Ах, эти чёрные глаза

Погожим августовским днём в одном южном городе в кафе на набережной спокойного моря за столиком рядом друг с другом сидели двое молодых студентов: один держал туристическую карту, второй тыкал пальцем то в одно место, то в другое. — Вот здесь театр. Сегодня и завтра там будет оперетта… — Саша, мы на юг приехали точно не по театрам ходить. — Ладно. Но будем иметь в виду. Вот тут музей есть археологический, вот тут зоологический. Можно будет от жары спастись, а ты жариться под солнцем не любишь. Да и я знаю, что подобные выставки тебе по нраву. Молодой человек с картой в руках стал морщить нос, раздумывая над предложением спутника. — Как ты сказал — будем иметь в виду. Тем более, гулять по городу надо больше, изучать улочки. Вдруг внезапно набредём на блошиный рынок или ещё какую скрытую жемчужину, о которой в гиде не написано. Но этим займёмся завтра. Сегодня надо исследовать окрестности: кафе весьма милое, надо запомнить. Только вот… — …только вот студенты не могут сильно шиковать, — вздохнул Александр. — Но есть и свои плюсы в льготах. В санатории кормят тоже неплохо, да? Что скажете, будущий доктор Даниил Данковский? — Еда в санаториях диетическая, приготовлена в основном на пару. Достаточно питательная, содержит необходимое количество витаминов и минералов и не даёт потолстеть. Я бы, конечно, добавил какие-нибудь специи, совсем немного, чтобы котлеты были больше похожи на котлеты, а не на ком бумаги, — Даниил свернул карту и положил в сумку. — Если честно, в столовой училища кормят лучше. — Потому что вы, мой дорогой юнкер Блок, потомственный военный с безупречной репутацией и… отличник, да? У вас стипендия большая, учитесь бесплатно. Военных всегда хорошо кормят. Александр фыркнул. — Не отличник. Но стараюсь. — Что же не даётся? — Даниил повернулся лицом к своему спутнику, облокотился на подлокотник, подпёр лицо рукой и стал сверлить того испытующим взглядом. — Языки. Немецкий худо-бедно, а вот французский… — Ну, я не думаю, что они тебе сильно пригодятся на поле боя.  — Папенька так же говорит — сам кое-как, худо-бедно с ними справился. Профессор просто махнул рукой и отпустил. Надеюсь, со мной так же будет. — Хорошо, что твои родители не давят на тебя. Мои вон, всё думали, что стезя моя будет схожа с твоей, даже прочили судьбу великого полководца. Отец настаивал, чтобы я в военные врачи пошёл, раз я отказался быть просто военным, уже даже с кем-то хотел договариваться, но… —... но вы оба упрямые. Яблонько от яблони упало не сильно далеко. Александр ткнул носом в мостик солнцезащитных очков Даниила, которые сползли вниз, открывая взору озорные, хитрые карие глаза, и двинул их вперёд. — Мы в теньке, Саш. — Мы сейчас уже уходим. Хотел же побродить? Вот и пойдём. — А вечером купаться? — Конечно.

