когда новости становятся старостями

      Бог, судя по зимней темноте за окном, давно махнул рукой на этот часовой пояс и этот город, затерянный в центральной полосе.       Антон просыпается за минуту до будильника. Его личная суперспособность, абсолютно бесполезная — организм, вымуштрованный годами утренних эфиров, выталкивает его из счастливого забытья ровно в тот момент, когда сон становится спасительно-глубоким. Слово «тревога» Антон произносит в голове только голосом «Сплина».       Раз. Два. Три.       Будильник взрывается синтовой трелью. Антон бьет по экрану смартфона наугад. Он лежит на спине, глядя в потолок, на котором уличный фонарь рисует кривые оранжевые полосы сквозь щель в шторах. Хочется раствориться в матрасе, стать частью постельного белья, которое пахнет чужими духами.       Ира не становится родной за несколько лет. Сейчас она справа возится, теплая ото сна. Антон косится: волосы по подушке, рот приоткрыт. Должно трогать, а у Антона вызывает глухое раздражение. Ира — ведущая прогноза погоды и самый странный в жизни Антона роман, начавшийся с перепитого на корпоративе.       Антон осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, свешивает ноги с кровати. Пол холодный. Отопление в районе отключают с завидной регулярностью, словно проверяя жителей на прочность.       Встать. Ванная. Ледяная вода в лицо. Зеркало. Этот человек видел лучшие времена. «Ты — лицо канала», — говорит он отражению. Отражение усмехается. Лицу канала нужен капитальный ремонт. Или лоботомия.       Антон механически чистит зубы и одевается. Брюки, рубашка. И, наконец, галстук.       Для Антона «Виндзор», «Полувиндзор», «Четверка» — названия средневековых пыток. Кто внедрил эти удавки в деловой стиль одежды? Сколько бы видеоуроков он ни смотрел, сколько бы ни практиковался, выходит либо бесформенный комок, либо петля. Но Антон пробует каждое утро. Пальцы путаются.       Он, вздыхая, подходит к кровати и садится. Осторожно кладет руку на плечо Иры.       — Ир…       Она что-то бурчит, хмурится, но открывает один глаз.       — Ммм? Сколько времени?       — Пять пятнадцать. Галстук.       Постыдное соглашение. Антон спит с Ирой не из-за большой любви или одиночества. Он спит с ней, потому что она умеет завязывать идеальные узлы буквально за три секунды.       И сейчас она садится, не открывая глаз полностью, тянется к Антону. Ловкое движение, перехват, петля, затянуть. Какого… Антон делает все то же самое!       — Ты такой беспомощный по утрам. — Она затягивает узел под самое горло. — Как вообще так можно жить?       «Я не живу, я функционирую», — думает Антон, но вслух говорит:       — Спасибо. Спи.       Поцелуй в висок — так прикладывают проездной к турникету, — и выходит из комнаты, чувствуя себя последней сволочью. Она заслуживает любви, которую Антон дать не в состоянии.       Под ногами хлюпает каша из реагентов и подтаявшего снега, пачкающая ботинки. Ветер швыряет в лицо горсть ледяной крупы. Март, чтоб его.       