Под замком Герцога

Вечерние сумерки заполнили кабинет, когда Ризли осторожно отстранился от спящего Лини. Он долго смотрел на юношу, чье лицо в полумраке казалось совсем юным и безмятежным, лишенным маски сценического пафоса. Работа не ждала — дела Крепости Меропид требовали его личного присутствия на нижних ярусах. Ризли бесшумно поднялся, стараясь не потревожить матрас, и быстро оделся. Перед тем как выйти, он положил на подушку рядом с головой Лини небольшую коробочку, перевязанную темной лентой, и записку, написанную его размашистым, твердым почерком. Когда Лини проснулся через несколько часов, комната была погружена в уютный полумрак, а камин почти прогорел, отбрасывая на стены пляшущие тени. Первым делом он испуганно вскинулся, ища глазами Ризли, но наткнулся лишь на пустоту. Сердце привычно сжалось от страха одиночества, но тут он заметил подарок. Лини дрожащими пальцами взял записку. «Мне пришлось уйти на обход производственных зон — дела Крепости не спят даже вечером. Не ищи в моем уходе скрытого смысла и не пугайся тишины. Я вернусь к полуночи. Чтобы тебе не было скучно ждать свою "единственную публику", прими это. Но помни наш уговор: никакой лжи». Лини перевел взгляд на коробочку. Сердце забилось чаще. Он потянул за ленту и открыл крышку. Внутри, на черном бархате, лежала колода карт. Но это были не обычные карты: рубашки были выполнены из тончайших пластин темной стали с гравировкой герба Крепости Меропид, а лицевые стороны сверкали эмалью. Они были тяжелыми, холодными и невероятно красивыми — идеальный инструмент для того, чьи руки привыкли к магии фокусов, и в то же время вечное напоминание о том, чья это Крепость. Лини прижал колоду к груди, вдыхая запах бумаги и металла. Ризли не просто вернул ему карты — он дал ему символ доверия, который одновременно был золотой цепью. — Ты невыносим, Ризли... — прошептал Лини в пустоту комнаты, но на его губах впервые за всё время появилась слабая, искренняя улыбка. Он начал медленно тасовать карты, и их металлический шелест заполнил комнату, прогоняя тишину, которой он так боялся. Лини сидел на кровати, перебирая в руках тяжелые стальные карты. Их металлический звон успокаивал, а холод металла напоминал о руках Ризли. Он понимал: просто сидеть и ждать — значит снова провалиться в липкий страх. Ему нужно было вернуть себе роль иллюзиониста, даже если зритель всего один. Он поднялся, чувствуя, что силы понемногу возвращаются. В покоях Ризли было много интересных вещей, но Лини не собирался ничего красть. Он хотел создать иллюзию присутствия, которая бы встретила Герцога вместо тишины. Лини нашел на рабочем столе Ризли несколько пустых листов бумаги и чернильницу. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, быстро превратили бумагу в десятки маленьких оригами-птиц. Но это был не просто декор. Лини использовал свои навыки, чтобы спрятать в каждой птице «секрет». Когда к полуночи в коридоре послышались тяжелые, мерные шаги Ризли, в кабинете было абсолютно темно. Герцог вошел, на ходу снимая перчатки. Он ожидал увидеть Лини спящим или подавленным, но как только он переступил порог, в комнате что-то изменилось. — Лини? — негромко позвал Ризли. Вместо ответа Лини, стоящий в тени у окна, щелкнул пальцами. Это был старый фокус с механическим зажиганием. В ту же секунду по всей комнате начали вспыхивать крошечные огоньки — Лини заранее расставил и подготовил свечи, скрытые в бумажных птицах. Огонь подсветил их изнутри, создавая эффект парящих в темноте светящихся существ. Но главным был не свет. Лини подбросил стальные карты в воздух, и они, поймав блики пламени, описали идеальную дугу и вонзились в деревянную подставку на столе Ризли, выстроившись в ряд, образуя одно слово: «Жду». Лини вышел из тени, накинув плащ Ризли на одно плечо, как мантию. Его глаза блестели — не от слез, а от азарта выступления. — Выступление началось точно по расписанию, Ваше