Фатум

             Время близилось к трем, начало четвертого дня. Украина уже вернулся к дому и снова погрузился в работу: план был жестким — к утру он должен быть на месте, а значит, выезд предстоял глубокой ночью.       Одиночество в мертвом селе его не пугало. Напротив, в этой тишине он чувствовал себя в своей тарелке — просто делал то, что должно. Но не стоит думать, что он был бездушным механизмом. Совсем нет. Интернета здесь не было, зато под рукой был пауэрбанк и плейлист, в котором теснились более двух тысяч композиций. По правде говоря, телефон он ценил только за две вещи: связь и музыку.       Кстати, была у него еще одна черта — Украина бесподобно пел. Его голос обладал невероятным диапазоном: он с легкостью брал запредельные верхние тесситуры и уходил в глубокие, бархатные низы. В опере он не блистал — не было случая развивать академический вокал в условиях вечной оккупации, — но его народная манера была чем-то первобытным. Из его уст лились «колена» и сложные мелизмы, звонкие, как горные реки. Когда он переходил на открытый, «белый» звук, пуская голос в полную мощь, казалось, вибрировал сам воздух, а старые стекла в рамах начинали жалобно трещать, не выдерживая такого резонанса.       Голос был его скрытым оружием, способным и оглушить, и околдовать. Немногим странам довелось слышать его пение, но те, кому везло, помнили это вечно. Когда-то он пел дуэтом с великой Крушельницкой, позже — обменивался письмами с Квиткой Цисик, пока не «загремел» в Сибирь. Он знал многих прекрасных людей, чьи души были сотканы из музыки, и по каждому из них он невыносимо скучал.       Так на чем мы остановились? Украина, чтобы окончательно не завязнуть в тишине и скуке, включил любимый плейлист. Мощный голос наполнил залы особняка, и славянин, подпевая в такт, продолжил методично приводить дом в порядок. В его исполнении даже обычная народная песня превращалась в эпическое полотно: он мастерски расставлял логические акценты, заставляя звук вибрировать на самых краях диапазона.       После того как он выбросил странный рубеллит в холодные воды Чёрного Черемоша, на душе стало как-то спокойнее. Больше ничего «странного» или пугающего среди вещей ему не попадалось. Старые сундуки, пожелтевшие газеты, вышитые рушники — всё было привычным, родным и понятным. Избавившись от непонятной вещицы, которая так напугала папу, Украина чувствовал себя обновленным, словно та ледяная река вместе с камнем унесла и остатки его тревоги.       Он как раз дотирал зеркало в холле, выводя сложную руладу из репертуара незабвенного Дмитрия Гнатюка. Его «Два кольори» летели под своды потолка, отражаясь от пустых стен и наполняя заброшенное здание жизнью. Он так увлекся, переходя на мощное форте, что не сразу заметил, как в зеркальном отражении, прямо за его плечом, среди пыльных теней коридора шевельнулось что-то светлое.       В какой-то момент ему показалось, что к его глубокому баритону робко приплелся едва слышный, кристально чистый голос, выстраивая безупречную терцию.       Славянин на минуту остановился и поставил музыку на паузу, вслушиваясь в пустоту дома. Тишина, воцарившаяся в зале, была до того плотной и гробовой, что в ушах начал нарастать тонкий, едва уловимый звон. Он нахмурился, превратившись в неподвижное изваяние, ловя малейший звук — скрип половицы или вздох ветра.       — Странно... — протянул он, переводя взгляд на окно, где солнечные лучи подсвечивали медленно оседающую пыль. — Совсем уже крыша едет. Пора завязывать с сольными концертами.       Украина тряхнул головой, отгоняя наваждение. В конце концов, акустика в пустых особняках с высокими потолками всегда живет своей жизнью, порой превращая обычное эхо в чьи-то призрачные голоса. Но где-то глубоко внутри, под кожей, всё еще тлело странное чувство, будто за ним наблюдают.       Он снова взял в руки тряпку, собираясь дотереть раму зеркала, но его взгляд непроизвольно соскользнул вглубь коридора. Там, где свет не достигал углов, тени казались гуще, чем минуту назад. Украина медленно выдохнул, пытаясь вернуть себе привычный самоконтроль, и потянулся к телефону, чтобы возобновить воспроизведение.