Антон ежится. До студии можно дойти пешком — двадцать минут быстрым шагом, но в такую погоду это кажется подвигом полярника. Фонари горят через один. Он шагает вдоль проспекта, мимо одинаковых многоэтажек, попыхивая сигаретой. Антон честно признается себе, что бросить курить не может, пусть времени на никотиновые затяжки практически не остается. Сегодня выдыхаемый в такт шагам дым отравляет легкие дольше, чем обычно. Дима Позов, друг Антона и владелец местной стоматологической клиники, не раз предупреждает о негативном влиянии сигарет на голосовые связки в долгосрочной перспективе, но зубы отбеливает безропотно и с хорошей скидкой.       В кармане вибрирует телефон. Антон замедляет шаг. Кто может писать в пять-тридцать пять утра? Свет экрана режет по привыкшим к темноте глазам. ВК, и юзернейм незнакомый. Сообщение разворачивается на весь экран:       «Доброго времени суток, Антон Андреевич. Меня зовут Аглая, я потомственная ведунья в пятом поколении. Вынуждена сообщить вам, так как Кодекс Духов Воронежа не позволяет мне молчать о черном воздействии: по вам сделана кукла вуду. Заказчик делал запрос привязки на вольт для подавления воли. Если вам интересна чистка, прошу ознакомиться с прайсом моих услуг…»       Антон останавливается посреди лужи. Грязная вода просачивается сквозь шов на левом ботинке. Он перечитывает сообщение. Нужно испугаться или рассмеяться, как нормальный человек. В конце концов, заблокировать профиль так себе менеджера.       Антон поднимает глаза к небу. За низкими облаками не видно ни звезд, ни Бога, только рыжеватое зарево городской засветки.       В последние недели новости сыплются одна другой страшнее, тексты редакторов становятся все безграмотнее, а требования руководства — все абсурднее. Эфиры высасывают душу, оставляя только пустоту. А еще на работе Арсений, которого хочется то ли ударить стулом, то ли… Антон запрещает себе думать об этом «то ли». А дома — Ира, которую Антон не любит и которая не любит Антона, и это душит похлеще галстука.       Он снова смотрит на экран. Кукла вуду. Если подумать, это объяснило бы все. Эту свинцовую тяжесть в конечностях, постоянную боль в солнечном сплетении. Пусть не физиологические последствия выгорания или кризис средних лет. Просто кто-то тыкает в тряпичную фигурку с его именем иголками.       Прекрасная утешительная мысль. Интересно, как могла бы выглядеть эта кукла? Маленький нелепый человечек в миниатюрном костюме? Интересно, он умеет сам себе завязывать галстук или ему тоже нужна кукольная Ира?       Пальцы краснеют на холоде. Накрывает волна какой-то истерической веселости. Антон сует телефон в карман, так и не ответив.       Предположим, его кукла вуду все-таки существует. Антон поправляет сумку на плече и шагает быстрее, впечатывая подошвы в мокрый асфальт. «Заказчик хренов, блин. Сделай одолжение. Воткни ей что-нибудь куда-нибудь. Облегчи мои страдания. Управляй мной на здоровье, потому что сам я не справляюсь», — думает он.       Антон представляет, как невидимые нити дергают его за руки и ноги, заставляя идти, улыбаться в камеру, читать подводки к сюжетам о надоях молока и ямочном ремонте. Быть марионеткой кажется невероятно соблазнительной перспективой. Не надо принимать решений. Не надо чувствовать вину перед Ирой. Не надо реагировать на подколы Арсения. Просто виси на крючке и открывай рот, когда дернут за веревочку.       Телецентр выплывает из тумана осевшим на мель кораблем. Окна темные, только над проходной горит дежурный свет. «ГУБЕРНИЯ ТВ» — гласит вывеска, на которой «Б» мигает, стыдясь погаснуть окончательно.