***

Они наскребли денег со стипендий и решили махнуть на юг на неделю. Молодые, живые, яркие. Познакомились в ноябре на чьём-то дне рождения через общих знакомых: Даниил не очень хотел идти, так как именинник не был ему близким другом — так, приятель, но из вежливости заглянул, вручил скромный презент и занял местечко в углу, попивая потихоньку дешёвое вино (неплохое — уж лучше, чем портвейн за копейки, что делают из остаточного сырья. Голова от него наутро трещит даже если пил совсем чуть-чуть). Был, конечно, гипотетический шанс с кем-то познакомиться — если не с целью завести что-то романтическое, то хотя бы убить время с умным (или не сильно глупым) собеседником.  В восемь вечера, когда основная масса гостей уже была доведена до определённой кондиции, подоспела помощь — появились знакомые из Михайловского, будущие артиллеристы, да с новой порцией горячительных напитков. Дмитрий, именинник, всё хвастался, мол, “брат двоюродный мой большим человеком скоро станет, генералом, не меньше, будут в газетах печатать”. Привёл этот брат с собой пару однокашников: высоких, стройных, стоят по стойке смирно — хоть сейчас на парад. В перчатках, шинелях, блестящих от капелек дождя, каблуками стучат по паркету, чеканят. Строго у них там всё. Девушки из кампании, конечно же, сразу рванулись к юнкерам щебетать, знакомиться, глазки строить и улыбаться — уже явно в голове напридумывали, как выскочат замуж за военного. А что? Карьера построена, деньги есть, дом полная чаша, детишек мал мала меньше нарожают, нянек наймут. Хорошая, достойная жизнь для тех, кто жаждет подобного. Данковский потихоньку смотрел на новых гостей: один отделился от компании, подлетел к имениннику, давай его обнимать-целовать — ясно, родственник. Хохочут, бокалы похватали. Двое других, как горящие лампы, о которые сейчас бьются жадные мотыльки: один улыбается, говорит с девушками, второй молчит, держится строже, тоже старается выглядеть расслабленно. А нет — вон, запястье за спиной сжал, а второй рукой пальцами перебирает. Нервничает. Наверное, тоже за компанию притащили. Или сам решил прийти, только вот не очень общительный. Решил себя испытать и попробовать познакомиться с новыми людьми? Юнкер поворачивает взгляд, оглядывая залу: даже в полутёмном помещении видны его яркие голубые глаза; светотень играет на его профиле — кажется, что античная статуя ожила. Он всё смотрит по сторонам, изучает обстановку, скользит взглядом по местечку, где расположился Данковский, замирает. Буквально мгновение смотрит пристально, глаза в глаза, и снова вокруг по комнате. Еле заметно шевельнул плечом, опустил взгляд. От досады — уже занят тихий угол, не спрятаться. Зря пришёл. — Не любите шумных мероприятий? Перед взором возник бокал, наполненный светлым вином, тонкую ножку его держали тонкие пальцы. Взгляд пошёл дальше: белая манжета с простенькой серебристой запонкой, рукав чёрного пиджака, сам пиджак и вот его носитель смотрит, чуть склонив голову и мягко улыбаясь, держа во второй руке ещё один бокал для себя. — Благодарю, — юнкер принял бокал. — Не то, чтобы не люблю. Немного тяжело вливаться в новое общество. — Могу побыть вашим компаньоном сегодня, пока местные барышни не порвали вас на лоскуты. — А что, уже были прецеденты? Даниил поманил нового знакомого пальцем в сторону занятого ранее уголка, подставил рядом со своим стулом ещё один, пододвинул маленький приставной столик, чтобы освободить, при случае, руки от бокалов, которые со временем опустеют и будут мешаться. — Нет, но глаза у них загорелись — всё-таки, молодые военные всегда производят впечатление. — А чем вы занимаетесь..? — Даниил, — Данковский протянул руку — рукопожатие получилось уверенное, но мягче, чем ожидалось. — Александр. — Учусь в медицинском, в будущем хочу стать не просто врачом, а учёным. — И что же вы изучаете? — юнкер сделал глоток. — Феномен смерти. — Звучит… очень амбициозно. Расскажите подробнее. В комнате кто-то раскрутил ручку граммофона, и из его трубы разлилась скрипучая мелодия; кавалеры пригласили дам, пары шаркали по паркету обувью, кружились, улыбались друг другу. До ушей беседующих молодых мужчин, что, в отличие от других, сидели вдвоём и беседовали под пологом тени, донеслись слова припева, который отпечатался в памяти молодого юнкера Блока, глядящего в глаза собеседника:

Ах, эти чёрные глаза Меня пленили. Их позабыть нигде нельзя — Они горят передо мной.