***

      Дело близилось к ночи. На часах уже было восемь, и Украина успел загрузить в машину большую часть коробок. Те, как он и предполагал, заполонили всё пространство: багажник, задние и даже переднее сиденье были забиты до отказа. Его верный «Мустанг», никогда прежде не знавший таких нагрузок, заметно просел, будто обиженно вздыхая под тяжестью семейных архивов.       — С меня «Персиковые облака», а с папы — «Киевский», — проворчал славянин, закатив глаза при виде набитого салона.       Вспомнив о любимом лакомстве, Украина вдруг осознал, насколько он голоден — желудок отозвался требовательным урчанием.       — О, с самого утра маковой росинки во рту не было. С этой уборкой совсем счет времени потерял, — он захлопнул багажник и посмотрел на окно особняка, где мягко теплился свет оставленной лампы. — М-да… ну ладно, пойду поем напоследок, и буду выезжать.       Он побрел к крыльцу, чувствуя, как вечерняя прохлада пробирается под одежду. Особняк в сумерках выглядел уже не так гостеприимно, как днем; тени удлинились, а лес вокруг затих, словно затаив дыхание перед его отъездом.       Внутри особняка стало намного приятнее. Теперь здесь было по-настоящему хорошо: всё так же по-старому, но чисто, уютно и обжито — хоть бери и живи. Довольный проделанной работой, Украина улыбнулся и опустился на мягкий диван, чувствуя, как тело приятно наливается тяжестью.       Поздний ужин был нехитрым — полноценной едой это назвать было сложно. А Украина, что греха таить, покушать любил и знал в этом толк, просто он не рассчитывал, что уборка и сборы так затянутся. Сделав несколько глотков горячего чая, заваренного на чистейшей джерельной воде, он почувствовал, как по жилам разливается блаженное тепло. Его окончательно разморило.       Воздух в комнате стал ласковым, тишина больше не давила, а убаюкивала. Он слегка прилег на диван, вытягивая уставшие ноги.       «На дорожку полежу пять минут, — подумал украинец, прикрывая веки. — Только пять минут, и в путь...»       Вполне ожидаемо, пять минут растянулись на долгие четыре часа. Украина не просто прилег — он провалился в глубокий, бездонный сон, из которого его вытолкнул не будильник, а леденящий, почти осязаемый холод. Он окутал тело со всех сторон, пробираясь под одежду и заставляя кожу покрыться инеем страха.       Резко распахнув глаза, славянин не сразу сообразил, где находится. В голове гудело. За окном стояла такая кромешная тьма, что казалось, будто мир за пределами дома просто перестал существовать. Лампа, которую он оставлял включенной, по какой-то причине погасла, погрузив особняк в непроглядный мрак.       «Ужас! Хоть глаз выколи! Ни иголки не видно...» — подумал украинец, болезненно щурясь в пустоту. Он не видел даже собственных рук, выставленных перед собой. В висках стучало, а дезориентация мешала сделать даже вдох.       — Блин, не пойму... где телефон? — раздраженно пробормотал он, лихорадочно шаря руками по дивану. Пальцы натыкались лишь на холодную обивку, но гаджета нигде не было. Вдруг тишину разрезал отчетливый, сухой скрип. Украинец дернулся, словно от удара током, и тут же замер, боясь даже дышать. Звук донесся не из коридора и не от окна. Скрипели половицы прямо в центре комнаты, в паре метров от него.       В этой абсолютной черноте он внезапно почувствовал тонкий, едва уловимый аромат — запах сухих цветов, старой бумаги и чего-то неуловимо знакомого, из самого детства.       — Кто здесь? — хрипло спросил Украина, и его собственный голос показался ему чужим и слишком громким в этой мертвой тишине.       В ответ ничего не прозвучало, и от этой тишины Украина тихо, нервно рассмеялся.       — Боже, почему я таким пугливым стал? Дом старый, вот и скрипит всё... — он привычным жестом смахнул волосы с лица, но липкая тревога не уходила.       Находиться в этой абсолютной пустоте было не просто неприятно — было физически невыносимо. Он лихорадочно шарил вокруг, но пальцы нащупывали лишь холодную пустоту.       Ни телефона, ни ламп, ни свечей. Даже рюкзак, который всегда был под рукой, словно растворился в этом густом мраке. Вставать и идти вслепую казалось безумием: планировка дома была ему чужда, и один неверный шаг мог отправить его в какой-нибудь прогнивший погреб.              Пока он колебался, леденящий холод начал усиливаться. В какой-то момент стало холоднее, чем на апрельской улице; мороз пробирался под кожу, выстуживая сами кости. Украинец поежился и крепко обхватил себя за плечи, чувствуя, как мелко дрожат мышцы.       Он решил больше не испытывать судьбу и не ждать развязки, как глупый герой из классических ужасов. Решительно подорвавшись с дивана, он намеревался броситься к выходу, но тут же замер намертво.       Прямо перед ним, в паре шагов, вырисовался отчетливый черный силуэт.       Казалось бы, что может быть чернее этой темноты? Но славянин готов был поклясться: посреди комнаты стоял кто-то живой. Это не было игрой разума или пляской теней. Перед ним застыла фигура — довольно маленького, хрупкого человека. В этой недвижимой тени чувствовалась такая плотность и сила, что сознание в один голос с инстинктом самосохранения истошно закричало: «БЕГИ!».       