***

      Дверь в гримерку приоткрыта, и оттуда выплескивается гул голосов. Мимо уборщица тетя Глаша тащит за собой жестяное ведро. Антон замирает на пороге. Рука, сжимающая папку с текстами, напрягается до белых костяшек. Пальцы сводит судорогой. Магия вуду? Скорее всего, просто перенапряжение, психосоматика.       Антон толкает дверь плечом. А вот и его психосоматика в центре комнаты. Полулежит в кресле, вытянув свои бесконечные ноги в брюках так, что они перегораживают все три на четыре. В шестом часу утра нормальные люди выглядят как помятые пакеты из Пятерочки. А Арсений выглядит так, словно только что сошел со страниц GQ, случайно забрел в их захолустную студию и теперь милостиво позволяет местным аборигенам собой любоваться.       Вокруг него порхают две гримерши — Наденька и Марина. Наденька, совсем молоденькая или, по крайней мере, очень маленькая и хрупкая, краснеет пятнами и хихикает, нанося тон на его скулы. Марина, женщина опытная, делает вид, что работает, но ее рука с кисточкой задерживается у шеи Арсения дольше положенного.       — …и я ей говорю: дорогая, в Питере пить — это банально, в Питере надо чувствовать! — вещает Арсений своим Наденько-ного-подкосительным баритоном. — А она, уже пьяная, смотрит в пустоту, покачивается и приговаривает: «Чувствую… Чувствую, что хочу в туалет».       Девушки хохочут. Антон пробирается внутрь, пытаясь быть незаметным. С его ростом это проблематично. Арсений прерывает рассказ, повернув голову. В зеркале, окруженном яркими лампочками, их взгляды встречаются.       — А вот и совесть нашего телеканала. — Арсений не меняет позы. Уголок губ дергается в той самой полуулыбке, за которую зрительницы, судя по комментариям в соцсетях, готовы продать душу и тело. — Выглядишь заебанным. И чем ты занимаешься ночью?       Антон молчит. Проходит к свободному креслу, швыряет папку на столик перед зеркалом. Листы рассыпаются веером. Текст. Больше его, чем редакторов, которые пишут хуже, чем бездельничают. Ведущие новостей даже при наличии работающего суфлера держат на столе листы с текстом — таковы правила на случай эксцессов. Правда, штатный редакционный принтер сдох еще во времена перестройки, будто бы, поэтому Антон, как самый ответственный сотрудник, правит ошибки в текстах и печатает их на двоих дома, на своем, который жрет бумагу с завидным аппетитом.       — Привет. — Антон старается не смотреть в сторону этого гуся. — Заебываюсь я днем. А ночью не успеваю отдохнуть. Материала много учить в последнее время. Суфлер едва жив.       Арсений хмыкает, ничуть не обидевшись. Его вообще невозможно задеть — эго покрыто, видно, тефлоновой броней.       — Зачем учить, если есть импровизация? Полет мысли. Богатство русского языка. Зритель любит естественность.       — Зритель любит, когда ведущий не путает Иран с Ираком, — парирует Антон, усаживаясь в кресло. Марина неохотно отрывается от шеи Арсения и подходит к нему. Вздыхает, глядя на лицо Антона.       Антон закрывает глаза. Холодный спонж касается кожи. В груди поднимается волна раздражения.       Арсений. Этот чертов Арсений Попов.       Они работают в паре уже два года. Антон знает матчасть, Антон может наизусть перечислить всех министров области и их любовниц. Его тексты идеальны по всем пунктам. Арсений вовремя улыбается, вовремя шутит и вовремя делает трагическое лицо, когда речь идет о прорыве канализации. И на каждой региональной премии «Золотой луч» или «ТЭФИ-Регион» статуэтку получает Арсений. «За харизму». «За работу в кадре». «За лучший мужской образ». Антон стоит в зале, хлопает, и улыбка все крепче приклеивается к зубам. Антона называют профессионалом, надежным кадром, крепким журналистом. Будто диван описывают, честное слово. Об Арсении говорят «звезда».       Полгода назад они оба отправляли материалы на федеральный канал. Антон смонтировал лучший свой репортаж — глубокое аналитическое расследование о коррупции в мэрии. Арсений отправил нарезку своих стендапов, где он шутит с бабушками на рынке и кормит уток в пруду.       