2.
5 апреля 2026 г., 16:16
Спор. Как Антон мог забыть про спор? Вчера, на перекуре, они сцепляются языками в Пашей по поводу рейтинга выпуска с мэром. Антон ставил на провал. Паша — на успех. Антон проиграл.
Наказание приходит в «ухо» за тридцать секунд до начала, голосом Паши:
— Шаст, долг платежом красен. Твое задание на этот эфир: десять раз лапнуть соведущего.
— Я не буду этого делать! — энергично мотает головой Антон. — Этот придурок еще подумает, что и мужикам нравится!
— Разве не так? — в голосе Паши так и слышится хитрый прищур.
— Блять, нет, конечно! Ну, если только кто-то из вас… — Антон возмущенно разводит руки в стороны. — Идите на хуй со своими спорами!
— Просто боишься, что у тебя на него встанет. — И смех на заднем плане, что становится все более осмысленным; так бывает, когда люди осознают существование той доли правды в каждой шутке.
Сердце моментально оказывается где-то в районе левой штанины. С отрицанием Антон на этот раз перебарщивает.
— Полапаю я его, раз вам всем так надо!
— Раз такой нежный, считаются любые прикосновения! И чтобы в кадре было видно. Не сделаешь — в следующем месяце ведешь рубрику «Сад и огород» с выездом на навозные кучи.
— Но…
— «Но» говорят в конюшне. Три, два, один…
Загорается красная лампа. Кровь отливает от лица.
— Мы снова с вами, — бархатно начинает Арсений, сияя, словно новая десятирублевка. — И сегодня мы говорим о…
Раз. Антон, превозмогая накатившую дурноту, кладет руку на предплечье Арсения.
— Арсений, подожди, — перебивает он. Под тканью пиджака напрягаются мышцы соведущего. — Тут важная срочная новость. — Грим рискует отойти вместе с потом, который вот-вот грозится выступить из пор. Судорожно поискать с распечатках под носом. — Трассу «Дон» в сторону юга в Воронежской области сковала мертвая пробка. Затор растянулся почти на шесть километров…
Арсений косится на него с веселым интересом. Он подается навстречу, словно подставляясь под прикосновение.
Два. Передача сценария. Антон специально передвигает листы подальше: у Арсения выбор либо изящно приподняться на стуле, либо распластаться по столу.
И ожидаемо, что этот гусь выбирает. Антон едва успевает опустить руку на освободившееся сиденье, чтобы потом несколько раз неуклюже двинуть ладонью под ожидаемо севшим соведущим.
— Ой! — Антон через силу улыбается, вытаскивая конечность из опасной зоны.
Уголок губ Арсения дергается вверх. Быстро же он принимает правила игры.
Эфир продолжается. Пока Антон касается Арсения — плеча (три), локтя (четыре), запястья, якобы показывая время (пять), — тот нарочито жестикулирует, провоцируя, открываясь. Одна большая эрогенная зона.
Все в курсе. Все считают. Слава возится с камерой, но успевает показать Антону пять пальцев одной руки, многозначительно уронив кисть другой. Им пяти мало? Антон сверлит взглядом таймер на ближайшем мониторе и смахивает несуществующую пылинку с плеча Арсения. Шесть.
— Мой Антон… Мой соведущий Антон сегодня такой заботливый, — в перерыве между новостными репликами замечает в камеру довольный Арсений. — Не могу не воспользоваться случаем и не попросить поправить мне воротник.
Антон, набравшись смелости, поправляет назло петличку Арсения, занимая затем исходное положение перед объективом. Семь.
— Ты меня смущаешь перед телезрителями, — голос Арсения падает на октаву. — Они подумают, что мы с тобой не просто коллеги.
В аппаратной, наверное, ржут конями. Ладони Антона потеют. Новости о строительстве велодорожки из его уст звучат с такой интонацией, словно он с минуты на минуту готов сорваться к бригаде, чтобы лично поторопить рабочий процесс. Бежать бы из этой студии.
Восемь. Коснуться колена под столом (Стас наверняка смонтажит движение руки зумом, он тоже в доле).
Девять. Антон подается вперед, опираясь на спинку соседнего стула, поочередно кладет ладонь на каждую грудь Арсения.
Остается одно. Последнее.
До конца эфира — минута. Прощалка.
Арсений заканчивает фразу про погоду.
Антон вдыхает. Выдыхает. И, повинуясь какому-то безумному импульсу, кладет ладонь прямо поверх ладони Арсения, лежащей на столе. Удивительно, что накрыть ее своими пальцами удается полностью.
