Фатум

      23 апреля. 2022. Ночь.       Украина открыл глаза, уже лежа на диване. В этот раз он пришел в себя удивительно быстро — прошло всего пара минут. Подорваться и бежать, как в прошлые разы, сил уже не было, да и, по правде говоря, славянин начал понемногу привыкать к этой чертовщине, что пугало его едва ли не сильнее самих призраков.       Аккуратно приняв сидячее положение, он потер пульсирующие виски и огляделся.       — Одно из двух: либо я окончательно сошел с ума и это мой персональный ад, либо привидения всё-таки существуют. Так вот… Альва?       — Звал? — тут же отозвался девичий голос прямо над ухом.       Украинец медленно повернул голову, глядя на неё своими огромными синими глазами, в которых усталость боролась с недоумением.       Она буквально парила в воздухе, зависнув перед ним вверх тормашками. Её пшеничные кудри свисали вниз золотистыми спиралями, а венок из мальв каким-то чудом держался на голове, игнорируя все законы гравитации. От этого зрелища Украине стало не по себе — нутро Страны, привыкшее к четким границам и физическим законам, протестовало.       — Можно так больше не делать? — хрипло спросил он.       — Как? — Альва невинно моргнула, качнувшись в воздухе, словно поплавок.       — Вот так! — украинец обвел её пальцем, выразительно указывая на то, что её ноги находятся подозрительно далеко от пола. — Ходи как человек. Люди не летают. По крайней мере, в моей квартире.       Девушка мудро, с легким оттенком снисходительности кивнула. Она плавно перевернулась в воздухе и мягко, без единого звука, опустилась на пятки. Её хлопковое платье цвета лилий коснулось ковра, и она замерла, сложив руки перед собой.       — Так тебе спокойнее? — тихо спросила она, и в её глазах промелькнула та самая древняя, почти материнская нежность, от которой у Украины щемило под ребрами.       — Намного, — выдохнул он, чувствуя, как по кухне снова поплыл аромат подогретой еды. — Значит, и правда привидение? — Украина нервно усмехнулся, всё ещё пытаясь найти в происходящем хоть каплю логики.       Девушка без малейшего стеснения и приглашения уселась в кресло напротив, поправила подол своего светлого платья и согласно кивнула, будто речь шла о чем-то совершенно будничном.       — Так и есть. Я покинула этот мир много столетий назад. Если мои подсчёты верны, сейчас ведь двадцать первое?       — Да, двадцать первое, но... — славянин боязливо пробежался по ней взглядом, задерживаясь на полупрозрачных кистях рук. — Ты умерла? Ты хоть понимаешь, насколько это абсурдно? И... страшно.       — Тебе страшно? — Альва склонила голову набок, и в её синих глазах отразилось искреннее сочувствие.       — Мне? Нет! — резко, почти выкрикнул Украина, выпрямляя спину. — Я в этой жизни уже ничего не боюсь. Но вообще-то нормальным людям от такого становится не по себе.       — Я другим и не показываюсь, — мягко возразила она, качнув головой. — Только тебе.       — Это еще с чего? На кой дрын я тебе сдался? — он нахмурился, чувствуя, как под воротником футболки снова теплеет забытый кулон.       — Я очень хороший друг твоей семьи, — Альва улыбнулась, и эта улыбка была такой светлой, что мрак в углах киевской квартиры, казалось, немного отступил. — Я очень ладила с твоим дедом, Сечью. Защищать ваш род — это моё личное желание. И тебя в том числе, серденько.       Украина поперхнулся воздухом. Упоминание Гетманщины из уст призрака звучало как гром среди ясного неба. Он внимательно посмотрел на девушку, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, что объяснило бы такую преданность его суровой, вечно воюющей семье.       — Какова вероятность того, что ты — всего лишь проекция моего выгоревшего мозга? Способ самовнушения, чтобы не сойти с ума от тишины? — хмыкнул славянин, криво усмехнувшись своему отражению в темном стекле окна. Он глухо посмотрел под ноги, на ворс ковра, который казался сейчас более реальным, чем вся его жизнь. — Или способ возвыситься над реальностью, где я просто мишень?       Украина резко мотнул синей копной волос, отгоняя наваждение. В висках пульсировало.       — Нет, бред... Как я вообще могу сойти с ума? Страны не трескается от галлюцинаций.       Он поднялся на ноги, нахмурившись так сильно, что между бровями залегла глубокая складка.       — Что-то здесь нечисто... — он подозрительно оглядел тарелку с горячей едой. — Может, меня отравили? В Генштабе кто-то подсыпал дрянь в кофе? Или это последствия контузии?       — Эй, я вообще-то всё слышу! — Альва шутливо щелкнула пальцами перед его носом, заставив Украину невольно отпрянуть. Она с живым интересом склонила голову набок, и её пшеничные кудри мягко рассыпались по плечам. — Удивительно... Характер, манеры, даже этот прищур — вылитый дед.       — Хватит. Это. Повторять, — отрезал славянин, вкладывая в голос всю ту сталь, которой научился за столетия войн. — Ты правда думаешь, что я поверю в этот дешевый хоррор? Как вообще в это можно верить в двадцать втором-то году? О, смотрите! Ко мне явилось «привидение — старый друг семьи»! — он язвительно изобразил кавычки в воздухе. — Я о тебе впервые слышу, пани. В нашей семье твоё имя никогда не звучало. Ни в колыбельных, ни в рассказах Гетманщины, ни в архивах. Тебя не существует.       — А ты хоть раз об этом спрашивал? — тихо, с какой-то колючей грустью спросила она.       Украинец на мгновение замер, словно наткнулся на невидимую стену. Ступор продлился всего секунду, но этого хватило, чтобы его защитная броня дала трещину. Он снова нахмурился, скрестив руки на груди — привычный жест-щит.       — Было бы у кого спрашивать, — глухо бросил он, избегая её слишком проницательного взгляда. — Я свою настоящую семью до прошлого столетия знать не знал. Выживал по чужим углам. Только вот... дед…Галичина...       Славянин поднял глаза к потолку, пытаясь выудить из памяти хоть одну зацепку, хоть один обрывок фразы.       — Он вообще не любил говорить не по делу. Для него слова были как патроны — зря не тратил. Всё больше о том, как землю держать... О призраках в лиловых платьях он не упоминал.       Он резко шагнул к столу, нависая над Альвой. Та даже не вздрогнула, лишь смотрела на него снизу вверх с тем самым спокойствием, которое обычно бесит военных больше всего на свете.       — И вообще, разговор не о том, как мне жилось! — отрезал Украина, и в его голосе прорезался сухой, командный тон. — Если ты называешь себя «памятью», то где логика твоего появления? Почему сейчас, когда у меня небо горит и фронт трещит, а не раньше? Я за свою землю в огонь и в ледяную воду шел по своей воле, и в Сибири, и в лагерях опыт выживания зубами выгрызал — сам! И помощи не просил. Так что не надо мне тут сказок о «спасении рода».       Девушка лишь едва заметно улыбнулась, словно видела перед собой не грозное воплощение страны, а разгоряченного спором ребенка.       — Да настоящая я, — она спокойно протянула к нему ладонь, тонкую и бледную. — Можешь потрогать, если не веришь.       — Еще чего! — Украина мгновенно выставил перед собой руки, будто отгораживаясь от заразы, и отступил на шаг. Контакт с призраком в его планы на вечер точно не входил. — Почему тогда именно сейчас проявилась? Что, в графике привидений появилось свободное окошко?       — Видишь ли, грань между мирами — штука тонкая, — Альва плавно поднялась с кресла, и её платье колыхнулось, как лепесток лилии на ветру. — Сейчас разлом времени чувствуется особенно остро. История идет не так, как должна была, искры летят... А после того, как ты нашел свой родовой кулон и надел его, я смогла наконец проявиться. Его сила — это якорь. Ты сам открыл дверь, серденько.       — Ага, конечно. Давай, расскажи мне еще про единорогов, хоббитов или инопланетян с Альфа Центавра, — Украина закатил глаза, начиная мерить шагами кухню. — «Якорь», «разлом»... Нет, это всё не то. Чушь собачья.       Он включил режим «детектива», который всегда помогал ему сохранять рассудок в моменты хаоса. Его взгляд хищно сканировал углы квартиры, шкафчики, даже подоконник.       — Явно что-то подсыпали... — бормотал он под нос, полностью игнорируя то, как Альва парит (или ходит) за его спиной. — Но когда? В Ставке? Нет, там свои. В дороге? Я нигде не останавливался, кроме заправки, но чай пил свой, из термоса...       Украинец ходил по квартире, наступая на пятки и напряженно перебирая в голове варианты, от биологического оружия до секретных разработок врага. Надоедливая девчонка в светлом платье в этот момент интересовала его меньше, чем химический состав чая, который он пил утром.       — Может, это акустическое воздействие? Низкие частоты вызывают галлюцинации... — он резко остановился у зеркала в прихожей, всматриваясь в свои зрачки. — Так, реакция в норме. Цвета на лице стабильные. Альва, или как тебя там... если ты галлюцинация, то ты очень детализированная. Даже венок не осыпается.       Альва лишь прислонилась к косяку двери, скрестив руки на груди, и с плохо скрываемым весельем наблюдала за этим «следствием».       — И долго ты будешь искать яд в пустом стакане, пока не признаешь очевидное? — спросила она.       — Акустическое воздействие, точно... — Украина продолжал мерить комнату шагами, игнорируя Альву так старательно, будто она была пятном на обоях. — Современные психотропные частоты. Вызывают зрительные галлюцинации, привязанные к архетипам памяти. Мозг подсунул образ из сказок, которые я слышал в детстве от деда... Логично? Логично.       Он замер у окна, глядя на темный Киев. Город внизу жил своей тревожной жизнью, и эта реальность была ему понятна, а девчонка за спиной — нет.       — Так, «Память», — он резко развернулся, ткнув пальцем в сторону Альвы. — Допустим, на секунду, в качестве бредового эксперимента, я тебе поверил. Раз ты такая древняя и так хорошо знала моего деда... Скажи мне то, чего нет в учебниках истории. Сечь не был открытой книгой - у него была сабля, которую он называл «своей единственной правдой». Как он её называл, когда выпивал лишнюю чарку медовухи иль варенухи, думая, что его никто не слышит?       Украина прищурился. Это был его личный тест. Гетманщина действительно называл свою саблю особым именем, но об этом не знали ни историки, ни даже его собственные сыновья — только маленький Украина, подслушавший это однажды в детстве.       Альва не ответила сразу. Она медленно подошла к столу, провела прозрачными пальцами по краю тарелки с пундиками, и на мгновение её лицо стало бесконечно сплетено печалью и необъяснимой ностальгией.       — «Остроглазая вдова», — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Потому что каждый, кто её видел в деле, оставлял жену плакать. Он говорил, что она — единственная, кто никогда его не предаст в степи.       Украина почувствовал, как по загривку пробежали ледяные мурашки, а горло перехватило, но он тут же взял себя в руки, кашлянув и поправив воротник.       — Допустим, угадала. Хорошая разведка... или просто совпадение, — пробормотал он, хотя внутри всё уже кричало о том, что это не «акустическое воздействие».       Профессиональная паранойя контрразведчика требовала немедленного факта, который нельзя подделать цифрой, выкрасть из архивов СБУ или подглядеть через спутник. Украина напряжённо свёл брови до переносицы, лихорадочно перебирая в голове семейные тайны, о которых дед Гетманщина точно никогда не писал в мемуарах. Лицо парня стало настолько серьёзным, словно он решал судьбу ядерного арсенала.       Наконец славянин поднял на летающую гостью свой самый проницательный, цепкий взгляд и выдал с видом строгого следователя, решив пойти на откровенный блеф:       — Ладно, «Память». Устроим тебе верификацию данных. Отвечай быстро и не думая...у Гетманщины есть родинка на попе? На левой стороне?       Украина мысленно победно потёр руки, ожидая, что девица либо смущённо закричит от такой пошлости, либо глупо согласиться, выдав шпиона. Но реакция Альвы оказалась совершенно не той. Она даже не покраснела. Девушка лишь забавно зависла в воздухе, смешно наклонив голову набок, а её пшеничные кудри мягко качнулись. Она посмотрела на парня с таким искренним, недоумённым выражением лица, будто он только что сморозил редкую глупость.       — Ну ты и выдумщик, — фыркнула она, совершенно буднично махнув рукой. — Перепутал ты всё, воине. Не на левой, а на правой она у него была. Память у тебя, видать, от усталости совсем подводит.       Настал черёд Украины зависнуть. Он удивлённо захлопал своими ультрамариновыми ресницами, чувствуя, как его идеальный план проверки с треском провалился, обернувшись против него самого. На языке крутился логичный и очень подозрительный вопрос: «А ты, собственно, откуда такие интимные подробности про моего деда знаешь?!», но славянин вовремя прикусил язык, решив пока не углубляться в эту опасную тему. Но, заметив, как у парня округлились глаза, Альва тихонько рассмеялась — звук её смеха напоминал звон степных колокольчиков под лёгким ветром. Она плавно опустилась чуть ниже, усаживаясь прямо на воздух, словно на невидимую подушку.       — И не смотри на меня так, будто я шпионка какая, — мягко добавила она, и её взгляд на мгновение подёрнулся дымкой далёких воспоминаний. — Я ведь говорила: имена, даты, фамилии — всё это туманом ушло, время усадьбу моей памяти по кирпичикам разобрало. Но вот такие... глупые мелочи душа почему-то держит крепче всего. Помню, как солнце палило над Днепром, как пахло речной мятой и мокрым песком, и как Гетман прыгал с крутого берега в воду, сверкая на мгновение этим самым местом...       Украина заставил себя закрыть рот и сделать глубокий вдох, подавляя лавину крутившихся на языке вопросов. Попытка раскусить шпионку по всем правилам контрразведки закончилась тем, что привидение издало интимную деталь из прошлого его собственного деда. Логика капитулировала, а профессиональная паранойя беспомощно развела руками. В конце концов, если его сознание так затейливо играло с ним из-за хронического недосыпа, то бороться с этим прямо сейчас не было никакого смысла. Организму срочно требовались калории и хоть какая-то видимость контроля.       Он сел за стол, демонстративно пододвинул к себе тарелку. Если это галлюцинация, то она чертовски вкусно пахнет.       — Значит так. Если ты собралась тут торчать, то запомни правила: в государственные дела не лезть, под руку не соваться, и... — он запнулся, глядя на её светлое платье. — И не летай, ради всего святого. У меня и так голова кругом. Раз ты «память», то сиди тихо и не отсвечивай. У меня война, Альва, мне не до семейных преданий.       — Война всегда была, серденько, — Альва снова присела в кресло, на этот раз её ноги твердо стояли на полу, как он и требовал. — Просто раньше ты в ней был один. А теперь у тебя есть кулон…и я.       Украина лишь хмыкнул, вгрызаясь в пундик. Тесто было настоящим, сладким, с легким ароматом мака и меда.       — Посмотрим, — прожевал он, снова включая телефон, чтобы проверить сводки с фронта. — Главное, Киеву на глаза не попадайся. Он у меня мужчина серьезный, решит, что я переутомился, и в отпуск отправит. А я в отпуске застрелюсь от скуки. Не делать же врагам такую радость?

***

      Возможно, сказалась запредельная усталость, граничащая с обмороком, а может, психика просто выставила предохранитель, но Украина на удивление быстро «смирился» с присутствием летающего привидения. Решил отложить экзистенциальный кризис на утро — в конце концов, утро вечера мудренее, даже если оно обещает быть галлюциногенным. Голод и сон взяли своё. Он быстро доел все приготовленое девушкй, смыл с себя дневную пыль и копоть под ледяным душем и, добравшись до кровати, буквально «улюлюкался» в ворох простыней.       Альва, будучи девушкой проницательной, сразу поняла: конструктивного диалога сегодня не выйдет. Его сознание уже наполовину погрузилось в вязкую дремоту, потому она тихо растаяла в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый аромат полевых трав.       Однако, стоило украинцу провалиться в глубокий сон, забыв в спешке выключить свет, как она вернулась.       Маленькая, гибкая, словно лесная белка, Альва бесшумно обошла завалы из сброшенных подушек и скомканного одеяла. Она замерла над ним на мгновение, глядя на его умиротворенное, наконец-то расслабленное лицо. В этом взгляде было столько нежности и вековой тоски, сколько бывает только у матерей или тех, кто ждал встречи столетиями. Аккуратно, едва касаясь, она подтянула одеяло, укрывая его до самого подбородка, чтобы ни один сквозняк не потревожил этот редкий покой. Склонившись, Альва коснулась губами его макушки — невесомый поцелуй, похожий на дуновение ветра. Затем она выпрямилась и мягко щелкнула выключателем.       Комната погрузилась в уютную темноту, неразрезаемую даже уличными фонарями за окном, поскольку из-за комендантской свет везде отключали. Украина в этот момент на секунду приоткрыл глаза. Сонный взгляд зацепился за закрытую дверь и затихающий силуэт у стены. Мысли ворочались медленно, как тяжелые валуны.       «Надо бы спросить завтра... куда и как она исчезает...» — вяло подумал он, закрывая глаза. — «Ладно. Если уж сходить с ума, то хоть с весельем. По крайней мере, галлюцинация умеет выключать свет...»       С этой полуулыбкой на губах он окончательно провалился в сон без сновидений.

