры были единственными, кто навещал его регулярно. А потом — даже они перестали. Потому что оболочки им неинтересны. В коме — где не было вообще ничего. Привычка к тишине стала его второй натурой. Сейчас это было другое одиночество. Добровольное. Почти мирное. Оно не душило, не давило, не высасывало остатки души — оно просто было. Как и он сам. Драко откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Два часа до Поппи. А потом — дни, недели, может быть, месяцы до… неё. Он не знал, сколько продержится. Но пока — просто дышал. Слушал море. Поппи прибыла, как и обещал Снейп, ровно через два часа — запыхавшаяся, с огромным саквояжем и мокрыми от слёз глазами. … Первые дни в убежище Драко провёл, врастая в кресло. Он сросся с ним, как старая мебель врастает в пол, и, казалось, уже не помнил, где заканчивается обивка и начинается его собственная кожа. Он сидел, укутавшись в плед, и смотрел в огонь. Иногда — в стену. Иногда — в потолок. Иногда — в тарелку с едой, которую Поппи ставила перед ним трижды в день. Тарелка обычно оставалась нетронутой. — Мастер Драко, вы должны поесть, — говорила Поппи, пододвигая тарелку ближе. Он не отвечал. — Мастер Драко, вы должны встать. Хотя бы на несколько минут. Мышцы должны работать, иначе они совсем иссохнут. Он не двигался. — Мастер Драко, кресло не принесёт вам пользы. Вы уже третьи сутки в нём сидите. Я понимаю, оно удобное, но… — Отстань, Поппи, — произнёс он на третьи сутки, и это были первые слова, которые он сказал с тех пор, как Снейп оставил его здесь. Поппи не отстала. Она вообще никогда не отставала — маленькая, суетливая эльфийка с огромными глазами, которая помнила его ещё младенцем. Меняла ему пелёнки, вытирала сопли, ловила его, когда он делал первые шаги по мраморным полам Мэнора. Для Поппи Драко Малфой навсегда остался светловолосым мальчишкой, который ревел, разбив коленку, и требовал сказку на ночь. Поэтому, когда он — истощённый, бледный, прошедший через Поцелуй дементора и год душевной комы — шипел на неё, чтобы она оставила его в покое, Поппи только поджимала губы и продолжала делать своё дело. — Мастер Драко, если вы думаете, что можете напугать меня своим рычанием, вы глубоко ошибаетесь, — заявила она как-то, когда он в очередной раз рявкнул на неё за то, что она посмела поправить его плед. — Я помню, как вы рычали в три года, когда не хотели надевать шапку. Поверьте, с тех пор ничего не изменилось. Разве что голос стал ниже. Он фыркнул от возмущения, не найдясь с ответом. А она, воспользовавшись его замешательством, уже ставила перед ним тарелку с супом и решительным жестом вкладывала ложку в его дрожащие пальцы. Эльфийка не собиралась сдаваться сейчас, когда он решил похоронить себя в продавленном кресле. — Ешьте. И не спорьте. И никаких уловок. Все их знаю. Я помню, как вы прятали в детстве брокколи под ковер. Я всё видела. Всё. Драко прищурился, глянув на еду и не двигаясь. Эльфийка прикусила губу. Что ж. Она пробовала всё. Уговаривала, увещевала, ворчала, плакала, грозила пожаловаться Нарциссе. Ничего не работало. Тогда Поппи привела последний, волшебный, на её взгляд, аргумент. — Мисс это не понравится, когда она приедет. Драко дёрнулся. Едва заметно — но Поппи увидела. — С чего ты взяла, — произнёс он глухо, — что «мисс» вообще планирует приезжать? — Мисс обещала, — отрезала Поппи, уперев руки в бока. — Мисс всегда выполняет обещания. И когда она приедет, то увидит вас вот таким — вросшим в кресло, как старый пень. И расстроится. Очень расстроится. Будет плакать… — эльфийка сделала паузу, огромные глаза сузились, приобретая то самое выражение, с которым она когда-то отчитывала его за разбитую вазу. — А ещё она увидит бледного, тощего, заросшего щетиной узника, который даже ложку удержать не может. Думаете, мисс — умная, красивая, боевая волшебница — станет ждать, пока вы превратитесь обратно в мужчину? Женщинам нравятся мужчины. Которые могут подняться с кресла без посторонней помощи, встретить её на ногах, подать руку. А не сидеть, завернувшись в плед, как старый дедушка, и ждать, пока эльфийка будет кормить его с ложечки. Поппи, конечно, будет — Поппи всегда будет. Но мисс заслуживает большего. И вы это знаете. Он помолчал, переваривая пламенную речь. Потом медленно, очень медленно оторвал спину от спинки кресла. — Ты манипулируешь мной, Поппи. — Да, мастер Драко, — без тени раскаяния ответила эльфийка. — А теперь съешьте суп. Малфой вздохнул и принялся за еду. … Однажды утром он решил, что хочет пить. Просто пить. Не звать Поппи, не ждать, пока эльфийка поднесёт стакан к его губам, а встать и налить себе воды самому. Откинул плед, поставил босые ноги на остывающие половицы и, уперевшись