Впервые за эфир и, пожалуй, за всю устойчивую карьеру Арсений сбивается с ритма. Он смотрит на их сцепленные руки, потом — в глаза Антона. Зрачки расширены так, что почти не остается видимой радужки. Под ладонью Антона загнанно бьется жилка на запястье Арсения.
Он… нервничает?
— Это были новости на «Губерния ТВ», — заканчивает Антон, не убирая руки, пришпиливая Арсения к столу. — До встречи.
Стас дает затемнение. Лампочка гаснет. И еще секунды три в полной темноте студии.
— Десять из десяти! — радостно объявляют в «ухе».
— Молодец, — шепчет Арсений. — Возьми с полки пирожок.
Он резко выдергивает руку, вскакивает со стула, едва не опрокинув его, и быстрым шагом направляется к выходу, даже не сняв петличку, провоцируя треск в динамиках. Затем загорается свет. Антон впечатывается в стол с еле слышным стоном.
***
В туалете для посетителей не работает датчик дыма и в двух кабинках из пяти — функционирующая вентиляция. На провонявшей едким освежителем воздуха кафельной плитке некогда белая решетка яркой кляксой желтеет от никотина. Антон быстро курит, сидя на крышке унитаза, застеленной серой и жесткой туалетной бумагой. Прокрутить события эфира в голове еще раз. Раковина. Антон плещет водой в лицо, прямо поверх тонального крема. Становится легче. Глаза жжет. В зеркале отражается утопленник в приличном костюме. Из дальней кабинки доносится звук. Антон выключает воду. Капли звонко бьются о фаянс раковины. Кап. Кап. Кап. А из кабинки: вдох, выдох, вдох, выдох. Трение ткани о ткань. Скрип сиденья унитаза, глухой удар чем-то мягким о перегородку — головой или плечом. — Бо-же… — тихий стон. У Антона сохнет под языком. Этот голос он узнает из тысячи, в любых вариациях. В голове мелькает шальная мысль: ему плохо? Сердце? Тот самый стресс, который тот прячет за улыбками? Нужно позвать помощь. Нужно выбить дверь. Ноги врастают в кафель. Антон стоит и слушает. Не то чтобы невольно… Просто чтобы удостовериться, что это не сердечный приступ. Кровь приливает к лицу. Кому Антон врет? Картинка уже в голове, готовая: те пальцы, что завязывают ему галстук, лихорадочно движутся на… Еще один удар о стенку. И стон. Спустя вечность — или минуту. Звуки стихают. Раздается дрожащий выдох. Шуршание одежды. Звякает пряжка ремня. Щелчок замка. Антон почти бежит к сушилке для рук, делая вид, что очень занят своим пиджаком. Дверь кабинки открывается. Выходит Арсений. Антон видит его в зеркале. Волосы липнут к влажному лбу. Губы ярко-красные. Рубашка выбивается из брюк с одной стороны. Галстук ослаблен и свернут набок. Будто рок-звезда после концерта. Он замечает Антона. — Ты… Арсений подходит к соседней раковине. Движения, как у пьяного. Включает воду и подставляет руки под струю. — В студии было жарко, да? — лепечет Антон. Арсений наклоняется, плеская воду себе на лицо, на шею, за шиворот. Вода течет по подбородку, капает на дорогую ткань рубашки. — Арс… — Антон сам не знает, зачем зовет его. Арсений поворачивается к нему. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — шепчет он, шагая к Антону. Капли сбегают по лицу, он слишком близко… — Это было желание. Я проиграл спор. — Антон пятится к стене. — В этом и дело, — совершенно спокойно говорит Арсений. Его большой палец съезжает по скуле Антона. Только моргнуть — Арсений выдергивает бумажное полотенце, вытирает лицо одним резким движением, комкает бумагу, швыряет ее в урну (попадает, конечно же) и выходит из туалета. На мгновение слышен шум коридора. Антону резко плохеет. Игла в кукле вуду проворачивается прямо в сердце.***
Бессонница выталкивает из постели затемно. Жизнь без Иры все же другая. Антон не скучает, скорее, просто привык к ней. Послонявшись по дому, он едва дожидается времени, когда можно выдвинуться на работу, хотя бы на час раньше. И уведомлений без Иры становится в разы меньше. Телефон подает признаки жизни, когда в рабочий чат Паша скидывает фотографию. На ней стоит боком к неизвестному наблюдателю Арсений, занятый обсуждением чего-то серьезного со Стасом. На заднем плане угадывается нехитрое убранство аппаратной, но, кажется, такого раннего призыва в это помещение Арсений не ожидал, потому что… Синие форменные брюки совершенно не такого фасона, как черные джинсы, оттеняющие теперь