Герцогство, — негромко произнес он, склоняясь в изящном поклоне. — Я обещал, что буду вашим лучшим экспонатом. А экспонаты должны радовать глаз. Ризли замер, ошеломленный этим зрелищем. В его кабинете, который всегда был символом строгости и порядка, теперь царила магия. Он посмотрел на карты, на бумажных птиц и, наконец, на Лини. В груди Герцога разлилось тепло, которое было сильнее любого камина. — Ты неисправимй— выдохнул Ризли, подходя к нему вплотную и заставляя Лини выпрямиться. — Я ждал покорности, а получил целое представление. — Покорность — это скучно — Лини улыбнулся, и на этот раз в его улыбке промелькнула искра прежнего Лини. — Вам ведь не нужна скучная птица в клетке, верно? Ризли обхватил его лицо ладонями, глядя на него с такой неприкрытой страстью и нежностью, что у Лини перехватило дыхание. — Мне нужен только ты. Со всеми твоими фокусами. Лини почувствовал, как тепло рук Ризли успокаивает его, но огоньки свечей, отражавшиеся в глазах Герцога, вновь пробудили в нем жажду истины. Магия фокуса рассеялась, оставив их двоих в дрожащем свете бумажных птиц. Иллюзионист осторожно положил свои ладони поверх рук Ризли, удерживая их у своего лица. — Это было красиво, правда? — прошептал Лини, глядя на выстроенные в ряд стальные карты. — Но даже самому преданному зрителю надоедают одни и те же трюки. Рано или поздно свет погаснет, а я... я останусь здесь... Он сделал глубокий вдох, и его взгляд стал пугающе серьезным. — Ризли, теперь, когда ты увидел, что я не сломался окончательно, что я всё еще могу творить... ответь мне. Без загадок. Без тайн. Зачем я тебе?.. Лини чуть прикрыл глаза, чувствуя кожей шероховатость перчаток Ризли. — Ты мог бы просто приказать мне работать на Меропид. Ты мог бы запереть меня в обычной одиночке и приходить за ответами. Но ты принес меня в свою постель. Ты кормишь меня, ты подарил мне эти карты... Ты строишь вокруг меня мир, в котором есть только ты. Почему именно я? Неужели во всем Фонтейне не нашлось никого, кто приносил бы меньше проблем, чем «преступник» из Дома Очага? Лини замолчал, ожидая ответа. В этот момент он был готов к любой правде: к тому, что он лишь ценный заложник, к тому, что это эксперимент, или к чему-то гораздо более пугающему и глубокому, что Ризли так тщательно скрывал за своей холодной маской. Ризли не ответил сразу. Вместо этого он подхватил Лини на руки, заставляя того тихо охнуть, и медленно понес к кровати. Он уложил иллюзиониста на мягкие простыни, но на этот раз не лег рядом, а сел сбоку, нависая над ним тяжелой, темной тенью. В свете догорающих бумажных птиц его лицо казалось высеченным из гранита. — Ты хочешь правды, Лини? — голос Ризли стал непривычно низким, почти рокочущим. — Хорошо. Он взял ладонь Лини и прижал её к своей груди, туда, где под слоями ткани гулко и ровно билось сердце. — Ты спросил, почему не кто-то другой. Потому что в этом мире, полном фальши, масок и судебных драм, ты — единственный, чью ложь я полюбил больше, чем чужую истину. Все остальные в этой крепости прозрачны для меня. Их грехи, их страхи, их ничтожные желания — я вижу их насквозь, и мне от этого тошно. Ризли наклонился ниже, его глаза лихорадочно блеснули. — Но ты... Ты — это загадка, которую я не хочу разгадывать до конца. Ты — хаос, обернутый в изящество. Когда я увидел тебя впервые, я понял, что хочу не просто наказать тебя. Я захотел стать единственным человеком, перед которым ты снимешь все свои маски. Я захотел обладать твоим светом, чтобы он горел только для меня в этой проклятой подводной яме. Он переплел свои пальцы с пальцами Лини, до боли сжимая их. — Я запер тебя не потому, что ты преступник. И не из-за секретов твоего «Отца». Я запер тебя, потому что не могу допустить, чтобы этот свет достался кому-то другому. Ты мне нужен, чтобы я сам не превратился в один из этих холодных механизмов Меропид. Ты — моё единственное живое чувство. Лини