Даже будучи бессмертным воплощением страны, Украина ощутил, как внутри всё заледенело от первобытного, животного страха перед этой безмолвной фигурой.       — Ты кто?.. — едва слышно, одним дыханием вытолкнул он из себя. — Папа?.. Ну не УНР же?       При упоминании имени отца тень заметно качнулась вперед. Украина вздрогнул, шарахнулся назад и рухнул на диван, едва не потеряв равновесие. И только в этот миг, в этой непроглядной бездне, он почувствовал странное тепло на коже. Его взгляд упал вниз: на груди, прямо поверх футболки, кровавым всполохом горел турмалин.       Славянин замер, и его зрачки расширились от шока. Как?! Как он мог оказаться здесь, если Украина собственноручно швырнул его в бешеные воды Черемоша? Камень пульсировал, словно живое сердце, выхватывая из мрака красные блики.       Не успел он осознать эту чертовщину, как перевел взгляд обратно на силуэт — и его собственное дыхание застряло в горле. Прямо перед его лицом, едва не касаясь носа, возникло девичье лицо. На него смотрели огромные синие глаза, в которых плескалось почти детское, наивное любопытство. Она рассматривала его так внимательно, будто видела перед собой редкостное диво.       Украина впервые в жизни издал хриплый крик ужаса. Он рванулся в сторону с такой силой, что повалился вместе с диваном, с грохотом перекатившись клубком по полу. Вскочив на четвереньки, он судорожно озирался, пытаясь сквозь удары пульса в висках сообразить: что это, мать его, за девчонка?!       Откуда она взялась посреди глухого, брошенного села? Как она смогла пробраться в запертый особняк и подойти так незаметно, что он не услышал ни единого шага?       Девушка была совсем миниатюрной — она едва доставала Украине до плеча, кажусь почти хрупкой на фоне его подтянутой фигуры. На ней было платье цвета цветущей лилии, сшитое из легкого хлопка. Ткань казалась почти невесомой, полупрозрачной, она мягко лоснилась, когда гостья шевелила руками. Молочно-белая кожа, копна пшеничных кудрей до плеч и эти огромные синие глаза, в которых отражался весь мрак комнаты.       Украина замер, не в силах отвести взгляд. Его тело била мелкая дрожь, руки ходили ходуном. Это был уже не столько парализующий страх, сколько дикая неожиданность. Логика кричала, что в этом мертвом селе нет жителей, а здравый смысл напоминал: сквозь запертые наглухо двери люди не ходят. Да и кто в здравом уме станет прогуливаться ледяной апрельской ночью в одном тонком платьице?       Девушка, впрочем, не выглядела опасной. В её облике не было злобы — лишь этот чистый, почти детский интерес, с которым она изучала славянина. Но созерцание длилось недолго.       Мягко улыбнувшись, она сделала плавный шаг вперед.       — Не подходи! Стой на месте! — Украина подорвался на ноги, выставляя перед собой дрожащие руки, словно пытаясь отгородиться невидимым щитом. — Ты кто вообще такая?!       Гостья резко замерла, её взгляд на мгновение стал отсутствующим, застыв в одной точке, будто она прислушивалась к шепоту самих стен. А затем она произнесла звонким, удивительно мягким голосом:       — Хм... Ты можешь звать меня Альвой.       Имя прозвучало как выдох, коротким эхом разлетевшись по углам чистой, выметенной гостиной. Украина нахмурился, переваривая услышанное.       — Альва? Что это за имя такое? — он нервно сглотнул, всё еще не опуская рук. — Ты местная? Ты как сюда попала, через дымоход, что ли?       Девушка лишь склонила голову набок, и её пшеничные локоны качнулись в такт движению. Она выглядела слишком настоящей для призрака, но слишком неземной для человека.       Потихоньку Украина начал отходить от шока, но напряжённого взгляда не отводил, готовый в любой момент либо рвануть к выходу, либо обороняться диванной подушкой.       — Да нет, я родом не отсюда, — произнесла девушка совершенно обыденным тоном, будто они столкнулись в очереди за хлебом, а не в заброшенном доме посреди ночи. Она любопытно огляделась по сторонам. — Всё так изменилось... Какой год-то нынче?       Украинец замер, хлопая длинными ресницами и глядя на неё своими глубокими синими глазами, которые сейчас были размером с блюдца.       — Простите... — начал он, стараясь говорить максимально вежливо, как говорят с людьми, у которых явно не все дома. — Вы... вы не местная сумасшедшая? Может, вам это... к доктору надо? Или я могу полицию вызвать, если телефон найду.       — Ой, совсем нет! — всплеснула она руками, звонко рассмеявшись, и сделала ещё один шаг навстречу. Украина невольно вжался в стенку. — Вот это, — она указала тонким, почти прозрачным пальцем на рубеллит на его шее, — ты призвал меня вот этим.       Славянин перевел взгляд на светящийся кулон, потом на девушку. Снова на кулон. Потом опять на неё, пытаясь выстроить в голове хотя бы крупицу логики.       — А-а-а... — протянул он с глубоким пониманием, покивав головой. — Всё ясно... Таблетки забыли принять, да? Весна, обострение, я понимаю.       — Да какие таблетки, глупый! — Альва забавно наморщила носик. — Я же говорю: кулон! Он — это память. А я — та, кто эту память хранит. Ты так громко пел, так звал... Неужели не узнаёшь?       Украина нахмурился. В её манере говорить, в том, как она наклоняла голову, было что-то до жути знакомое, на грани дежавю.       — Слушай, «Память», — он осторожно поднялся, всё ещё держа дистанцию. — Давай так: ты сейчас спокойно выходишь в дверь, а я сделаю вид, что мне всё это приснилось после галлюциногенного чая с лавандой. Идёт?       Альва ничего не ответила на колкость про таблетки, лишь на мгновение отвела голову в сторону, прислушиваясь к звукам ночного леса. Но уже через секунду она протянула руку с телефоном.       — Ты не эту вещицу искал? — невинно поинтересовалась она.       Украина посмотрел на телефон как на спасительный круг. Он быстро выхватил его из рук девушки, едва не коснувшись её пальцев — кожа в свете экрана показалась ему странно прохладной, почти невесомой.       — Лайно! Связи нет... — выругался он себе под нос, с досадой глядя на отчетливый крестик там, где должны были быть полоски сети. — Опять мертвая зона.       — А что это за штука? — раздался голос прямо у его носа.       Альва, неведомым образом сократив дистанцию за долю секунды, заглядывала в экран через его плечо с таким живым любопытством, будто перед ней было восьмое чудо света. Украинец от неожиданности едва не выронил сердце. Он подпрыгнул на месте и гаджет всё-таки выскользнул из рук, глухо упав на пыльный ковер.       — Да не подходи ты так близко! — славянин бросился подальше, перескакивая через поваленный диван и выставляя его между собой и гостьей как баррикаду. — Ты же понимаешь, насколько это всё странно?! Ты — посреди ночи, в чужом закрытом доме, в селе, где даже собаки не гавкают, потому что их нет! Ты вообще осознаёшь концепцию частной собственности? И как, мать твою, ты дверь открыла?!       Девушка лишь захлопала своими огромными черными ресницами, ничуть не задетая его тоном.       — О, я ничего не открывала. Я просто прямо в комнате сразу появилась, — ответила Альва, лучезарно улыбнувшись, и в подтверждение своих слов легко оторвалась от пола, взмывая в воздух.       Украина замер с открытым ртом, чувствуя, как реальность медленно, но уверенно покидает чат.       Пролетев под самым потолком, словно заправское киношное привидение, Альва плавно, как пушинка, опустилась обратно прямо перед носом славянина.       — Ну как? Интересно, правда? — она склонила голову, явно ожидая аплодисментов или хотя бы восторженного «вау».       Но Украина, чей мозг уже выдал критическую ошибку, лишь смотрел на неё остекленевшим взглядом. Медленно, словно во сне, он поднял дрожащую руку и размашисто перекрестился.       — Господи, я увірував... — едва слышно прошелестел он.       В следующую секунду ноги славянина подкосились. В голове мелькнула дурацкая мысль, что он попал в декорации к гоголевскому «Вию», вот только там гроб был у ведьмы, а здесь гроб, кажется, понадобится лично ему.       С глухим стуком Украина рухнул в обморок прямо на выметенный пол. Пожалуй, это был первый случай в мировой истории, когда бессмертное воплощение целой страны «померло» от одного вида летающей девчонки в хлопковом платье.

***

      Первые лучи солнца коснулись лица Страны, ласково поглаживая кожу и вырывая из тяжелого забытья. Украина медленно открыл глаза, ощущая во рту неприятную сухость. Он облизнул пересохшие губы, и в этот момент мозг, словно старый кинопроектор, начал прокручивать кадры ночного безумия.       Воспоминания ударили наотмашь. Украина подорвался как ошпаренный, но голову тут же пронзила острая боль, а перед глазами поплыли темные пятна. Он со стоном осел обратно на диван, обхватив виски руками.       «О боже… что это за чертовщина была ночью?! — кричал он в мыслях, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Папа, ты же божился, что это место освящено, а меня в детстве семь раз крестили на всякий случай!»       Он замер, прислушиваясь. В доме царило мирное утреннее спокойствие. Украина осторожно, стараясь не делать резких движений, огляделся по сторонам. В гостиной было пусто. Солнечные зайчики весело прыгали по начищенному паркету, и ночной кошмар казался теперь просто дурным сном.       — Ха-ха-ха… я точно схожу с ума, — он нервно хлопнул себя по лицу и бессильно откинулся на спинку дивана. — Приснится же такой бред. И ведь всё так реально было, до каждой ворсинки на том платье… Фух. Решив, что виной всему переутомление, Украина поднялся и сладко потянулся, разминая затекшее тело. Но стоило ему бросить случайный взгляд в зеркало, как руки застыли в воздухе.       Из зазеркалья на него смотрел бледный, взъерошенный парень, на груди которого алым углем горел проклятый камень.       — Не может быть! — он ошарашенно вцепился в цепочку и сорвал рубеллит, едва не порвав золото. — Это пиздец... Господи, прости меня за маты, но это полный пиздец! Только этой Альвы мне не хватало для полного безумия!       — Ты звал? — прозвучало прямо над самым ухом, обдав шею легким холодком.       Украина издал нечеловеческий крик и, не разбирая дороги, резко отшатнулся в сторону, едва не снеся тумбу с вазой.       — Копать-хоронить! Неужели это со мной всё-таки сталось?.. Я официально сошел с ума! — выдохнул Украина, воздев руки к потолку, словно ища поддержки у высших сил.       — Напротив, ты весьма неплохо держишься, — отозвалась девушка, с легким стуком ставя на стол поднос с исходящим паром чаем и завтраком. — Может, тебя покормить? А то бледный совсем.       Славянин, не теряя бдительности, боком отступил в коридор и замер в дверном проеме — идеальная позиция, чтобы в любой момент дать дёру.       — Значит так… Давай еще раз, по буквам. Кто ты такая? Как ты здесь оказалась? Назови имя, фамилию, в конце концов! И что тебе от меня нужно? Ты вообще в курсе, кто перед тобой? Мой флаг на лице тебе ни о чем не говорит?       — О, меня всю жизнь судьба со странами сводила, — мило хихикнула девушка, прищурив глаза. Только сейчас украинец заметил на её голове венок из свежих мальв. Ночью его вроде не было… Или он в том припадке ужаса просто ничего не разглядел? — Я же сказала: Альва. И мне от тебя ничего не нужно. Это я тебе нужна, раз уж ты меня призвал.       — Ты хоть понимаешь, что это звучит как бред умалишенного? — Украина нервно дернул плечом. — И что это за выкрутасы были? Тут что, скрытые тросы установлены для твоих полетов? Это такой пранк жестокий? Или ты, пока я спал, мне в чай подмешала что-то?       — Прости, я и правда не подумала, что со стороны это выглядит... специфически, — Альва забавно надула губки и нахмурила бровки, погрузившись в глубокие раздумья. — Слушай, может, давай сначала? Я сейчас выйду и просто через дверь зайду. Так тебе будет нормальней?              Украина поперхнулся воздухом от такой обезоруживающей логики.       «Нормальней»?! — переспросил он в мыслях, чувствуя, как левый глаз начинает подергиваться. — То есть тот факт, что она в принципе здесь находиться ее не смущает?»       Славянин несколько раз ошарашенно моргнул, решив, что спорить с этим «явлением» — затея гиблая.       — Знаешь что?.. Ты тут пока постой, — он неопределенно махнул рукой в сторону стола, — а я пойду… в туалет пойду. Окей?       Девушка светло, почти лучезарно улыбнулась. — Конечно! Я буду ждать, серденько!       Украинец уже развернулся на пятках. В голове пульсировал единственный план: пулей метнуться к машине, вдавить педаль газа в пол и уматывать отсюда к черту. Пофиг на телефон, на забытый рюкзак и даже на сокровища в багажнике — лишь бы подальше от этого дома и этой «Альвы». И никогда, слышит бог, никогда не возвращаться.       Но последнее обращение пригвоздило его к полу. Он замер, чувствуя, как по спине пробежал странный, узнаваемый холодок.       Почему из всех возможных слов на свете эта девчонка выбрала именно это?       — Как ты меня назвала?.. — медленно, словно через силу, повернулся к ней славянин.       — Серденько? — повторила она так просто, будто это было самое обычное имя. — Тебя разве не так Гетманщина называет?       Украина снова почувствовал, как челюсть идет вниз — он уже всерьез начал опасаться, что она у него скоро болеть начнет от постоянного шока.       — Откуда… откуда ты знаешь про деда? — хрипло выдавил он, впившись взглядом в её пшеничные кудри. — Он это слово говорил мне только на ухо, когда я маленьким был. Никто… никто не мог этого знать.       Альва лишь мягко повела плечами, и её хлопковое платье цвета лилий едва заметно колыхнулось, хотя сквозняка в коридоре не было.       — Я же сказала, память — это не то, что написано в книжках. Это то, что чувствует сердце. А твоё сердце сейчас колотится так громко, что я слышу в нём голос Сечи.       «Сплошное издевательство», — обреченно подумал Украина. Ему стало глубоко плевать, откуда эта девчонка черпает информацию и чьим галлюциногенным воплощением она является. В голове, словно набатом, стучала единственная мысль: бежать.       Если он сошел с ума и комната пуста — тем более нужно убираться. Если она реальна — это за гранью любого понимания.       Не проронив больше ни слова, славянин сорвался с места. Он вылетел из особняка, едва не снеся дверной косяк плечом, и перешел на лихорадочный бег. Гравий летел из-под ботинок, легкие обжигал холодный утренний воздух, но он не останавливался, пока не коснулся рукой ледяного металла своего «Мустанга». Забытый на столе телефон, рюкзак, вещи — всё это внезапно обесценилось перед лицом этого безумия.       Ключи, к счастью, оказались в кармане джинсов. Пальцы дрожали так сильно, что он едва попал в замок. Зажигание чихнуло раз, другой... На третий машина наконец недовольно взревела, пробуждая тишину мертвого села.       Украина не стал смотреть в зеркала. Он боялся увидеть в них белое хлопковое платье или, что еще хуже, пустоту, подтверждающую его сумасшествие. Ударив по педали газа, он рванул прочь. Особняк стремительно исчезал в зеркале заднего вида, превращаясь в темное пятно среди вековых сосен. Ностальгия, уют и семейное тепло — всё это осталось там, в пыли, вместе с невысказанными тайнами Альвы.       Он летел по разбитой дороге, чувствуя, как адреналин постепенно сменяется опустошением.