белую кожу выглядывающих из дизайнерских дырок коленок. Бог ты мой… Если и существуют мужчины, которым идут обтягивающие джинсы, то Арсений определенно принадлежит к их числу. А футболка с дурацкой надписью «Уберите рыбу» Антона почему-то не злит вовсе. По крайней мере, сейчас, когда можно разглядывать соведущего без страха натолкнуться на проницательный взгляд этого гуся. Следующее сообщение от Паши прерывает пожирающее гетеросексуальность созерцание: «Какая жопа пропадает!» Коллеги насыпают в чат смеющиеся смайлики и мемы из местных пабликов, наиболее подходящие к случаю. И еще: «Шаст, я к тебе обращаюсь!» Союз юмористов уже бросается строчить ответ, когда Антон кладет телефон в карман. В груди ноет глухая к его внутренним крикам пустота. В телецентре тихо. Выходит, Арсений тоже здесь. Интересно, ему также неуютно дома или вызывают для повышения зарплаты, перевода на должность начальника или еще чего лучше? Антон, морщась, поднимается на этаж. Свет в коридоре горит в режиме экономии — через одну лампу. Антон заворачивает за угол, направляясь к гримерке (позалипает в телефоне до появления Марины), и резко тормозит. В конце коридора, у автомата с газировкой, стоят двое. Один силуэт высокий, изящный, в злополучных джинсах. Арсений стоит, прислонившись спиной к автомату. Второй силуэт женский, и кажется, Антон давно, но видел его без одежды. Ира. Антон отшатывается за угол. Ира ведет вечерний блок погоды, что же… — …пожалуйста, Арс, ну не будь ты таким снобом, — голос Иры звучит жалобно. С Антоном она никогда так не говорила. — Мы это обсуждали. Нет. Антон выглядывает осторожно, одним глазом. В последнее время все чаще чувствует себя вуайеристом, и это так себе новая привычка. Не похоже на «бегать по утрам», «есть три раза в день», «разбираться в своих эмоциях». Ира делает шаг к Арсению. Ее руки ложатся ему на грудь. Тем же движением, которым она в первый раз взялась за Антона, и после этого они поехали с корпоратива к нему. — Почему нет? — шепчет она, поднимаясь на носочки. — Я же вижу, как ты смотришь. Ира тянется к нему. Губы к губам. Антон жмурится. Кукла вуду сейчас хлопает в ладоши своими тряпичными ручками. Раздается шорох ткани и резкий выдох. Антон открывает глаза. Арсений держит Иру за запястья, мягко, но решительно отодвинув от себя. — Прекрати, — в глаза и строго сверху вниз. — Ты унижаешься, и это тебе не идет. Ты классная девчонка. — Но почему? У меня никого нет. У тебя никого нет. Все знают, ты один! Арсений грустно усмехается. — То, что я сплю один, не значит, что у меня никого нет. Сердце занято. Давно и, похоже, безнадежно. Мне нужно время, чтобы отпустить и двигаться дальше. Так что прости. Сожалею, что вы с Антоном расстались. Он отпускает ее руки. Ира стоит, хватая ртом воздух, потом разворачивается и, закрыв лицо руками, бежит прочь, цокая каблуками по коридору. Она бежит мимо укрытия Антона, на удивление, не заметив его в тени. Ее духи — дежавю. Ими до сих пор пахнет подушка рядом с Антоном. Арсений что-то покупает себе в автомате. Банка выкатывается из ячейки с грохотом. — Выходи, Штирлиц, — говорит Арсений, не оборачиваясь. — Я видел твое отражение в стекле пожарного гидранта. Идиот. Антон выходит из-за угла. — Давно стоишь? — спрашивает Арсений, вскрывая банку. Пшик. В реальности джинсы на его ногах выглядят еще лучше, как гребаная катастрофа. — Достаточно. — Антон смотрит в пол. Слышно, как Арсений поворачивается к нему. Делает глоток. — Ну и? Будешь бить морду? Благодарить за стойкость? Задавать вопросы? — Зачем? — другого в голову не приходит. — Что «зачем»? Зачем не переспал с твоей бывшей? — Арсений пожимает плечами. — У меня свои тараканы в голове, как я сказал. Он салютует банкой Антону и идет прочь, в сторону гримерки. — Сердце правда занято? — кричит ему в спину Антон. Это вырывается само. Арсений останавливается. О чем-то думает, потом устало поводит плечом. — Слишком много вопросов. Пойдем, завяжу тебе галстук.***