замер, пораженный этой пугающей, почти больной откровенностью. Это была не любовь в привычном понимании — это была одержимость, признание в том, что Герцог Крепости Меропид сам стал пленником своего заключенного. — Теперь ты знаешь— выдохнул Ризли, касаясь лбом лба Лини. — Я эгоист, Лини. Я выбрал тебя, чтобы спасти себя. Лини слушал его, и каждое слово Ризли тяжелым камнем ложилось на сердце. В этом признании не было романтики из дешевых романов — в нем была сырая, пугающая правда человека, который привык брать то, что ему нужно, силой. Глаза Лини снова наполнились слезами, которые обожгли щеки. Он не выдержал и тихо всхлипнул, качая головой. — Зачем... зачем так относиться ко мне? — прошептал он, захлебываясь в рыданиях. — Если тебе одиноко, если тебе страшно превратиться в машину... Ризли, неужели нельзя было пойти к психологу? Обратиться к Сиджвин, поговорить с кем-то... Почему ты решил, что лучший способ спасти себя — это разрушить мою жизнь и запереть меня здесь? Он прижал ладонь к глазам, пытаясь остановить поток слез. — Ты ведь понимаешь, что это... это ненормально? Ризли не отстранился. Напротив, он поймал свободную руку Лини и крепко прижал её к своей щеке, заставляя юношу почувствовать свою грубую кожу. — Психологи лечат тех, кто хочет стать «нормальным», Лини, — глухо ответил Ризли, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, мучительная страсть. — А я не хочу лечения. Я хочу тебя. Он поднялся выше, нависая над Лини и заставляя его смотреть себе в глаза. — Я люблю тебя. По-своему, пугающе и неправильно, но это единственное чувство, которое заставляет мою кровь бежать быстрее. Я хочу, чтобы ты был только моим. Чтобы твои улыбки, твои слезы и твои фокусы принадлежали исключительно мне. Ризли коснулся губами его виска, вдыхая аромат его волос. — Да, я мог бы пойти к врачу. Но ни один врач не даст мне того ощущения жизни, которое даешь ты, когда просто дышишь рядом. Прости меня за это... но я не отпущу. Лини замер, чувствуя, как его собственное сердце предательски откликается на это признание. Он был в ужасе, но в то же время — впервые в жизни — кто-то нуждался в нем не как в инструменте или иллюзионисте, а как в единственном спасении. Лини медленно отнял ладонь от лица, глядя на Ризли сквозь пелену слез. Его взгляд был затуманенным, полным боли и немого вопроса. В этой полутьме, среди затухающих бумажных птиц, лицо Герцога казалось почти страдальческим, несмотря на всю его суровость. Лини видел перед собой не просто тюремщика, а человека, который заблудился в собственном одиночестве так же сильно, как сам Лини заблудился в этой крепости. Ризли поймал его взгляд и, не разрывая зрительного контакта, осторожно взял обе руки юноши в свои. Он сжал их бережно, почти благоговейно. — Я знаю, что совершил— негромко произнес Ризли, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я знаю, что силой привязал тебя к себе. Но послушай меня, Лини... Он подался вперед, почти касаясь своими губами губ Лини, но не позволяя себе поцелуя — сейчас ему нужно было согласие, а не покорность. — Я готов сделать всё. Всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы твоё сердце когда-нибудь добровольно принадлежало мне. Я окружу тебя всем, о чем ты только можешь мечтать. Я стану твоей опорой, твоим самым преданным зрителем, твоим защитником. Я готов ждать годами, если потребуется, пока твоя ненависть не превратится в нечто иное. Ризли закрыл глаза на мгновение, прижимаясь лбом к плечу Лини. — Просто дай мне шанс доказать, что я могу не только запирать, но и беречь. Позволь мне заслужить тебя, даже если я начал с преступления против твоей свободы. Лини почувствовал, как по его коже пробежал озноб. Эти слова были опаснее кандалов — они били прямо в самое уязвимое место его души, жаждущей быть нужной. Лини долго смотрел на него, и в этом взгляде смешались остатки ужаса и внезапно вспыхнувшее, почти