***

      Добравшись наконец до Киева, Украина выдохнул так глубоко, будто всё это время не дышал вовсе. Родные виды Крещатика, суета Владимирской и знакомые очертания подольских улочек подействовали лучше любого успокоительного. Зайдя в свою квартиру, он почти физически ощутил возвращение в цивилизацию. Даже завывающая за окном сирена сейчас казалась райской музыкой по сравнению с той мертвой, зловещей тишиной Буркута.       Первым делом — душ, чтобы смыть дорожную пыль и липкое ощущение чьего-то взгляда на затылке. После нормальной еды и чистой одежды мысли наконец начали выстраиваться в логическую цепочку, хотя ночное приключение всё еще казалось бредом. Впрочем, одна проблема была вполне реальной.       — Сука, телефон за двенадцать тысяч гривен... — Украина закатил глаза, с досадой глядя на проезжающие внизу машины. — Господи, прости меня за маты.. Столько коробок из дома спас, а единственный гаджет оставил этой... «памяти».       Он задумчиво постучал пальцами по подоконнику. Оставаться без связи в разгар войны было непозволительной роскошью.       — У Киева возьму, — внезапно щёлкнул он пальцами, и на губах появилась первая за сутки довольная ухмылка. — Он побогаче меня будет.       Приободрившись, славянин сорвался с места. Работа не ждала, а чувство выполненного долга перед семьей (пусть и с таким мистическим «бонусом») придавало сил.       Кулон, который так и продолжал на нем висеть, славянин не рискнул снова выкинуть, а решил спрятать под рубашкой.

***

      Возвращение Украины в Киев стало для города чем-то большим, чем просто завершение частной поездки. В самые отчаянные времена люди всегда подсознательно искали чудо — так было в морозном январе 1918-го, так оставалось и теперь. Это «чудо» стало неотъемлемой частью жизни каждого, кто дорожил этой землей. Народу требовалась вера, осязаемая опора для мотивации, и славянин, как никто другой, был тем самым смыслом, ради которого люди были готовы на всё. Само его существование служило негласным манифестом: если Украина родился, значит, вопреки любой логике и воле врагов, эта страна будет жить. Народ хотел бороться, и Украина был живым воплощением этой воли.       Но за пределами философии оставались факты — искренняя, почти осязаемая любовь, с которой его встречали на улицах. Радость от его возвращения была повсеместной, она читалась в каждом взгляде и каждом скупом жесте военных.              Прорвавшись через череду бесконечных объятий, Украина наконец дошел до здания администрации. В его глазах еще плескалось дорожное беспокойство, смешанное с непривычным подъемом сил. Он без стука распахнул тяжелые двери кабинета Столицы.       Киев, как всегда безупречный и собранный, в этот момент как раз вел видеоконференцию с Евросоюзом. Столица лишь на секунду замер, увидев в дверях взъерошенного, пахнущего дорогой и ветром Украину, но вековая выдержка не позволила ему даже бровью повести перед иностранным коллегой.       — Yes, indeed, Mr. Germany, we were just discussing the logistics...— спокойно продолжал Киев, хотя в его глазах, направленных на вошедшего, уже читалось отчетливое: «Где тебя черти носили, и почему ты выглядишь так, будто только что сбежал с обложки приключенческого романа?»       Украина же, ничуть не смутившись присутствия высокого гостя на экране, по-хозяйски прошел вглубь кабинета. Его взгляд хищно замер на гаджете, который спокойно лежал на столе в опасной близости от ноутбука. Не раздумывая, славянин кинулся к добыче с такой прытью, что Киеву пришлось физически придержать массивный стол, чтобы тот не содрогнулся от этого украинского вихря.       На экране ноутбука возникла закономерная пауза, и Германия с легким недоумением переспросил:       — Something happened?       — Nothing... — Киев даже бровью не повел, сохраняя железное самообладание, хотя внутри наверняка уже закипал. — Just... something flew in again, and the air raid siren went off. I will call back.       Тех пяти секунд, пока Столица закрывал конференцию, Украине хватило с головой. Он уже пулей вылетел из кабинета, зажав трофей в руке — потребность услышать голос папы и убедиться, что мир не рухнул окончательно, была сильнее любого этикета.       — Украина! — прокричал киевлянин вслед, и в этом крике смешались и гнев, и усталость, и то самое беспокойство, которое так бесило славянина.       Но того и след простыл. Украина уже затормозил на улице, жадно нажимая на кнопку включения. Экран вспыхнул, являя миру безупречный интерфейс и... требование ввести пароль.       — О господи, Киев, ну зачем его ставить?! — в сердцах выругался Украина, едва не швырнув чужой телефон в ближайшую клумбу.       Поняв, что без «хозяина» этот кусок металла бесполезен, он развернулся на каблуках и с той же скоростью понесся обратно в кабинет к Столице.       Киев же продолжал сидеть в кресле, подперев рукой щеку. В его позе читалось бесконечное, почти философское терпение — он слишком хорошо знал своего подопечного, чтобы не предвидеть его триумфальное возвращение спустя пару минут.       