ладонями в подлокотники, попытался подняться. Колени подогнулись сразу, без предупреждения, словно кто-то выбил опору из-под ног. Он рухнул обратно в кресло, больно ударившись локтем о деревянный край, и минуту сидел неподвижно, тяжело дыша и глядя в одну точку. Вода была в трёх шагах. Три шага, которые сейчас казались непреодолимее, чем весь путь из Азкабана до этого маяка. Он не позвал Поппи. Закрыл глаза и считал про себя до ста, пока жажда не отступила, уступив место привычной, глухой апатии. … Суп был тёплым, пах травами — кажется, тимьяном, который Поппи всегда добавляла в бульон, ещё в Мэноре. Драко поднёс ложку к губам, она дрогнула в его пальцах. Совсем чуть-чуть — едва заметная вибрация, которая превратила простейшее действие в испытание. Несколько капель пролилось на одеяло, оставив тёмные пятна на шерсти. Он замер, глядя на эти пятна, и что-то в груди сжалось. Не ярость — ярость пришла позже. Сейчас это была просто усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от того, что даже ложка — обычная столовая ложка — стала врагом. Поппи деликатно сделала вид, что поправляет угли в камине, и не обернулась. Всё верно, если Грейнджер увидит его таким, то… немедленно примется жалеть. Отвратительно. Восстановление началось медленно. Первые несколько дней Драко просто ходил по комнате. От кресла до камина, от камина до окна, от окна до двери. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Этого было достаточно, чтобы мышцы начинали дрожать, а дыхание сбивалось. Он ненавидел свою слабость, свою беспомощность, тело, которое отказывалось слушаться. Поппи стояла рядом и считала шаги вслух, и почему-то это помогало. Потом начал выходить на улицу. Внизу, под обрывом, шумело море, и Драко обнаружил, что может часами стоять на краю, глядя на волны и слушая ветер. Успокаивающе. Не так, как тишина в камере, — по-другому. Живее. Через неделю начал гулять. Сначала — десять минут, потом — двадцать, потом — час. Выбирался на берег, шёл вдоль линии прибоя, чувствуя, как ветер треплет отросшие волосы, как солёный воздух обжигает лёгкие. Ноги, ещё слабые, вязли в мелкой гальке, но с каждым днём идти становилось легче. Он совсем забыл спросить у Снейпа, где вообще находится, но Поппи потом рассказала, что маяк стоял на острове Скай, среди Внутренних Гебрид, — дикий, забытый уголок Шотландии, где даже магическое сообщество предпочитало не селиться, считая эти места пристанищем редких магических существ да отшельников. Ближайшая маггловская деревня в часе пути по разбитой дороге, которая зимой становилась непроходимой. Маяк построили в середине девятнадцатого века, а в шестидесятых годах двадцатого вывели из эксплуатации, когда магглы установили автоматический маяк дальше по побережью. Старая башня и примыкающий к ней дом смотрителя были проданы за бесценок некоему мистеру Смиту — подставному лицу, за которым, как Драко теперь знал, стоял не кто иной, как Северус Снейп. Он приобрёл маяк через цепочку фиктивных сделок вскоре после Первой магической войны, предвидя, что однажды ему может понадобиться место, где можно исчезнуть. … На пятый день своих одиноких прогулок он упал. Галька, предательски ушедшая из-под ноги, и… Драко рухнул на колени, выставив вперёд руки. Ладони ободрало в кровь о мокрые камни, солёная вода мгновенно разъела ссадины, и он тихо, сквозь зубы, выругался. Подняться сразу не вышло — руки дрожали, ноги не слушались, а перед глазами плыли цветные пятна. Он простоял на четвереньках, наверное, минуту, слушая шум волн и чувствуя, как ветер студит мокрые от брызг щёки. Цепляясь за холодный выступ скалы, он всё-таки встал. Никто не видел. Никто, кроме Поппи, и не мог. Но даже её не было. И от этого было одновременно и горько, и почему-то легче. Малфой поправил воротник, отряхнул испачканные брюки и пошёл дальше. … Драко начал есть регулярно и плотно. Не через силу, как в первые дни, — с аппетитом. Поппи готовила простую, сытную еду. Супы, каши, тушёное мясо, свежий хлеб. Тело, истосковавшееся по нормальной пище, отвечало благодарностью. Кожа перестала быть серой, тени под глазами — менее глубокими, а мышцы, хоть и медленно, начали возвращаться. Он начал тренироваться. Поппи где-то раздобыла старые книги по маггловской реабилитации, и Драко, скрепя сердце, начал выполнять упражнения. Растяжка — медленная, осторожная. Подъём рук, сгибание коленей, вращение плечами — простые движения, которые раньше делал не задумываясь, теперь каждое давалось с усилием. Планка — сначала пять секунд, потом десять, потом тридцать. Мышцы дрожали, пот заливал глаза, но он держался. Приседания — с опорой на стул, потом без. Каждое утро он начинал с разминки, и с каждым днём тело