болезненное любопытство. Он видел, как в глазах Ризли, обычно холодных и непроницаемых, сейчас отражается целая буря — там была и мольба, и непоколебимая решимость, и та самая тьма, которую Лини теперь начинал понимать. Ризли не отводил взора. Он осторожно перехватил ладони Лини, поднося их к своим губам и оставляя невесомый, почти благоговейный поцелуй на израненных запястьях, там, где еще недавно была сталь. — Я готов пойти на любую сделку, Лини— негромко повторил Ризли, и его голос звучал как клятва, которую не в силах нарушить даже смерть. — Я готов сделать всё, чтобы твое сердце принадлежало мне. Не потому, что я приказал, и не потому, что ты заперт. Я хочу, чтобы ты сам захотел остаться. Он чуть подался вперед, сокращая последние миллиметры между ними, но всё еще не решаясь на большее безмолвного разрешения. — Скажи мне, что мне сделать? Построить для тебя театр в самом сердце этой крепости? Привезти сюда Линнет, чтобы ты не скучал? Позволить тебе выходить на поверхность под моим присмотром? — Ризли заглянул ему в самую душу. — Назови цену своего прощения, и я заплачу её, какой бы высокой она ни была. Лини почувствовал, как внутри него что-то окончательно дрогнуло и рассыпалось. Он понял, что Ризли не просто «купил» его или «захватил» — он действительно готов был вывернуть себя наизнанку, лишь бы Лини не смотрел на него с ненавистью. — Ты... ты сумасшедший— прошептал Лини, и новая слеза скатилась по его щеке. — Ты хочешь купить то, что нельзя купить! Ризли. Сердце не работает по контракту! — Тогда позволь мне его завоевать — выдохнул Герцог, притягивая юношу к себе и укрывая его в своих объятиях так нежно, будто Лини был сделан из самого хрупкого стекла в мире. — День за днем. Шаг за шагом. Просто не закрывайся от меня. Лини не стал вырываться. Он уткнулся лицом в шею Ризли, чувствуя, как его собственное сопротивление медленно превращается в покорную, тихую печаль. Лини не стал отвечать. Слова Ризли об «одержимости» и «завоевании сердца» всё еще пугающим эхом отзывались в его голове, но тепло чужого тела и мягкость постели действовали сильнее любых логических доводов. В этот момент он был слишком истощен, чтобы торговаться или ставить условия. Он просто обхватил Ризли руками, зарываясь пальцами в ткань его рубашки, и прерывисто выдохнул. Это не было прощением, но это было согласием на перемирие. Тишина кабинета, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающего камина, окутала их обоих, создавая иллюзию того, что внешнего мира — с его законами, Домом Очага и судебными тяжбами — больше не существует. Ризли почувствовал это изменение. Он перестал говорить, понимая, что сейчас любые обещания будут лишними. Он просто крепче прижал Лини к себе, укрывая их обоих тяжелым одеялом. Его рука мерно поглаживала спину юноши, успокаивая его дрожь, пока та окончательно не исчезла. Эту ночь они провели в странном, болезненном единстве. Лини спал чутко, то и дело прижимаясь к Ризли во сне, словно проверяя, не исчез ли его единственный якорь в этой подводной бездне. А Ризли так и не сомкнул глаз до самого рассвета, охраняя сон своего «экспоната» и вслушиваясь в биение сердца, которое он поклялся сделать своим. Когда первые лучи, преломленные толщей воды, начали проникать в комнату, окрашивая всё в призрачный изумрудный цвет, между ними всё еще царило безмолвие. Но это уже не была тишина двух врагов — это была тишина людей, которые связали свои судьбы узлом, который теперь невозможно было развязать, не разорвав друг другу души. Лини почувствовал, как комната наполняется мягким утренним светом, проходящим сквозь толщу воды. Он уже давно не спал, но открывать глаза не спешил — этот момент хрупкого спокойствия казался ему слишком драгоценным, чтобы разрушать его реальностью. Он решил пойти на маленькую хитрость, достойную профессионального актера. Лини издал едва слышный сонный вздох и, словно во сне, теснее