Украина влетел в кабинет так же стремительно, как и покинул его.       — Что ты там такое прячешь, что пароль ставишь? — с ходу предъявил славянин, нависнув над столом и суя телефон чуть ли не в лицо Столице. — Говори код! Мне позарез нужно позвонить!       Киев медленно поднял на него взгляд.       — Тебе вообще нормально? — ровным, лишенным эмоций голосом спросил он. — Ты влетел, прервал важнейшую конференцию, ничего не объяснил, фактически ограбил меня и теперь требуешь ключи от «сейфа». Вот как раз на случай появления таких стихийных бедствий, как ты, пароли и придумывают.       Киевлянин закатил глаза. За полторы тысячи лет он научился достигать состояния полного штиля даже в эпицентре урагана, что оставалось для молодого Украины непостижимой тайной. Впрочем, Столица всерьез сомневался, что характер этого парня сможет исправить даже миллион лет эволюции.       — Я всё объясню, честно! Но сначала — звонок. Я свой телефон на Буркуте посеял, и, как видишь, почти на сутки из жизни выпал.       — Это я заметил, — сухо отозвался Киев, не меняя позы. — Но как ты умудрился потерять телефон в заброшенном селе? Уронил в Черемош?       — Долгая история, потом расскажу! Дай пароль уже!       Киев тяжело вздохнул, понимая, что проще сдаться, чем взывать к логике, и продиктовал заветные цифры. Славянин, коротко кивнув, тут же разблокировал экран и пулей вылетел обратно, стремясь уединиться на улице.       — Украин... — Киев хотел было что-то добавить, но дверь уже захлопнулась. Он потер переносицу и негромко произнес в пустоту кабинета: — Там вообще-то пароль стоит ещё и на самом мобильном приложении...

***

      Чтобы долго не томить читателя, Украина всё же добрался до ЗУНР. Как только в трубке послышались гудки, он затараторил, не давая отцу вставить ни слова:       — Пап, пап, только не кричи и не волнуйся! Я телефон потерял, совсем не мог позвонить. Я не ночью уехал, как планировал, только вот сейчас, в обед, смог вырваться... Ты прости меня, сильно переживал?       — Стой, подожди... — сонно пробормотал ЗУНР, и его голос звучал так, будто его только что выдернули из глубокого сна. — Ты о чем вообще? На часах только шестой час утра, я сам едва глаза продрал. Я и не ждал твоего звонка раньше обеда.       Украина замер. Он в шоке уставился на электронные часы в телефон — время неумолимо замерло на пяти минутах шестого. Внутри всё похолодело. Как это возможно? Он отчетливо, до мельчайших деталей помнил, как провалился в сон в восемь вечера и проспал никак не меньше четырех часов. А потом — тот ночной кошмар, обморок... или это был затяжной сон? Но когда он открывал глаза, на улице уже вовсю светило солнце! Он физически не мог преодолеть путь из Ивано-Франковской области до Киева за час. Даже на самой безумной скорости это заняло бы минимум семь-восемь часов, ну шесть — если лететь, нарушая все законы.       — Я, наверное... просто устал... — отрешенно ответил Украина под мерное зевание галичанина. Реальность начала рассыпаться, как карточный домик. — Прости, пап. Я, наверное, не смогу пока приехать. Дел навалилось столько, что отдых мне только снится.       — Ладно уж, — расстроенно угукнул ЗУНР, — только не доводи себя больше до такого состояния, сынок. Береги себя. И смотри там, чтобы фотоальбомы в машине не испортились.       — Да что им будет, они сто лет в одном месте пролежали, — машинально отмахнулся украинец и быстро попрощался, лишь бы не выслушивать часовую лекцию.       — Ну, что там? — из здания администрации вышел Киев, неспешно помешивая кофе в бумажном стаканчике. Он остановился рядом и внимательно всмотрелся в лицо подопечного.       — Выглядишь бледно. Твои цвета заметно потускнели, почти в серый ушли. Что-то произошло в дороге?       Украина вздрогнул, возвращаясь из своих мыслей. Он молча протянул телефон Столице, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.       — Нет, ничего... — славянин мельком глянул на Киев, и в его взгляде на секунду промелькнула непривычная растерянность. — Прости за моё поведение. Война... сам понимаешь, даёт свои последствия. Нервы ни к черту.       — Понимаю, — Киев медленно кивнул, его голос звучал по-прежнему ровно, но в глубине глаз промелькнуло сочувствие. — Может, тебе всё-таки стоит ещё отдохнуть? Хотя бы пару дней. Ты же сам на себя не похож.       — Нет-нет, ты о чём?! — Украина резко вскинул голову, и в его глазах снова вспыхнуло упрямое пламя. — Работать нужно. Дел выше крыши, страна сама себя не защитит. Давай, я обратно, в Ставку. Нужно проверить сводки по снабжению и переговорить с Генштабом.       Киев только вздохнул, глядя, как Украина решительным, хоть и немного неровным шагом направляется к своей машине. Он знал, что спорить бесполезно: работа в ситуационном центре была для славянина единственным способом не сойти с ума от тишины и собственных мыслей.