Ответ пришел обоим. Антону вежливо написали, что его типаж «слишком тяжеловесный» для утреннего прайм-тайма, а подача материала — «регионально-специфична». Арсения пригласили на пробы в Москву. Он не поехал. Сказал, что там наверняка пробки большие и кофе невкусный.       Марина выходит поговорить по телефону. Антон открывает глаза и снова ловит в зеркале отражение Арсения. Тот встает, поправляя пиджак. Эта тряпка стоит две зарплаты Антона. Арсений не стесняется тратить гонорары на себя, пока Антон откладывает каждую копейку на ипотеку и на подушку безопасности, которая почему-то все не подушка, а прохудившийся надувной матрас.       — Ты чего сопишь? — голос Арсения вытаскивает из мыслей. Арсений стоит прямо за спинкой кресла. Он наклоняется к уху Антона, глядя в зеркало, где их лица оказывается рядом. — Аллергия на пудру? Или на мое присутствие?       Вроде на одной работе работают, но контраст убийственный: сияющий Арсений и Антон с застывшей маской мученика. Разве что челка красивая. От утренней влажности она идет мелкими мягкими завитками. Антон тысячу раз думает над выпаленным в сердцах предложением Марины побриться налысо. Перестаешь считать количество сосудов, чье содержимое оказывается на волосах каждое утро.       — На твое присутствие у меня давно иммунитет, — огрызается Антон, дернув плечом. — Отодвинься, ты перекрываешь свет.       — Свет идет изнутри, — шепчет Арсений, его дыхание касается виска Антона, вызывая стаю мурашек по позвоночнику до копчика. — А твой выключатель заклинил в положении «off». Может, тебе помочь? Встрях-нуть его?       Пальцы Арсения кратко проходятся по плечу Антона, сжимают. Словно он — тот самый мастер вуду и ему не нужны иголки, достаточно прикосновения.       — Руки, — цедит Антон. Он до жути злится, что хочет прижаться щекой к холодной ткани дорогого пиджака и просто на секунду закрыть глаза. — Убери. Мне нужно отнести сценарии в аппаратную.       Он резко встает, сбрасывая руку Арсения. Стул скрипит по линолеуму. Наденька ойкает, роняя косметичку. Антон сгребает со стола распечатки. Чернила от домашнего принтера слегка смазываются под влажными пальцами, оставляя на коже черные следы. Грязь. Он вечно в грязи — то реагенты на ботинках, то чернила на руках, то зависть в голове.       — Какой ты нервный. — Арсений поднимает руки в примирительном жесте. — Ладно, беги, Золушка. Не потеряй чувство юмора. Ах да…       Все в гримерке смеются, в том числе и вернувшаяся Марина. И в смехе Арсения, кажется, нет ни совести, ни проблем, ни…       «Чертова кукла. Надеюсь, у тебя отвалилась рука», — думает Антон, быстрым шагом направляясь к двери.

***

      Слава — существо хтоническое. Он носит растянутые свитера и жует жвачку специфических запахов. Кадр, из-за шутки которого Антон однажды едва не получает выговор от начальства, но к которому не теряет дружеского расположения. В конце концов, не он придумал задание для проигравшего пари, то есть для себя — подобное в коллективе практикуется нередко. Во время прямого эфира, когда Антон читал подводку про повышение тарифов ЖКХ, Слава взялся беззвучно посылать воздушные поцелуи, облизывать губы и изображать сердечный приступ от неземной красоты ведущего. Антон, как потом говорило видео, пошел красными пятнами, начал заикаться и в итоге завис с выражением лица, которое потом месяц гуляло по локальным пабликам как мем «Когда осознал тщетность бытия».       Эфир спас Арсений, подхватив текст, пока Антон пытался не сбежать. Мысль о влюбленности коллеги одного пола парализовывала. На рекламной паузе Слава сказал только «Конечно, шутка, работаем дальше», — и как ни в чем не бывало вернулся к фокусу.       Слава стоит возле второй камеры и с интересом тычет отверткой в ее нутро.       — Доброго утречка, — говорит, не прерываясь. — У меня две новости. Плохая и еще хуже. Плохая: «двойка» сдохла.       Антон переспрашивает, раскладывая листы на столе студии:       — В смысле, «сдохла»?       — Матрица, похоже, того. — Слава разгибается, вытирая руки о штаны. — Картинка не идет. Так что сегодня работаем на одной «единице». Крупные планы отменяются, будем брать общим.       — А вторая новость?       В студию заходит Арсений, огибает стол и останавливается перед их стульями с нечитаемым выражением лица. Слава ухмыляется, кивая на него.       — Вам придется потесниться. «Единица» стоит с широким углом, но стол у нас огромный. Если будете сидеть как обычно, между вами будет дырища. Кресла уже выставил плотнее.       Арсений располагается на своем месте, закинув ногу на ногу. В его глазах вспыхивают веселые бесята. Он хлопает по стулу рядом с собой.       — Иди ко мне, — говорит он одними губами.       До эфира пять минут. На стуле Антона проигравший какое-то пари редактор написал «Шаст — писька». Выдох — забраться на стул. Антон сосредоточенно пытается отодвинуться хоть на сантиметр, но подлокотник упирается в край стола.       Тут подлетает звуковик, женщина лет пятидесяти с мотком проводов, которую все боятся больше, чем генерального директора.       — Руки вверх, мальчики. Микрофоны.       Пока на Арсения крепят петличный микрофон и наушник для связи с аппаратной (всегда в первую очередь, как будто приоритеты распределяются по алфавиту), Антон старательно ровняет стопку бумаги руками, с такой силой ударяя ребра листов о матовую поверхность, словно желая магическим образом переместить материал прямо сквозь стол себе на колени.       — Ай, холодные руки! — восклицает Арсений. — Варвара Валентиновна, вы бы хоть грели их о чашку чая. Или о мужские горячие сердца.       — Да где их найти еще? У тебя оно ледяное, Арсений Сергеевич. — Варвара Валентиновна крепит петличку к лацкану его пиджака. — А чай остыл. Не вертись.       Звуковик ныряет под рубашку Антона. Холодная коробочка передатчика касается поясницы, провода ползут вверх по спине. Будто нитями опутывают, как куклу.       — Раз, р-раз, тридцать миллиардов шестьсот миллионов четыреста пятьдесят восемь тысяч триста девяносто три… — активно двигая челюстями, говорит Антон, меняя темп с быстрого на медленный и наоборот.       Все двигаются слаженно, несмотря на красные от недосыпа глаза. Антон поправляет манжеты, ослабляет галстук. Его изображение — в экранах нескольких мониторов. От Арсения пахнет черным перцем и сандалом.       Тот ерзает на стуле, устраиваясь удобнее. Его колено касается бедра Антона под столом.       — Убери ногу, — шепчет Антон, глядя прямо в черную линзу единственной рабочей камеры.       — Места мало, — также тихо отвечает Арсений. — Я не виноват, что у меня такие же длинные ноги. Куда мне их деть? На шею тебе закинуть?       Антон чувствует, как жар ползет по шее к ушам.       — Только попробуй. Я тебе микрофон в глотку запихну.       — Как грубо. А зрители думают, мы друзья.       — Зрители будут думать, что земля плоская, если мы им это скажем.       — Готовность минута! — кричит Слава, отрываясь от видоискателя. — Звук есть?       — Есть звук, — отзывается Варвара Валентиновна из своего угла.       — Свет?       Софиты вспыхивают, ударив по глазам. Мир за пределами стола исчезает во тьме. Колено Арсения прижимается к ноге Антона, уже увереннее. Ах так. Захватываем территорию?       Антон косится вбок. Арсений с идеальной осанкой, на губах играет та самая легкая улыбка, от которой тают зрительницы их телеканала.       — Кто нас вообще смотрит? — говорит Антон в пустоту.       — Хотелось бы, чтобы инвесторы. — Арсений подается к нему, поправляя листы на столе.       — Десять секунд! — рявкает режиссер Стас в «ухо». — Антон, собери лицо!       Спина выпрямляется, уголки губ ползут вверх — тумблер срабатывает безотказно с того момента, как в Антоне умирает последнее, что заставляет просыпаться по утрам.       Колено Арсения жжет сквозь ткань брюк.       — Три… Два… Один…       Красная лампочка на камере загорается, как глаз демона. Арсений чуть качается в сторону Антона, почти касаясь плечом плеча. Игла вуду колется где-то под лопаткой. Или это межреберная невралгия?