слушалось всё лучше. Иногда он даже с тоской вспоминал о способностях гемофага, точнее — о сверхспособностях, силе и скорости, превышающих человеческую. Всё это ушло вместе с проклятием. В общем-то… туда и дорога. Вместе со всеми «подарками» от Тёмного Лорда. Никогда от таких даров не стоило ждать чего-то хорошего. Даже дары Смерти несли меньше разрушений. Малфой начал ухаживать за собой. Подстриг отросшие волосы. Бриться было труднее — руки ещё дрожали, — но он справился. Чистая одежда, которую Поппи раздобыла, сидела на нём мешком, но хотя бы не пахла тюрьмой. Он мылся каждый день — горячая вода была роскошью, о которой он мечтал весь год в Азкабане. Однажды вечером, вытирая запотевшее зеркало над раковиной, Драко замер, встретившись взглядом с собственным отражением. На него смотрел незнакомец. Серые глаза всё ещё в глубоких провалах, но уже не остекленевшие, как у оболочки. Скулы всё ещё острые, но кожа под ними перестала быть пергаментно-серой. Он поднял руку и коснулся стекла — отражение повторило жест, и это простое подтверждение собственного существования вдруг отозвалось где-то глубоко внутри теплом. Я здесь. Я всё ещё здесь. Это была первая мысль за долгое время, которая не была продиктована раздражением, досадой или болью. Поппи притащила стопку книг — старые маггловские романы, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Что-то попроще. Для начала. Чтение давалось трудно — глаза, отвыкшие от мелкого шрифта, быстро уставали, — но он заставлял себя читать хотя бы по несколько страниц в день. Это помогало отвлечься. Не думать о том, где она сейчас и когда приедет. И увидятся ли они вообще когда-нибудь. … Был вечер, когда Малфой уснул прямо в кресле с раскрытой книгой на коленях. Огонь в камине почти догорел, комната погрузилась в рыжеватый полумрак, а строчки слились в сплошное серое марево. Ему снился Каир. Не тот, где он прятался, пряча гниющую плоть, лечась живительной кровью, единственной, что могла его исцелить, а другой — почти выдуманный, казавшийся сейчас сном, галлюцинацией, где они просто сидели вдвоём в библиотеке, читая каждый свою книгу, и молчали. Проснулся он от того, что Поппи укрывала его пледом. Драко пробормотал что-то неразборчивое и снова закрыл глаза. Книга всё ещё лежала на коленях, раскрытая на странице, которую он так и не дочитал. Эффект маленьких шагов работал. С каждым днём его тело становилось сильнее. Не таким, как раньше, — до прежней формы было далеко, — но достаточным, чтобы не быть обузой. Достаточным, чтобы встретить её на ногах, а не в кресле. Достаточным, чтобы она не заплакала, увидев его. Наконец пришло утро, когда Драко проснулся, потянулся — и вдруг понял, что мышцы больше не болят. Что он может встать с кровати без усилия. Что голоден — по-настоящему голоден, а не просто «надо поесть». Подошёл к зеркалу — старому, мутному, в треснувшей раме, — посмотрел на своё отражение. На него смотрел человек. Всё ещё худой, всё ещё бледный, всё ещё со следами пережитого на лице. Но человек. Не оболочка. Не вампир. — Поппи, — позвал он. Эльфийка возникла рядом мгновенно. — Мастер Драко? Что-то случилось? — Ничего, — ответил он. — Просто… приготовь сегодня что-нибудь особенное и посытнее, пожалуйста. Хочу нормально поесть. Поппи мгновенно просияла. В огромных глазах заблестели слёзы — счастливые. Кивнула и исчезла с громким хлопком, не тратя время, а Драко остался стоять перед зеркалом. … Он поднялся на галерею маяка уже в сумерках. Ступени дались тяжеловато — ноги всё ещё гудели от дневной прогулки, но он не остановился, пока не вышел на открытую площадку под самым куполом. Ветер здесь был сильнее, рвал волосы и заставлял щуриться, а внизу, насколько хватало глаз, простиралось свинцовое море. Драко опёрся о перила и глубоко вдохнул. Солёный воздух обжёг лёгкие, но теперь это ощущалось не как боль, а как жизнь. Малфой осмотрел свои «владения». Скалы, вересковые пустоши, тёмную громаду гор на горизонте. Маяк и дом смотрителя больше не были просто убежищем. Это было его местом. Не камерой, не тюрьмой, не очередной станцией на пути от одной смерти к другой. Дом, который требовал смотрителя. И он, Драко Малфой, принял эту роль. Того, кто наблюдает и ждёт. Смотрел на море. Бескрайнее, открытое, ведущее куда угодно. Где-то там, далеко за горизонтом, была она. Он не знал, с какой стороны она появится, но чертовски хотелось верить, что появится обязательно. Драко стоял здесь — высоко, над скалами, — как маяк. Ждал её, как маяк ждёт корабль. Не пассивно, не беспомощно — а осознанно. И будет светить, пока она не найдёт дорогу. Он стоял так долго, пока небо из серого не стало почти чёрным, а на горизонте не зажглась первая звезда.