В студии появляется Арсений. Антон, отведя клейкий взгляд от чужих ног, которые так хорошо смотрелись в джинсах с рваными коленками, нарочито бодро читает вслух: — Российский лидер Владимир Пулин поздравил по телефону нового президента Монголии Ухна… О-о, господи. Это что такое? Ухнаагийн Хукэр… Как это читать-то? — Антон смотрит на листы бумаги так, словно может подцепить от них заразную болезнь. — Ухнаагинй Хурэслуха? Унхаагийн Хурэлсуха? — Антон негромко смеется, перемещая пальцы к уголкам глаз. — О господи, дайте мне сил! Арс, сможешь это прочитать? Арсений подчеркнуто холоден. Никаких касаний, кроме строго функциональных галстучных. Никаких двусмысленных шуток. Это должно быть лучше, чем если бы он снова душил Антона галстуком. Должно быть. На утреннем прайм-тайме Антон несколько раз ускоряет темп речи, пока Стас не цыкает на него через «ухо». К дню добавляется страшнейший ливень, и руководство решает, что это хороший повод всех задержать. Сведение звука для завтрашнего спецвыпуска, перепалка с выпускающим, бесконечные правки текстов. Антон едва выбирается. Нужно кое-что уладить, иначе он не уснет. Ира чинно восседает на диване, поедая батончик, упаковка которого пестрит характерными «без сахара», «без глютена», «без калорий» и прочими уловками производителя. — Ир. Молчание. — Сделай хотя бы вид, что слушаешь. Кажется, все точно кончено, и Ире проще пережить их расставание игнором. — Прости. Я вел себя как дурак. И мне жаль, что у нас не получилось друг друга полюбить. Ира поднимает взгляд, который не выражает ничего. Появившийся администратор отчитывает ее за слишком синий брючный костюм, который глупая камера может распознать как хромакей. Финал этой маленькой перепалки остается для Антона неизвестным. Хорошо, он пойдет домой. Теперь там не нужно говорить ложь; можно молчать правду. Только… Из динамиков телефона Иры несутся подозрительно знакомые голоса. От догадки едва не сводит челюсть. Официальный аккаунт телеканала на YouTube. Последнее загруженное видео — пятнадцать минут назад. Хочется шмякнуть смартфон (все равно чей, но Ире приключений достаточно) об пол. Антон направляется на поиски Славы, который по совместительству ведет их неофициальные социальные сети. Тот, ожидаемо, копошится в полумраке студии. — Зачем ты это выложил? — Антон сует ему под нос собственный гаджет с живописным кадром: Антон хватает Арсения за грудь. — Починил камеру. И принтер в редакции. Больше не нужно печатать сценарии и сидеть с Арсением в обнимку. Рад? — отвлеченно поворачивается к нему Слава. — Ну это же было на спор! — гнет свою линию Антон. — Я сообщил об этом зрителям в заголовке видео, — изволит ответить на четко выставленную претензию Слава. — Ага, написал как название гей-порнухи! — А ты разбираешься, — хмыкает Слава, возвращаясь к работе с камерой. Антон открывает рот и тут же захлопывает его. Пауза для правдивого отрицания получается слишком продолжительной. — Рад. Редакторов тоже хорошо бы починить. — Все вопросы и предложения к Паше! Когда утренних мучеников наконец отпускают, асфальт исчезает под черной бурлящей водой. Небо рушится осколками. Антон стоит под козырьком, кутаясь в куртку. Зонта у него, конечно же, нет. Рядом пищит сигнализация. Огромный черный внедорожник Арсения мигает фарами. Его хозяин выходит из вертушки, раскрывая над головой стильный черный зонт-трость. Смотрит на стену дождя, потом на Антона, который жмется к колонне. — Подбросить? — спрашивает буднично. Ключи звенят в его пальцах. Гордость иррациональна, но это единственное, что у Антона остается. — Нет. Я пройдусь. Мне тут недалеко. — Не тупи. — Арсений хмурится. — Снаружи потоп. Ты в своих ботинках дойдешь до первой пневмонии. Пошли. — Я сказал — нет! — огрызается Антон. — Мне нужно проветриться. Спасибо за заботу, Арс, но я как-нибудь сам, без твоей помощи. Он шагает с крыльца прямо в дождь. Вода моментально пробивает куртку, рубашку, добирается до кожи. Арсений ничего не отвечает. Хлопает дверь машины. Антон идет вдоль проспекта, проклиная все на свете. Ветер рвет одежду. Дождь заливает глаза. Ботинки мгновенно набирают воды и хлюпают с каждым шагом. Приходится перемещаться по обочине, потому что тротуар превращается в реку. Шум мотора сзади. Свет фар. Только не оборачиваться. Плыть гордо. Как… как капитан тонущего корабля. Мимо проносится маршрутка. Водитель, явно всюду и всегда опаздывающий, даже не притормаживает перед огромной лужей — смесью воды, глины, бензина и городского говна. Волна поднимается