***

      Обеденный перерыв застает утренних ведущих ближе к концу смены. Прием пищи — съемка трех выпусков — конец рабочего дня. Антон отправляется в буфет, очень напоминающий школьную столовую, за полчаса до эфира. В промозглую погоду как никогда хочется навернуть горячего борща с плавающими черными шариками перца и — если выиграть в лотерею жизни с половником тети Люды — огромным куском мяса. Антон, спускаясь по лестнице, захлебнулся бы слюной, но от мыслей о еде отвлекает телефонный звонок.       — Выйдешь за меня?       — Чего? — По шее сзади ползет холодок.       — Сегодня выйдешь за меня на работу? — Дмитрий Журавлев работает в вечернюю смену, но сегодня что-то не заладилось. Он давится от смеха, довольный собственным остроумием.       — Я… — Антон не брезгует дополнительной работой. Особенно в последнее время, когда возвращаться домой не хочется. И на работе по вечерам нет Арсения. — Я после обеда напишу в «телегу», о’кей?       В задумчивости Антон горбится, как и все высокие люди, подходящие к дверным проемам. Столовая телецентра находится в подвале, и этот факт кажется символичным. Чтобы поесть, надо спуститься на дно.       Антон стоит в очереди к раздаче, двигая по металлическим направляющим поднос цвета детской неожиданности. Перед ним топчется бухгалтерша с халой на голове, за ней кто-то из монтажеров обсуждает смену кодеков. Эфирный адреналин выветривается, оставляя после себя дрожащую слабость в коленях и тупую боль в затылке.       — Здравствуйте! Мне, пожалуйста, борщ, половинку.       — Хлебать-то чем будешь, половинчатый? Ложку забыл, поди возьми, — по-доброму отзывается тетя Люда, щедро плюхнув в тарелку половник багрового варева.       Сметана в центре бордового озера медленно тает, превращаясь в розовые разводы. Антон разворачивается, высматривая свободный столик подальше от динамиков местного радио.       Навстречу, как ледокол, двигается Дмитрий — ведущий спортивных новостей. Дмитрия Губерниева любят главным образом за громогласные шутки и количество порций, заказываемых в обеденный перерыв. Да, он хороший парень, но занимает в пространстве слишком много места. Плечи с дверной проем, а жестикуляция — как у дирижера, например, с трансляции Вагнера.       — Шаст! — гремит Дмитрий, заметив коллегу. — Ты видел вчерашний матч «Шинника»? Это же позорище! Они защиту вообще…       Дмитрий вскидывает руки, демонстрируя глубину падения отечественного футбола. Его массивный локоть врезается в плечо Антона.       Антон видит, как тарелка с борщом срывается с подноса. Красная жидкость взмывает в воздух дугой.       — Блять, — только и успевает выдохнуть Антон.       Шлеп. Горячая влага ударяет в грудь, пропитывая белоснежную ткань рубашки. Кожу жжет. Брызги летят на подбородок, на брюки. По животу стекает остывающий свекольный ручей.       В столовой на секунду воцаряется тишина. Кто-то хихикает. Кто-то сочувственно цокает языком.       — Ох, е-мое… — Дмитрий застывает с поднятыми руками. — Прости! Я ж не специально, на эмоциях… Салфетки!!! Где салфетки?!       Он суетится, хватая со столов бумажные огрызки, пытаясь тереть грудь Антона, но только втирает жир глубже в волокна хлопка.       — Спасибо, — лепечет Антон. Пятно расплывается, напоминая карту какого-то очень несчастного континента. — Не надо.       — Я химчистку оплачу! — кричит вслед Дмитрий.       Антон идет к выходу, поставив поднос на стол. «Кукла, — думает он отстранено. — Наверняка заказчик сейчас макает мою копию в банку со свекольной икрой».       