прильнул к Ризли, ища его тепла. Он уткнулся носом в изгиб плеча Герцога, чувствуя кожей биение его пульса, и обхватил его рукой, крепко сжимая ткань рубашки. Ему хотелось проверить, как Ризли отреагирует на эту внезапную нежность, когда не нужно играть роль хозяина и пленника. Ризли, который, казалось, и вовсе не смыкал глаз, замер. Он почувствовал это доверчивое движение и то, как Лини, всё еще расслабленный после сна, ищет защиты в его объятиях. В груди Герцога что-то окончательно растаяло. Он медленно склонился к юноше. Ризли был уверен, что Лини всё еще спит, поэтому позволил себе жест, на который никогда не решился бы при свете дня и полном сознании иллюзиониста. Он коснулся губами бледной щеки Лини — поцелуй был невесомым, осторожным и полным такой глубокой, почти болезненной любви, что Лини едва не выдал себя судорожным вдохом. Несмотря на все старания сохранить невозмутимое лицо «спящего», тело предало Лини. От этого нежного прикосновения по его щекам и ушам мгновенно разлился яркий, пунцовый румянец. Кожа стала горячей, и в тишине комнаты это выглядело слишком заметно на фоне его обычной бледности. Ризли замер, глядя на то, как лицо юноши заливает краска. Он на мгновение задержал дыхание, осознав, что его «маленький фокусник» на самом деле не спит и всё чувствует. — Твои щеки горят, Лини— негромко прошептал Ризли прямо ему в ухо, и в его голосе промелькнула едва уловимая, теплая усмешка. — Трюк с притворством не удался. Лини зажмурился еще сильнее, пряча лицо в его груди, понимая, что его разоблачили, но теперь этот стыд был странным образом... приятным. Лини понял, что скрываться дальше бессмысленно. Он медленно, почти нехотя, отстранился от груди Ризли и поднял на него взгляд. Его ресницы еще подрагивали, а лицо пылало так ярко, что, казалось, могло согреть воздух в прохладном кабинете. В его глазах не было вчерашнего ужаса — только растерянность и тихий, робкий вопрос. Ризли, увидев это смущение, не стал надевать привычную маску сурового Герцога. Напротив, его губы тронула редкая, искренняя улыбка, которая сделала его лицо удивительно мягким и молодым. — Доброе утро, иллюзионист — негромко произнес он. Ризли собственническим, но бесконечно нежным движением притянул Лини еще ближе, так что между ними не осталось даже миллиметра свободного пространства. Его рука легла на затылок юноши, пальцы запутались в светлых волосах, мягко направляя его. Прежде чем Лини успел что-то сказать, Ризли накрыл его губы своими. Это не был грубый поцелуй тюремщика, требующего подчинения. Это был глубокий, тягучий поцелуй, в котором сквозило всё: и ночное признание, и жажда обладания, и та самая пугающая нежность. Лини судорожно выдохнул прямо в поцелуй. Его сердце пустилось вскачь, а румянец, который и так не сходил с лица, стал почти багровым. Он чувствовал, как кружится голова, как слабеют руки, и единственное, что удерживает его в реальности — это крепкие объятия Ризли. Юноша невольно зажмурился, отвечая на ласку с какой-то отчаянной покорностью, которая теперь пугала его меньше, чем одиночество в камере. Когда Ризли неохотно отстранился, Лини выглядел совершенно обезоруженным. Он часто дышал, приоткрыв рот, а его щеки горели так сильно, что он был готов сгореть со стыда прямо здесь. — Кажется, этот фокус тебе особенно удался— прошептал Ризли, продолжая улыбаться и поглаживая его пылающую щеку большим пальцем. — Твой румянец — лучшая декорация для этого утра. Лини лишь спрятал лицо в ладонях, издав тихий, сдавленный звук, не в силах вынести этот торжествующий и влюбленный взгляд. Лини так и лежал, закрыв лицо ладонями, чувствуя, как жар от щек передается пальцам. Ризли негромко рассмеялся — этот звук, глубокий и искренний, окончательно разрушил остатки мрачной атмосферы тюремной камеры. — Ну всё, хватит прятаться — Ризли мягко взял его за запястья и отвел руки от лица, заставляя Лини снова встретиться с