***

      День пролетал так же, как и сотни предыдущих. Война, взрывы, сводки о смертях, попытки наступления, вязкая и тяжелая дипломатия... В этом круговороте не было места для сантиментов.       Украина вернулся домой уже глубокой ночью. Первым делом пришлось заехать за новым телефоном — оставаться в изоляции в такое время было равносильно самоубийству. Со вздохом он рухнул на диван, откинув затекшую шею на мягкий подлокотник. В голове гудело от бесконечных споров и цифр. За работой он и думать забыл о той Альве, о заброшенном особняке и вообще о чем-либо, кроме линии фронта.       Казалось бы, на кой черт ему сдались эти бесконечные конференции, саммиты и прочая бумажная волокита? Внутри всё клокотало от желания бросить всё, сменить костюм на камуфляж и отправиться прямиком на «ноль», а не просиживать штаны в кабинетах. И терпение его было на исходе — еще пара таких месяцев, и он действительно сорвется на передовую. С его натурой это было неизбежно, вопрос времени.       Так бы и случилось, если бы не эта зона бифуркации, в которую превратилась его жизнь из-за одного-единственного предмета.       Украина почувствовал кулон на своей шее только тогда, когда тот тяжело свесился вниз — славянин принял на диване крайне неудобную позу, и металл неприятно мазнул по подбородку.       Он замер, напряженно взирая на багровую каплю. Сверлил рубеллит взглядом так, будто перед ним был живой человек, виновный во всех бедах мира. Наконец, резким, почти яростным движением он сорвал цепочку и швырнул её на стол. Металл звякнул о дерево, и камень обиженно блеснул в свете ночника.       «Надо бы перекусить», — проскользнула резонная мысль, едва он попытался отогнать наваждение. Но стоило Украине об этом подумать, как из кухни потянуло тонким, дразнящим ароматом. Запах был настолько домашним и свежим, что рот мгновенно наполнился слюной. Украина снова подорвался с дивана. В собственной квартире он чувствовал себя чужаком. Подкрадываясь к дверному проему, словно грабитель или шпион, он аккуратно заглянул внутрь. Сердце колотилось в горле, но... кухня была пуста.       Никого. Только на столе, в неярком свете вытяжки, стоял накрытый ужин. Всё было расставлено с такой аккуратностью, будто хозяина ждали к конкретной минуте: тарелка горячего супа с пышными галушками, свежий книш, еще теплые пундики и чашка ароматного чая.       Пар от еды поднимался вверх тонкими струйками, создавая иллюзию абсолютного, невозможного уюта посреди войны и мистики.       Украина стоял в полном ступоре, взирая на накрытый стол. Кто мог это сделать? Сам он точно не касался кастрюль — его весь день дома не было. Папа никогда бы не приехал без предупреждения, брат на фронте, дед и отец тем более не стали бы заниматься кулинарией. — Альва, блин... — ответил сам себе он, нервно встряхнувши копной синих волос и выдавил из себя кривую усмешку. — Ну и шуточки у подсознания.       — Ты звал? — звонко прозвучало прямо над ухом.       Украина вскрикнул, едва не подпрыгнув на месте, и отшатнулся к стене, судорожно хватаясь за область сердца.       — Да ладно... — выдохнул он с недоверием, уставившись на девушку, которая как ни в чем не бывало стояла в паре метров от него. — Ты... ты и здесь? В Киеве?!       — Я старалась приготовить всё к твоему приходу, — мягко произнесла она, по-хозяйски проходя вглубь кухни. — Пока теплое, нужно есть. Остынет — будет уже не то.       Славянин, который за всю свою долгую жизнь падал в обморок лишь дважды — в черные дни Голодомора и совсем недавно на Буркуте, — почувствовал, как мир снова начинает крениться набок. Резонанс между логикой и реальностью оказался слишком сильным. Ноги стали ватными, и он мешком повалился на пол.       Благо Альва, будто предугадав подобный исход, заблаговременно успела до того подпихнуть подушку ему под голову.       — Вы со своим дедом просто одно лицо. — проговорила она, со вздохом закатив глаза и глядя на его отключившуюся фигуру, поправляя венок на голове.