эпическая. Второй девятый, или просто девятый вал, только из грязи. Жидкая вонючая жижа зацепляет лицо, попадает в рот, заливает куртку и брюки. Антон задыхается, останавливается, чтобы вытереть глаза рукавом. В детстве Антон мечтал стать, как и все мальчишки, человеком-пауком. Теперь он человек-грязь. Кукла вуду может навредить. Аглая права. — С-сука… — скулит Антон. Ниже падать всегда есть куда, но дальше уже не хочется. Рядом, мягко шурша шинами по воде, тормозит черный внедорожник. Стекло ползет вниз. Из сухого и теплого нутра машины на Антона смотрит Арсений. В салоне играет Prodigy. Свет приборной панели кажется сиянием из рая. — Ну что, наплавался? — спрашивает Арсений без тени насмешки. — Или подождем КамАЗ для полноты картины? Антон сплевывает песок. С волос стекает черным. Он хочет послать Арсения. Хочет разрыдаться. Хочет умереть. Но вместо этого кивает. Сломанная кукла. — Садись, — едва слышно выдыхает Арсений. — И не вздумай извиняться за сиденья. Химчистка все стерпит. А вот ты — нет. Дверь открывается. Антон забирается на бежевую кожу, мгновенно пачкая ее, но Арсений невозмутим. Он протягивает пострадавшему пачку салфеток и молча включает печку на максимум. — Поехали ко мне, — говорит Арсений, выруливая на дорогу. — У тебя горячей воды нет, помнишь, сегодня список аварийных работ зачитывали? А отмываться тебе придется долго. — Почему ты… — Зубы стучат, не давая членораздельно и достойно говорить. Хотя о каком достоинстве речь? — Заткнись и грейся, — перебивает Арсений, глядя на дорогу. Машина скользит сквозь дождь. А Антон поверить не может, к кому сейчас едет домой.***
Квартира Арсения оказывается именно такой, какой ее представляет Антон в своих самых циничных фантазиях, и одновременно совершенно другой. Это «пентхаус» местного разлива — последний этаж новостройки с претензией на элитность, возвышающейся на окраине города как средний стеклянный палец. Стены цвета мокрого бетона, диван, на который можно посадить вертолет, и ни одной личной фотографии. Только огромные окна во всю стену, за которыми плачет город, размазывая огни в цветные пятна. Есть вопросы. Антон сомневается, что они с соведущим получают одну зарплату. — Ванная прямо по коридору, — говорит Арсений, бросая ключи на тумбу. — Там есть полотенца. Гель на полке. Одежду брось в корзину, я сам разберусь. Антон кивает, стараясь не капать грязью на паркет, который стоит, вероятно, как его почка. Он закрывается в ванной. И едва не пугается. Здесь зеркало занимает половину стены. Из него на Антона смотрит чучело. Лицо — маска из серой глины, волосы — сосульки, глаза — два воспаленных красных пятна. Зомби-апокалипсис, день первый. Обладатель куклы вуду развлекается по полной. Антон стягивает с себя одежду и шагает в душевую кабину. Это даже не душ, а целый спа-отсек с кучей форсунок. Он включает воду на максимум. Кипяток по плечам. Антон не убавляет температуру. Нужно выжечь из себя этот холод. Тереть ногтями до красноты, до боли (мочалку взять не решается), пока грязь стекает с тела темными ручьями, закручиваясь в воронку слива. Смывать себя прежнего — уставшего, злого, не понимающего, что делать со своей жизнью. Антон тянется к полке. Там стоит ряд флаконов, выстроенных по росту. Под руку попадается именно черный перец и сандал, запах Арсения. И намыливаться этим гелем странно, почти извращенно. Будто Антон надевает на себя вторую кожу, и это кожа Арсения, и кукла вуду теперь не работает, а Вселенная видит в нем лишь удачливого красавчика. В ванной стоит густой пар. И из мягкого расплывчатого воздуха выходит Арсений. Ожившее эротическое видение, не иначе. Смывший последнюю пену Антон вздрагивает, инстинктивно прикрывая причинное место руками. — Что случилось? — Проверяю, все ли в порядке, — низким голосом сообщает Арсений, стараясь поизящнее провести рукой по стенке душевой кабины. Не получается. Удивительно. — По-твоему, я с базовыми вещами не справляюсь? — вскидывается Антон. — Допускаю такую вероятность. — Арсений облизывает губы. — Как, например, с личной жизнью. С сексуальной ее частью точно. — Тебе Ира рассказала?! — Нет, это очевидно. — Арсений окидывает долгим взглядом, и он, кажется, прогревает ванную еще на несколько градусов. — Ты на работе