ним взглядом. — Если ты будешь так краснеть каждый раз, мне придется вызвать Сиджвин, чтобы она проверила тебя на лихорадку. — Это... это просто от неожиданности — пробормотал Лини, хотя его голос всё еще подрагивал. — Ты не ведешь себя как Герцог. Это сбивает с толку... — Сегодня я просто человек, который хочет накормить своего... гостя — Ризли поднялся с кровати, потягиваясь, и подал Лини руку. — Пойдем. Я распорядился, чтобы к завтраку подали блины с шоколадом, о которых вчера упоминал повар. Кажется, иллюзионисты любят сладкое так же сильно, как и внимание публики. Лини принял его руку, чувствуя, как пальцы Ризли уверенно переплетаются с его собственными. Они устроились за тем же небольшим столиком у иллюминатора. В этот раз завтрак был еще более изысканным: ароматный кофе, свежие фрукты и те самые блины, от которых исходил соблазнительный запах какао. Ризли сам наливал кофе, внимательно следя за тем, чтобы Лини съел достаточно. В этом утре была странная, почти домашняя идиллия, которая пугала своей правильностью. Лини ловил себя на мысли, что ему больше не хочется искать отмычки или придумывать планы побега. Сидеть здесь, в тепле, ощущая на себе этот тяжелый, но теперь теплый взгляд, было слишком заманчиво. — Знаешь— Лини осторожно подцепил кусочек блина, — если бы в Доме Очага узнали, как меня здесь «пытают», они бы выстроились в очередь в Меропид. Ризли хмыкнул, отпивая кофе. — Пусть только попробуют. Место в этом кабинете забронировано только за одним фокусником. Навсегда. Лини почувствовал, как сердце снова пропустило удар. Он посмотрел в окно на проплывающих рыб и вдруг понял: он больше не хочет сражаться с этой клеткой. Потому что эта клетка стала первым местом, где его любят не за его трюки, а просто за то, что он есть. ... После завтрака, когда тарелки были отодвинуты, а кофе почти допит, Ризли не позволил Лини вернуться в меланхоличное созерцание рыб за стеклом. Он просто встал, подошел к юноше и, снова подхватив его на руки, перенес обратно на кровать. Теперь они лежали вдвоем, растянувшись поверх мягкого покрывала. Лини уютно устроился под боком у Ризли, положив голову ему на грудь. Одна рука Герцога собственнически обнимала его за талию, а другая лениво перебирала светлые пряди волос иллюзиониста. — О чем ты думаешь? — негромко спросил Ризли. Его голос вибрировал под ухом Лини, создавая ощущение абсолютного спокойствия. — Теперь, когда ты знаешь правду и когда завтрак съеден. Каким ты видишь наше «завтра»? Лини прикрыл глаза, вдыхая знакомый аромат. Он медленно вычерчивал пальцем узоры на пуговицах рубашки Ризли. — Я думаю о том, что мне придется многому научиться— тихо ответил он. — Жить без аплодисментов. Жить в тишине. И... — он на мгновение запнулся, — привыкнуть к тому, что мой главный зритель может быть таким... невыносимо заботливым... Ризли чуть слышно хмыкнул, прижимая его к себе теснее. — Тебе не придется полностью отказываться от магии, Лини. Мы обустроим здесь всё так, чтобы ты мог репетировать. Я выпишу лучшие материалы из Кур-де-Фонтейна. Но... — его тон стал серьезнее, — я хочу обсудить правила. Я дам тебе больше свободы внутри моих покоев и кабинета. Ты сможешь выходить в мой сад на верхнем ярусе ночью, когда там никого нет. Но ты должен обещать, что не будешь искать лазейки. Лини поднял на него взгляд. В нем уже не было протеста, только мягкая покорность. — Я уже сказал тебе, Ризли... — Лини коснулся губами его подбородка, — у меня больше нет ключей от других дверей. Если ты позволишь мне видеть небо хотя бы раз в неделю, мне этого хватит... Моя свобода теперь пахнет твоим чаем и этой комнатой. Ризли посмотрел на него с такой глубокой нежностью, что Лини снова почувствовал, как щеки начинают розоветь. — Значит, договорились — прошептал Герцог. — Ночью мы будем смотреть на звезды из сада, а днем... днем ты будешь моим маленьким секретом, спрятанным на самом дне океана.