***

      Апрель расщедрился на на удивление теплый, почти мирный день. Благодаря этому Украина смог вернуться домой гораздо раньше обычного. На душе впервые за долгие недели было спокойно. Фронт затих, словно взяв тактическую паузу. Бойцы получили возможность наконец смыть окопную грязь и выдохнуть. Даже Киев в Ставке ходил довольный — дипломатам чудом удалось выгрызть согласование «зелёного коридора» для Мариуполя.       После того ночного разговора Альва больше не появлялась. Однако украинец уже не мог с прежней легкостью списать всё на банальное выгорание. Ну не бывает таких детализированных, фактурных галлюцинаций, которые к тому же умеют готовить горячий ужин. Всё происходило наяву. От этого становилось по-настоящему не по себе. «Вот бы действительно собрать вместе всю нашу сумасшедшую семейку да устроить им хороший допрос...» — мелькнуло в голове.       Задумавшись, славянин неосознанно опустил взгляд на карминовый кулон. Камень тяжелой каплей покоился на груди. Обычно он жил своей жизнью и пульсировал тусклым багрянцем. Сейчас кристалл словно погас, потемнел и погрузился в глубокий анабиоз.       Украина подцепил пальцами золотую цепочку. Он вытянул кулон на свет и снова покрутил его со всех сторон. Парень безуспешно пытался разглядеть злополучную цифру «семь». В конце концов, раздраженно вздохнув, он резким движением снял украшение и швырнул его на стол. Металл сухо звякнул о дерево.       — И с какого дня я начал бижутерию таскать? — буркнул славянин сам себе.       Фыркнув на собственную сентиментальность, он поднялся из-за стола. Украинец подхватил вещмешок и направился к выходу. Короткое затишье на фронте всегда означало лишь одно: впереди новая буря.

***

      Прошло ещё два дня. Жизнь, казалось, окончательно вернулась в привычную прифронтовую колею: утренние селекторы, бесконечные отчёты по гуманитарке, координация с волонтёрами и ночные дежурства в ситуационном центре. Вот только дома его ждал личный, совершенно необъяснимый фронт.       Каждое утро и каждый вечер на столе в пустой запертой квартире стояла свежая еда. То дымящийся кулеш, то запечённая рыба, то ещё тёплые пампушки с чесноком, чей аромат дразнил рецепторы прямо с порога. Естественно, это было неопровержимым доказательством реальности Альвы. Но мозг Страны, привыкший оперировать геополитическими терминами, законами физики и сухими цифрами снабжения, наотрез отказывался верить в существование привидения.       Украина честно пытался бороться с этим феноменом доступными ему методами. В первый день он оставил на кухонном столе скрытую камеру, подключённую к автономному пауэрбанку. Результат? Ровно в шесть вечера запись просто прервалась плотным цифровым шумом на три минуты, а когда картинка вернулась — на столе уже исходила паром тарелка с борщом. На второй день славянин лично проверил все замки, вентиляцию и даже окна — никаких следов взлома. Никаких чужих отпечатков.       Окончательно вымотавшись после тяжелейшего совещания в Генштабе, где полдня решали вопросы логистики по западным поставкам, Украина вернулся домой за полночь. Шагая по тёмному коридору, он привычно уловил тонкий запах липового цвета и мёда.       На столе, прямо рядом с брошенным карминовым кулоном, стояла кружка с горячим сбитнем. Камень, к слову, больше не темнел — он едва заметно мерцал в такт шагам парня, словно приветствуя хозяина.       Украина устало опустился на стул, даже не снимая разгрузку. Силы были на исходе. Он посмотрел на пар, поднимающийся от кружки, затем на кулон, и негромко позвал в пустоту кухни:       — Ладно, «Память». Твоя взяла. Камеры ты жжёшь, замки для тебя шутка. Выходи, есть разговор. Только ногами по полу, договорились?       Воздух у окна качнулся, и в полумраке кухни начала проявляться знакомая копна пшеничных кудрей.       — Можешь меня просто Альвой называть, — улыбнулась девушка, проявляясь во всей красе прямо у кухонного окна.       