весь такой зажатый, недовольный… Злиться голым как-то не солидно. Антон встает к Арсению спиной, но поворачивает голову, чтобы смотреть в глаза. — Это какой-то новый уровень наглости! — он отплевывается от воды, чувствуя мокрые локоны, упавшие на лоб и виски. — И новый уровень жалости! Я прекрасно понимаю: когда ты мне помогаешь, тебе на самом деле плевать. Всем вам! Вы просто самоутверждаетесь за мой счет! Судя по голосу, Арсения то ли заводит, то ли веселит (или все сразу) обиженная моська Антона: — И как же я в данном случае могу самоутвердиться? — Не знаю… — Антон в расстроенных чувствах кивает на полотенце на чужих бедрах, которое держится там только за счет их великолепия. — Письками мериться пришел? — Тебе самому не смешно? — Арсений кладет руку прямо на полотенце, заправляет большой палец за махровую ткань. Он еще ближе, Антон не замечает, как. — То есть ты даже не допускаешь мысль, что меня привлекаешь ты? В голове всплывает случай в туалете. Не может такого быть. Возможно, подколы Арсения выходят на новый уровень, перерастают в откровенные издевательства — это куда вероятнее. Ведь Арсений… Арсений, вокруг которого вьются девушки… Но тем не менее, сейчас они двое в душе, почти (и не почти) обнажены. И на гея больше похож Антон, со своей эрекцией и желанием вжать идеального соведущего в стену. — Ой, не пизди! — Ну вот, теперь еще и с ориентацией разбираться. Но в своей квартире. Сейчас надо спровадить Арсения резко и категорично. — Вали. Я поверю, что ты гей, только если ты прямо сейчас встанешь на колени и отсосешь мне. — А ты думаешь, зачем я здесь? — Арсений рывком вытаскивает за плечо из-под воды и опускается вниз. У Антона был план, и он его придерживался. Руки ложатся на бедра Антона — ладони горячие, чуть дрожащие. Воздух холодит мокрую кожу, и член дергается сам по себе — резко, почти болезненно. Арсений приподнимается, долго дышит, в сантиметре от кожи, прямо на красноту, еще не зажившую после злополучного крещения борщом. Антон сжимает зубы — в запасы его запала по капле просачивается возбуждение. Потом язык. Один длинный, очень медленный проход, от самых яиц вверх, по всей длине, с легким нажимом. Арсений останавливается на уздечке, кончиком языка давит, чертит маленькими кругами. Антон цепляется за полку, потом, оценив ее устойчивость, — за шероховатые швы стены. Мышцы живота напрягаются до дрожи. Арсений поднимает взгляд — глаза полуприкрытые, зрачки огромные. — Ну-ну. Лучше прислонись полностью — тебе будет непросто, — шепчет он. Большой палец проходится по головке, собирая прозрачную каплю. Арсений подносит его к своим губам и слизывает, показывая язык. Антон понимающе отшатывается к стене, вероятно, выражение его лица нелепо — Арсений легко смеется, передвинувшись на коленях за ним. Потом обхватывает головку губами: язык давит на отверстие, потом проходится по всей окружности. Его густая слюна стекает по стволу длинными нитями. — Поверил, — выговаривает Антон сквозь зубы. Пальцы аккуратно ложатся на голову Арсения, теребят волосы, то ли подтягивая ближе, то ли отодвигая. Тот застывает на мгновение, считывая противоречивые сигналы. И что-то во взгляде Антона подталкивает его ко вполне определенному решению. — Угу, — и берет глубже. Сантиметр за сантиметром. Когда головка упирается в глотку, он сглатывает — мышцы сжимаются вокруг, сдавливая, массируя. Вибрация от тихого стона проходит по всей длине. Арсений не ускоряется, каждый раз, когда берет до упора, замирает на секунду — дает Антону ощутить, как горло пульсирует, как слюна стекает по яйцам, как все становится горячим, напитанным кровью. Рука у основания сжимает, дрочит в такт, пальцы скользят по коже, иногда касаясь яиц, слегка надавливая, перекатывая их в ладони. Вторая рука скидывает полотенце, берется за член, просто держит — Антон опускает было взгляд, чтобы оценить Арсения со всех сторон, но его тут же возвращают к невыносимым ощущениям. Голова впервые за много недель пустая. Антон чувствует все сразу. Тело напрягается — бедра дрожат, пресс втягивается, дыхание становится коротким, рваным. — Арс!.. Как же его имя подходит для стонов. Арсений замедляется до предела. Язык давит на нижнюю сторону, губы сжимаются сильнее, горло сглатывает