Александр опёрся локтями о столешницу и подался вперёд, показывая, что ему и правда интересно послушать об изысканиях будущего учёного. Время летело быстро и незаметно, и двое так и сидели рядом, говоря на разные темы: Александр оказался хорошим слушателем, задавал много вопросов, а Данилу такой искренний интерес был приятнее самой сладкой лести. Гости начали расходиться, молодой юнкер предложил составить новому знакомому компанию, проводить по тёмным улочкам и, при случае, защитить от приставучих забулдыг или ещё кого-то более опасного. Они прогулялись по набережной, шли в свете фонарей, потом по улочкам, скользнули во двор-колодец и остановились у двери подъезда. Даниил жил в съёмной комнате у одинокой женщины, чьи дети давно выросли, а она сама работала всю жизнь швеёй в ателье. Ни она, ни её жилец не были людьми шумными: проснулся, позавтракал, “здравствуйте-доброе утро”, ушёл по делам, вернулся вечером, занялся своими делами, “добрый вечер-спокойной ночи” и спать. И так каждый день. В выходные женщина старалась занимать себя чем-то, чтобы не сидеть в четырёх стенах, поэтому почти вся квартира была предоставлена Даниилу, кроме, разве что, хозяйской спальни — она и не нужна, там ничего интересного, нужного, важного. Хозяйка не была против, если съёмщик приведёт одного-двух гостей, но только если они будут вести себя негромко и приберут за собой. Приводить, правда, было особо некого — собирались студенты-медики чаще всего в кафе. Но ситуация могла измениться. Молодые люди ещё несколько минут стояли на пороге дома, никак не желая завершать разговор, но понимая, что данный шаг необходимо сделать. Пожали руки, Даниил украдкой положил в карман шинели Александра маленькую записку, совершенно не скрываясь и улыбнувшись, а в записке был телефонный номер. Один вечерний звонок, второй, новая встреча, прогулка, ещё одна встреча в кафе, потом поход на праздничную ярмарку. Даниил решил рискнуть и пригласить своего уже друга отпраздновать вместе приход нового года, если подобное будет уместно: планов и надежд Данковский не строил и привык проводить праздники в одиночестве — лишний повод занять мозг полезной работой. И вот они сидят тихонько в пустой квартире — хозяйка уехала загород, к детям — едят мандарины, запивают шампанским, сидя на полу, смотря сквозь окно, как со стороны набережной поднимаются огненные цветы фейерверков. Тонкие пальцы касаются руки рядом, на мгновение — лишь намёк. Улыбка. Александр кашляет в кулак, и его щёки слегка краснеют. Они оба смеются и ложатся спать на том же полу, притащив подушки, одеяло и плед. Зима сменяется весной, оба усердно учатся, вновь встреча, билеты в театр на балкон, тёмный зал. Рука касается руки, смелее — тонкие пальцы обвивают пальцы спутника, пока никто не видит. Юнкер сглатывает, краем глаза посматривает на занятого лицезрением игры актёров на сцене Даниила, он улыбается уголками губ не потому, что шутка, разыгранная персонажами только что была смешная, а потому что чувствует внимание рядом. В антракте студенты тратятся на дорогущие бутерброды и одну чашку чая на двоих — стипендия стипендией, но ни одному из них не хочется ухнуть то, что тратится на три-четыре дня еды за раз. Данковский ловит на себе заинтересованный взгляд голубых глаз — Александр смотрит, в зрачках отражаются искорки света, отражённые кристаллами массивных люстр, а в ушах звучит песня:

Ах, эти чёрные глаза Меня погубят. Их позабыть нигде нельзя — Они горят передо мной.