Коридоры кажутся бесконечными. Каждый встречный взгляд жжет. Антон врывается в гримерку и захлопывает дверь на замок, хотя это запрещено правилами пожарной безопасности.       У каждого ведущего есть шкафчик с одеждой делового стиля. Шастун молит все божества, чтобы в его отсеке маленькой комнатки за гримеркой оказалась запасная рубашка.       Антон швыряет пиджак на диван. Слава Богу, он не пострадал. Но рубашка… Он рвет узел галстука. Пальцы скользят. Узел, завязанный Ирой, поддается плохо. Он дергает сильнее, услышав треск ткани. Плевать.       Через жалкое подобие коридора протиснувшись в гардеробную, Антон распахивает дверцы своего шкафчика.       Ура, голубая глаженая рубашка аккуратно висит на плечиках! Антон рассчитывает, что успеет переодеться, а потом изучить материал за борщом (2.0) в оставшееся до эфира время.       Настроение поднимается так же стремительно, как и падает. Антон замечает уже безвозвратно развязанный галстук.       Руки дрожат. Антон расстегивает пуговицы. Одна отлетает и катится по полу. Холод гримерки касается кожи на животе, где краснеет пятно. Антон тянется за салфетками к столику у зеркала.       Щелк. Замок, который, видимо, такой же надежный, как и «двойки» на этом телеканале, поддается снаружи. Дверь открывается.       На пороге стоит Арсений. В руках у него стаканчик кофе и какой-то круассан. Он, не отрывая взгляда от Антона, закрывает дверь бедром.       — Борщ? Какая пошлость. — Он проходит внутрь, ставит кофе на стол поверх разбросанных листов сценария. — Я надеялся, это кровь врагов. Или хотя бы кетчуп от бургера.       Антон стоит, прижимая к груди пачку бумажных салфеток, которые моментально мокнут и превращаются в отвратительные розовые катышки на коже.       — Можешь выйти ненадолго?       Арсений с характерным хрустом откусывает кончик круассана. Отряхнув крошки с лацканов пиджака, протягивает руку к пачке влажных салфеток для снятия макияжа, стоящей у зеркала. Вытягивает одну.       — Убери руки, — дергается Антон, когда салфетка касается его солнечного сплетения.       — Стоять, — командует Арсений. — Ты сейчас размажешь жир до пупка. А у нас через десять минут выпуск. Ты хочешь вонять капустой на всю студию?       Антон покладисто замирает. Арсений прав, в конце концов. Даже в том, что расстроенный Антон вряд ли справится с задачей самостоятельно (читай: «без слез»). Пока он считает трещины на штукатурке и покрывается мурашками. Подушечки чужих пальцев задевают, будто случайно, чувствительную точку под ребром.       — Ты дрожишь, — констатирует Арсений, выкидывая грязную салфетку и беря новую. — Гипогликемия? Или нервы шалят?       — Холодно.       — Врешь, — так же легко отзывается Арсений. Он вдруг перестает тереть и, прижав ладонь с салфеткой к груди Антона, поднимает глаза. И в них абсолютно нет насмешки. — Ты вообще какой-то странный в последнее время, Шаст. Дерганный. Спотыкаешься на ровном месте. Теперь вот супом обливаешься, как дошкольник. Как ты себя чувствуешь? Ничего не изменилось?       — Ничего не изменилось, — фыркает Антон, делая шаг назад и вырываясь из-под руки Арсения. — Просто спортивный отдел не умеет ходить прямо. Спасибо за помощь. Вали отсюда.       Арсений стоит секунду, глядя на свою ладонь. Потом очаровательно усмехается и подмигивает:       — Как скажешь. Кстати, тебе голубая рубашка больше идет. Хотя красный… красный тебе тоже к лицу. Цвет страсти.       Арсений выходит, насвистывая какую-то попсовую мелодию. Антон до эфира мучается с галстуком, но сдается и в эфир заявляется без него, соврав, что капли цвета страсти попали и на «удавку».