снова и снова. Хорошо, хорошо. Либо Арсений гей, либо он за несколько минут, пока Антон мылился в душе, сдал на высший балл углубленный курс по минету. Антон кончает, и это почти больно. Арсений не отстраняется и глотает с тихим, довольным стоном, выжимая последние капли. Язык нежно проходится по головке, пока член не обмякает во рту. Потом Арсений отстраняется. Губы припухли, как тогда, в туалете, с мокрого подбородка тянется тонкая нить слюны и спермы. Арсений облизывается. Он встает, подбирая полотенце — грациозно, несмотря на дрожь в коленях. Антон все еще жмется к стене. Арсений выключает воду и, с неожиданной застенчивостью взглянув на него, выбирается из душевой кабинки. Оставшись один, Антон вытирается огромным пушистым полотенцем. Рядом с полотенцем за время его отсутствия появляется стопка ткани. Здесь оказываются просторные домашние штаны и футболка с растянутым воротом и едва заметным принтом какой-то рок-группы. Домашняя одежда Арсения выглядит как домашняя одежда?! Антон одевается. Футболка ему велика в плечах, и от этого он чувствует себя странно защищенным. Арсений ждет на кухне. Он тоже переодевается — в тренировочные штаны и простую белую майку. Без пиджака, без укладки, босиком. С заволнившимися после душа волосами. Он выглядит моложе и ближе, что ли ,— не заслуга ли это секса в душе? Итак, да. У них был секс. На столе стоят две кружки с чаем. Пахнет мятой и коньяком. — Живой? — спрашивает Арсений, глядя на город в окно. — Относительно. — Антон подходит к столу и обхватывает ладонями горячую кружку. — Спасибо. За то, что э-э-э-э… подобрал. Арсений оборачивается. — Не за что. Я же не мог позволить ведущему новостей утонуть в луже. Рейтинги упадут. Снова шутки. Снова броня. — Арс, хватит, — тихо говорит Антон. — Мы не в эфире. Камеры выключены. Арсений молчит. Он долго изучает Антона, лицо, наверняка непривычное для него в домашней обстановке. Потом делает несколько шагов вперед. — Хватит — чего? — спрашивает почти шепотом. — Хватит играть, — Антон смотрит прямо в эти невозможные глаза. — В коридоре с Ирой ты сказал, что сердце занято. Кем? Арсений подходит вплотную. — Ты слишком много слушаешь. И слишком мало видишь. — Так покажи мне, — злится Антон. — Объясни. Что происходит? Почему ты то спасаешь меня, то пытаешься задушить моим же галстуком? Почему мне кажется, что ты меня ненавидишь, а через минуту — что ты хочешь меня… — …убить? — заканчивает Арсений. — Нет. Это законченное предложение. Виснет пауза. Арсений поднимает руку и, давая Антону время отстраниться, касается мокрых кудряшек у лба, зачесывает прядь назад. — Ты идиот, Шаст, — шепчет он с нежностью. — Думаешь, это ненависть? Я два года смотрю, как ты убиваешься. Как тащишь на себе весь этот канал. Как из дома приходишь с потухшими глазами, потому что дома у тебя нигде нет. Я злюсь не на тебя. Я злюсь за тебя. Кружка в руках Антона дрожит, чай плескается на пальцы, но боли нет. — На меня заказали куклу вуду, — вдруг говорит Антон. Слова вырываются сами. Рука Арсения на виске Антона напрягается. — Что? — Бред, я знаю. Какая-то колдунья недавно написала. Думал, это спам. Но в эти дни, с галстуком, с грязью, я почти поверил. Арсений убирает руку. Где-то это нечитаемое выражение лица Антон уже видел. — Пойдем в спальню. Что же, откровенность порой возбуждает покруче ужина при свечах, но все-таки… — Мы же только… — Антон ставит кружку на стол. Арсений уже быстрым шагом выходит из кухни. Коридор. Приоткрытая дверь в спальню. Оттуда льется мягкий свет ночника. С порога видно, как Арсений стоит у кровати, спиной к двери. Он что-то вытаскивает из-под подушки. За окном гремит гром. — Я здесь, — говорит Антон, останавливаясь за спиной Арсения. — Помнишь, еще в универе нам вбивали в голову, что люди охотнее верят в ложь, потому что правда зачастую куда больше на нее похожа? — Арсений разжимает руки. Это кукла, лоскутки сшиты вручную грубыми стежками. Антон узнает материал — старая синяя рубашка Арсения, которую тот порвал год назад на съемках. У куклы большие, немного оттопыренные уши, вырезанные из фетра. На кончике носа — родинка. На ногах — игрушечные ботинки, разрисованные маркером. А на шее повязан крошечный галстук, точная копия того, с которым