Они снова гуляют по набережной в свете фонарей, снова ныряют в двор-колодец, заходят в подъезд. Александр извиняется — ему нужно идти, Даниил понимающе кивает. В подъезде сгорела одна из лампочек, и, стоя у двери, обоих молодых людей укрывает тьма. Даниил делает шажок вперёд, встаёт вплотную к Александру, чувствует кожей как тот дышит близко-близко, явно смотрит вниз, туда, где сейчас примерно расположено лицо спутника. Данковский приподнимается на мыски, движется интуитивно вперёд, и его губы касаются губ застывшего юнкера — не совсем точно, но Блок поворачивает голову навстречу поцелую, резко выдыхает через нос и руками крепко прижимает к себе Даниила, а тот касается кончиками пальцев в перчатках щёк Александра, ведёт вниз к челюсти, скользя по шее, заводя правую руку назад и касаясь колючих коротких волос затылка. Он тоже показывает характер, чуть сжимая пальцы, не отпуская, пока оба не опьянеют друг от друга, а потом молча прощаются, храня тепло, подаренное друг другом, до следующей встречи. Они целуются, прячась под одной из широких арок, ведущих в какой-то дворик, коих в городе сотни, и все на одно лицо — просто потому что захотелось, потому что порыв. Они целуются в выходные, сидя в комнате Данковского. Саша не умеет целоваться, но ему нравится чувствовать вкус губ Даниила, нравится прижимать его к себе, он с дрожью выдыхает, когда спутник его ведёт, учит, полностью беря на себя инициативу. Саша не против, а Даниил улыбается и тихонько хихикает, наблюдая украдкой, чувствуя, как молоденький юнкер старается “хватать” его губы своими, как водит руками по спине и талии.  Саша пытается ухаживать за предметом обожания в силу своих возможностей и фантазии: то приносит с собой красивую баночку с монпансье, хоть и не уверен, любит ли Даниил сладкое, то печенье, то чай развесной с какими-то добавками. Долго думает — стоит ли дарить цветы? Очень уж глаз зацепился за шарики хризантем. Решено — купил одну, самую красивую и крупную: в центре бордовая, а по краям лепесточки белые. По дороге в знакомый дворик думает — сразу подарить, не скрываясь, или же спрятать за спиной и сделать сюрприз? А понравится ли? Тьфу ты, зря купил, не понравится. Или нет? Всё идёт-идёт, думает, а ноги уже к квартире привели. Мнётся у двери. И всё-таки прячет цветок. Звонит в звонок, “привет-привет”, заходит. Даниил чувствует напряжение — у него каким-то необычайным образом работает то ли интуиция, то ли ещё какое-то чувство, но он всегда понимает смену настроения. А может Саша просто слишком открыт и очевиден. И вот стоит сейчас Данковский, смотрит так многозначительно, улыбается — разгадал человеческий ребус, что стоит перед ним. Юнкер Блок протягивает хризантему, пытается объясниться, мол, понравилась мне, о тебе подумал, но сомневался. А Даниил? А он в своей обыкновенной манере принял подарок, посмотрел на него… подошёл вплотную, приподнялся на мыски и чмокнул легонько в губы. “Мне нравится. Проходи в комнату, я сейчас вазу поищу, и к тебе. Нас уже чай заждался”. “Нравится”. Лаконично, для кого-то, может, слишком формально и пустовато, но это “нравится” в союзе с физическим контактом говорит красноречивее любых дифирамб и эпитетов. Саша выдыхает, разувается, идёт руки мыть и в комнату; чашку сразу в руку и осушил половину — перенервничал, но спохватился и поставил её обратно. Не то, чтобы чаю ещё не налили, но уж очень внимательный глаз у Данковского, очень уж он хорошо детали подмечает. Да уже подметил, так что… чёрт с ним, с чаем. Вазочка с цветком становится на комод, Данковский садится рядом, смотрит снова так пристально, но по-доброму. “Саша…” Целует сладко-сладко. Цветок, подарки, объятия, прикосновения, поцелуи, походы в театр, вечерние прогулки, разговоры, молоденький юнкер с голубыми глазами. Нравится.