***

      Зря Антон решается работать допоздна. И вернуться слишком поздно.       Ночь проходит под эгидой домашнего апокалипсиса. Ира сначала говорит тихо, срывается на крик, опять весомо подступается к цели. «Ты не здесь, Антон». «Мы живем как соседи». «Ты даже спишь, отвернувшись к стене».       Она уходит, хлопнув дверью так, что с крючка падают ключи. Это все. Их отношения были самыми тихими, но даже «взрыв» в конце Антон пропускает мимо ушей. Он пытается себя в этом убедить, засыпая под утро, сворачивается калачиком на опустевшей кровати. Из куклы вуду вынимают иголки, но забывают зашить дырки, из которых высыпается ее нутро.       Будильник Антон не слышит. Просыпается от звонка шеф-редактора Паши. Пять тридцать.       Паника гонит на последней передаче. Душ за две минуты. Зубы не чищены — зажуем «Орбитом». Рубашка — первая попавшаяся, мятая. Брюки. И галстук.       Иры нет. Антон стоит перед зеркалом в прихожей, руки трясутся, шелковая лента змеится в пальцах, выскальзывает, сворачивается в узлы, которые не имеют названия ни в одной морской энциклопедии.       — Сука. — Пять сорок.       Антон накидывает галстук просто так, как шарф, хватает пиджак и бежит в неприятное по определению утро.       Такси не едет. Ветер бьет в лицо, галстук хлещет по щекам, редкие прохожие шарахаются от безумного человека в распахнутой куртке, несущегося сквозь лужи. Антон влетает в телецентр за пять минут до эфира.       Лифт. Коридор. Гримерка. Тетя Глаша придерживает перед ним дверь.       Антон врывается внутрь, тяжело дыша, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.       Арсений сидит в кресле полностью готовый. Как памятник самому себе. На столе лежат свежие распечатки в красивых планшетах — удивительно, как некоторые люди заменимы. Услышав грохот двери, Арсений поворачивает голову. Его взгляд останавливается на галстуке, печально повисшем на шее двумя неровными концами.       Марина бормочет о том, что она загримирует Антона прямо в студии и смывается предупреждать коллег о прибытии опоздавшего. Виновник суеты стоит, опираясь руками о колени, пытается отдышаться. Легкие горят.       Арсений приближается к Антону с какой-то хищной грацией. Встает вплотную. Антон разгибается, рефлекторно отпрянув, но сзади дверь. Отступать некуда.       — Ты жалок, — произносит Арсений.       Антон открывает рот, чтобы послать его, но Арсений поднимает руки. Его пальцы перехватывают концы галстука.       — Не дергайся. — Арсений даже не смотрит на то, что делает. Только Антону в глаза. Левая петля, правая, перекинуть, подтянуть. В радужке Арсения отражаются лампы гримерного столика сбоку и вытянутое лицо соведущего.       Антон снова чувствует черный перец и сандал. Теперь запаха слишком много. Арсений формирует узел. Идеальный треугольник. Медленно тянет его вверх. Узел упирается в кадык.       Арсений продолжает тянуть. Узел уже сидит плотно, как положено по дресс-коду.       Антон судорожно втягивает воздух, но тот застревает где-то в гортани. Галстук врезается в шею, и давление становится болезненным. Кровь шумит в ушах.       — А… — пытается возмутиться Антон, хватаясь рукой за запястье Арсения.       Безупречный соведущий наклоняет голову чуть набок. Его губы — в сантиметре от лица Антона.       — Тшш, — выдыхает Арсений. — Не порти момент. Знаешь, в таком виде ты мне нравишься больше всего. Когда молчишь. И когда полностью зависишь от моих рук.       Он затягивает узел еще чуть-чуть. Мир по краям темнеет. Страшно. И…       По спине ударяет унизительная волна возбуждения. Ноги слабеют. Если бы не дверь за спиной, Антон сполз бы на пол. Он сжимает запястье Арсения сильнее, не отталкивая, а вцепившись, как утопающий.       — Ну же, — шепчет Арсений, почти касаясь губами уха Антона. — Попроси меня ослабить. Или затянуть. Чего ты хочешь?       — Пошел… ты… — хрипит Антон, задыхаясь. В глазах стоят слезы.       Арсений улыбается. Широко, жутко и красиво. Он отпускает узел, но не ослабляет его до конца.       Воздух врывается в легкие с сиплым звуком. Антон кашляет, хватаясь за горло.       Арсений отступает на шаг, поправляет манжеты своего пиджака.       — Всегда пожалуйста, — бросает он через плечо, протискиваясь к выходу, будто случайно задевая эрекцию Антона бедром. У двери он останавливается, берется за ручку и, не оборачиваясь, добавляет: — Две минуты до эфира, Шаст. Не опоздай.       Немыслимо, но Антон успевает четко в тайминг. Он слишком упрям, чтобы после такого события сменить гнев на милость, но все же благосклонно усмехается в ответ на сгенерированную чудным серым веществом Арсения пре-новость: ученые бьют тревогу; ой, простите, не бьют, а пьют, и не тревогу, а водку. Ну что за человек вообще?