мучается Антон. И кукла не истыкана иголками. Она… затискана? Словно ее прижимают к себе каждую ночь. Ткань на груди куклы вытерта до дыр. Антон поворачивает к себе Арсения и удивляется, с какой легкостью ему это удается. У того полыхают алым уши и на лице застывает такое глубокое чувство стыда, что смешно. Он отступает, упершись икрами в край кровати. — Дай сюда. — Нет. Так смотри. — Арсений. — Я показал, чтобы ты не чувствовал себя сумасшедшим. А вот я больной. Сплю с тряпкой. Завтра можешь рассказать всем, поржете с Пашей. Антон перехватывает запястье Арсения. Мягко разжимает его пальцы. Арсений отворачивает лицо к стене, словно ожидая удара. Кукла в руках Антона. Тяжеленькая — видимо, внутри крупа или специальные гранулы. Глаз-пуговица один, висит на честном слове. На месте сердца красной ниткой вышит крестик. — Знаю, куклу вуду обычно берут, чтобы человека извести, тут Аглая не зря перебдела, — быстро говорит Арсений. — Но я хочу тебя… Тоже законченное предложение. — Сдавленный смешок. — И хочу тебя сохранить. Хотя бы так. Арсений опускается на край кровати, опустив лицо. Его плечи поднимаются особенно беззащитно. — У меня бессонница, — глухо говорит он. — Я не сплю без таблеток уже год. А с ней… — Арсений кивает на тряпичного уродца в руках Антона. — …точнее, с ним я засыпаю. Я обнимаю его, и мне кажется, что ты здесь. И не смотришь на меня как на врага народа. Возможно, ощущение, что жизнь на Антона села своей необъятной задницей, — всего лишь отчаяние Арсения, который каждую ночь сжимает суррогат соведущего в объятиях так, что у того трещат швы. — Ты меня чуть не задушил. — Антон присаживается рядом. — Я хотел тебя поцеловать, — говорит Арсений, поднимая голову. — Я держал тебя за галстук и думал: если я сейчас это сделаю, ты меня ударишь. Или уволишься. Сублимация по Фрейду. — А в туалете? — Антон кладет куклу на колени Арсения, оставляя свою ладонь на одном из них. — Ты… Арсений снова краснеет до кончиков ушей. — Молчи. — Ты представлял меня? — Шаст! — Ты представлял меня, Арс? Как мы… — голос Антона сбивается. Арсений резко встает, сбросив куклу на пол. Он подходит к окну и упирается лбом в стекло. За окном бушует ливень, потихоньку смывая город в Воронежское водохранилище. — Да. Я представлял тебя, как и каждый раз. Аглая — шарлатанка, но в одном она права: волю можно подавить с помощью куклы. Мою волю. Я пытаюсь забыть, переключиться… Но пока не выходит. Я тоже не знаю, что делать со своей жизнью, Шаст. Кажется, у нас с тобой кризис среднего возраста. Я, вот, магией увлекся. А ты? Антон поднимает куклу с пола. Отряхивает ее. Поправляет крошечный галстук. Потом подходит к Арсению и разворачивает его к себе за плечо. — Аглая — плохой мастер. — Что? — Кукла так себе. Пропорции не те. Руки слишком длинные. И нос кривой. Я красивее. Арсений моргает, недоверчиво жмурится. — Ты не уходишь? — У меня, как ты сказал, нет дома, — усмехается Антон, хотя сердце колотится где-то в горле. Он шагает вперед, сокращая то последнее расстояние, которое отделяет их от катастрофы. Рука ложится Арсению на затылок. — И если ты еще раз сожмешь эту тряпку, пока я лежу рядом живой… Я тебя сам галстуком задушу. Арсений судорожно выдыхает. Его пальцы, метнувшись к талии Антона, жадно впиваются в кожу. Где-то через полчаса, в течение которого они валяются на кровати, целуются и говорят, и снова целуются, Арсений вдруг смеется. — Знаешь, кто такая Аглая? Антон неохотно отрывается от шеи Арсения, но продолжает перебирать его волосы. Кажется, он целовал его всю жизнь. — Плевать, — и зарывается носом под майку. — Нет, погоди. Спроси, кто. — Ну, кто? — Наша уборщица, тетя Глаша. Она заметила, как я тоскливо сижу в гримерке по утрам, ожидая тебя, и предложила услуги приворота. До куклы мы договорились спустя неделю моего влюбленного нытья. Антон, стягивающий майку Арсения, утыкается лбом в его плечо и хохочет. Чертова магия. — Хороший она продажник. — Угу, выпрошу ей премию. За сводничество, — Арсений сам стягивает майку и отшвыривает ее куда-то в сторону окна. Он нависает над Антоном, заслоняя собой весь дождь, свет и остальной мир. Одеяло комкается. А брошенная поверх него кукла с укором смотрит в потолок своим единственным глазом-пуговицей.