***

Жар солнца начал сходить: на набережную выплыли туристы, кафе начали заполняться гостями приморского городка. Дамы и юные барышни, разодетые в светлые платья, расписанные цветами, в широких шляпах, дети, носящиеся друг за другом с воплями, кормящие чаек, голубей и воробьёв булками. Двое молодых студентов бродят по городу, рассматривают витрины магазинов, покупают местное вино — раз в отпуске, то можно себя чуть-чуть побаловать, верно? Будут пить его, как варвары, из горлышка, передавая бутылку друг другу - стаканы у них есть, и кружки есть, но так почему-то приятнее. Интимнее, ближе. День близится к концу, солнце добровольно “тонет” в море, идёт на дно, а со дна уже поднялась на небосвод холодная луна. Набережная освещается гирляндой фонарей, людей уже меньше — кто постарше уже давно спит, а молодёжь веселится, гуляет, смеётся, любит. Пара студентов совсем забыла о времени, в итоге потратив весь день на прогулку, перекусывая по пути местной выпечкой, засиживаясь в парке на скамейке и говоря о разном. — Мы так и не искупались, прошатались весь день. — А разве плохо? — Даниил вздёрнул бровь. — Да нет. Разочарование Александра бросилось в глаза, хоть он и не показывал вида. Мелочь же — искупаться можно и завтра, и послезавтра, и ещё несколько дней останется. Шальная мысль возникла в голове Данковского, и он подхватил Блока под руку. — Пойдём. — Куда? — Купаться. — Но… купальные костюмы. Даниил, давай забежим в номер, переоденемся. — Пойдём-пойдём, доверься мне. Почти бегом они спустились к морю, прошли по береговой линии подальше от основного пляжа, где и так никого не было. Даниил затянул Александра под небольшой пирс, бросил на песок сумку и стал стягивать с себя одежду. — Ты… чего? — Раздевайся, пойдём купаться. — Но… — Никаких “но”, юнкер Блок. Приказ раздеваться. До гола. Александр простоял столбом несколько секунд, но всё же последовал примеру Даниила. Свет не проникал под строение, и это было очень кстати, иначе засияли бы красные щёки будущего артиллериста ярче солнца. Одежду сложили в кучку, ориентируясь на ощупь и на шуршание, рука схватила руку, потащила к воде, мозг совсем отказался понимать происходящее. Они влетели в прохладную воду: Блок, чертыхаясь с непривычки, а Даниил, смеясь, плескаясь. Друг от друга они не отходили, чтобы не потеряться в темноте, пусть луна со звёздами и освещали их, играли искрами на глади моря и капельках воды в волосах, на коже. Александр чувствует прикосновение губ к щеке, руки, обвивающие его талию; он осекается, ведь они сейчас у всех на виду… были бы, если бы на небе висело солнце. Выдыхает и ерошит волосы Данковского. — Хулиган ты, Даниил, — шепчет тихонько на ухо и чувствует на коже спутника бегущие мурашки. А тот хохочет и снова тянет за собой, теперь на берег, под пирс. Пальцы Данковского скользят по предплечьям Блока то вверх, то вниз, прохладная влажная кожа касается такой же, дыхание каждого сплетается вместе, как и тела. Они обсыхают, греют друг друга, целуют солёные губы друг друга. Впервые без лишнего, без одежды, впервые чувствуя друг друга полностью. Александр чувствует, как Даниил животом трётся об его член, очень легко, но явно намекая. — Не здесь, — шепчет юнкер, и Даниил понимающе кивает. Они одеваются, выходят “в свет”, бредут потихоньку в сторону санатория, украдкой глядя друг на друга, понимая без слов, что ночь ещё не скоро закончится для них сном. В номере Даниил сразу же скинул с себя одежду, а Александр, снявший рубашку, еле успел отвернуться, покраснел: касаться кожи возлюбленного в темноте, чувствуя его — одно, а увидеть, наконец изучить глазами — другое. Слишком воспитанный. — Саша. Имя звучит совсем близко к уху, дыхание касается плеча, губы легкими шажками идут по нему в сторону шеи. Кожа солёная, горячая. Руки обхватывают сзади, ложатся на грудь, вздымающуюся от нервного вздоха. Саша поворачивается, глядит в ласковые глаза, на ещё влажные волосы, светлую кожу, чуть золотистую из-за света торшера, проходящего через оранжевый абажур как фильтр.  — Пойдём помоемся вдвоём, м? Эта дьяволинка в глазах, эта хитрая улыбка, эти пальцы, которые уже ловко и быстро расстегнули пуговицу и молнию на ширинке и спускают брюки и бельё Саши… Мытьём их время, проведённое в душе, было назвать не совсем правильно — стоя под потоком воды, как под водопадом, они еле-еле могли оторваться друг от друга. Саша хотел трогать, трогать, трогать, и чтобы трогали его, хотел отпустить себя, хотел отдавать и отдаваться; Даниил реагировал на его прикосновения шумными выдохами и тихими стонами, хихиканьем, шепча имя, подначивая, подсказывая. Саша не знает, что делать, Саша никогда не заходил так далеко: его сейчас рвёт на части сильное желание, и он боится потерять контроль и разорвать Даниила. Вслух он только раз обмолвился о своей неопытности, говоря в откровенном разговоре с Даниилом, что тот стал его первой взаимной любовью. Нравилась ему в далёком детстве подружка со двора, да то детство. Стыдно было до безобразия, будто он один сейчас такой, молодой мужчина двадцати одного года, не умеющий ничего. И сейчас ему и горячо, и плохо, он стонет протяжно, будто взывает к помощи, а помощь в виде цепких рук, тёмных глаз и сладких губ уже здесь, совсем-совсем близко, берёт контроль себе, стирает полотенцем воду, тянет за собой в комнату, к кровати. — Ложись. Саша ложится, не знает, куда деть руки: хочет прикрыть возбуждённую плоть, хочет положить прямо, по швам, скрестить на груди. Что делать? Ласковые пальцы гладят сжатый кулак, улыбка Даниила успокаивает. — Ты позволишь? Саша сглатывает и хочет уже кивнуть, но Даниил продолжает. — Не бойся. Совсем далеко мы не зайдём — нам нужно будет ещё поговорить о многом, просветить тебя. Сейчас же… — Даниил жадным взглядом осмотрел Сашу с головы до ног, осознавая, что этот красивый статный юнкер сейчас полностью принадлежит ему. С каждым мгновением, проведённым вместе, Саша становился взрослее, опытнее, и Даниилу было лестно и приятно быть учителем, пусть он сам не мог похвастаться большим опытом, — Сейчас мы будем с тобой знакомиться. Очень близко. Не бойся, Саша. Саша кивает; Данковский садится ему на бёдра, его возбуждённый член ложится точно на член Блока: Даниил медленно двигает бёдрами, трётся, изучает — забавно, они одного размера, только форма головки слегка различается. Даниил улыбается этому новому знанию, этой детали, гладит кончиками пальцев низ живота возлюбленного, движется вверх, чуть царапая ногтями кожу, и возвращается назад. — Готов? — Да, — Саша отвечает на выдохе, не в силах больше терпеть напряжение. Даниил облизывает внутреннюю сторону ладони, нанося как можно больше слюны, и обхватывает оба члена; он водит рукой, не торопясь, ощущая жар их обоих. Потихоньку его бёдра сами собой начинают двигаться, и теперь уже плоть трётся о плоть, а рука действует как помощник, держа их вместе. Саша смотрит на Даниила как под гипнозом, боится пошевелиться, дышит часто, с дрожью. Но вот он осмеливается положить руки на бёдра любовника, гладит их, ведёт выше к талии, по животу и назад — да, вот куда можно деть руки и не бояться, здесь, на бёдрах Даниила хорошо, удобно, горячо. Данковский наклоняет голову то на один бок, то через некоторое время на другой, его тело сейчас как вечный двигатель — не останавливается ни на мгновение; он жарко дышит, стонет через сжатые губы, прикрывая глаза, свободной рукой он тянется вперёд, вновь гладя Сашу по груди, плечам. Комната наполняется звуками громких резких выдохов, стонов, шёпота: каждый шепчет имя другого так ласково, как может. — Сашенька, милый… Хорошо? — Ах, я… Даниил… Руки Саши сжимаются на светлой коже бёдер Даниила — сигнал, ответ. Данковский становится настойчивее, ускоряет темп, помогает рукой. — Скоро, милый… Скоро, хороший. Свободная рука теперь ласкает влажные от предэякулята головки, такие чувствительные. — Ещё… прошу, — Саша удивился своему тону, своей мольбе — из него сейчас буквально вьют верёвки, он стал рабом наслаждения, рабом этих рук, этих губ и голоса, этих глаз, что поедают его слой за слоем, снимая кожу, мышцы, кости, раскладывая на атомы. — Ещё! — Саша взвыл, зажмурился и вжался спиной в матрас, почувствовал, как что-то капает на живот. Он быстро открыл глаза, боясь упустить интимное зрелище, которое впервые он сможет увидеть лишь раз: Даниил закусывает губу, его брови вздёрнуты, он стонет и быстро двигает рукой, надавливая на члены их обоих, помогая освободиться от семени, что растекается по животу Блока тонкими струйками, собирается в маленькое белое озерцо в пупке. — Хорошо? — Даниил улыбается. — Да, — еле слышно выпаливает Саша. — Не страшно? — Нет. — Хорошо.

***

Они лежат на одноместной кровати, плотно прижавшись друг к другу, почти мурлыкают, нежатся, милуются. Даниил поднимает взгляд, глядит в ярко-голубые глаза Александра, гладит его по щеке, легонько целует. А у Александра от вида тёмных хитрых глаз в ушах вновь звенит мелодия танго, под которую однажды они станцуют. А может, и не единожды:

Ах, эти чёpные глаза, Кто вас полюбит, Тот потеpяет навсегда И сердце, и покой.