Славянин лишь шумно закатил глаза, потирая переносицу.       — Ладно, Альва. И что, мне вот так достаточно просто позвать, и ты притащишься? Как это вообще работает? Каковы технические характеристики твоего… появления?       — Ну, не знаю, — пожала она плечами, плавно огибая обеденный стол. — Просто слышу тебя, серденько, и всё. Словно колокольчик в чистом поле звенит.       Украина прищурился, пристально разглядывая полупрозрачные очертания её подола.              — А ты сама-то откуда вещаешь? Из рая или из ада, типа?       — Сподобил Господь, пока нигде, — Альва истово перекрестилась справа налево, по-православному, на секунду подняв глаза к потолку. — Неприкаянная я, ибо остались у меня ещё на земле дела незаконченные. Вот как исполню всё, что загадала, так уже призовёт Ангел мою беспокойную душу. А пока я буду тут.       — И что это за дела такие стратегические? — хмыкнул украинец, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на бронежилете. — За моими приключениями на задницу присматривать? Ты серьёзно? И всё это на чистом альтруизме, под соусом «я просто друг семьи»?       — Ой, неважно то, пустая болтовня! — заулыбалась девчушка.       Она без малейшего стеснения уселась на стул прямо напротив парня, подперев кулачком круглую щёку. Пшеничные кудри забавно качнулись, а венок из мальв пахнул на всю кухню свежей луговой травой, перебивая въевшийся в форму Украины запах пороховой гари.       — Ты лучше расскажи, как сам-то? И почему кулон не носишь?       — Во-первых, у меня всё не так плохо, как могло быть, — сухо отрезал славянин, кивнув на багровую каплю рубеллита. — Этот период стал одним из самых продуктивных за все время. Многие регионы на севере снова под полным контролем, ситуацию там стабилизировали. Ты же понимаешь, какие масштабные события здесь сейчас происходят и что на кону стоит буквально все?       При упоминании войны лицо Альвы мгновенно изменилось. Детская безмятежность испарилась, уступив место глубокой, древней скорби. Она наморщила лоб, гневно и одновременно до боли мило надув губы.       — Бодай ей пусто было, лиходейке, анафеме преданой! — выплюнула девушка, и в её голосе впервые звякнула настоящая, тяжёлая сталь. — Конечно, я всё знаю, серденько. Каждая рана на твоей земле — у меня в груди огнём печёт.       Украинец прищурился, внимательно вглядываясь в её лицо. На мгновение за этой девичьей лёгкостью ему показалось что-то очень знакомое — так смотрели люди на старых черно-белых снимках из его архивов. Сурово, но с какой-то бесконечной внутренней силой.       — А у тебя фамилия есть? — неожиданно для самого себя спросил он, отставляя кружку.       — Конечно, — важно закивала головой та, гордо выпрямив спину. — Но… я её не помню.       Украина удивленно приподнял бровь.       — В смысле — не помнишь? Ты же только что сидела с таким видом, будто ты как минимум из знатного шляхетского рода. Как можно забыть собственную фамилию?       Альва как-то сразу сникла. Вся её былая важность испарилась, она отвела взгляд в сторону зашторенного окна, безцельно чертя пальцем узоры на деревянной столешнице. На том месте, где её кожа касалась дерева, оставался едва заметный, быстро исчезающий след из мелких светящихся пылинок.       — Вот так и можно, — тихо буркнула она, поджав губы. — Ведь сколько лет уже прошло? Столетия, наверное. Память — она ведь как старая усадьба: если в ней никто не живет, крыша гниет, а стены осыпаются. Имена, даты, лица… всё туманом затянуло. Помню, что была фамилия, красивая, птичья.. Возможно у меня была даже семья, дом.. А сечас лишь одна память про цветы да про Гетьмана.       Славянин вздохнул, чувствуя, как его внутренний «режим контрразведки» уступает место банальной человеческой жалости. Ему ли не знать, как стирается память, когда целые эпохи уходят в небытие.       — Ладно, не дуйся, — примирительно сказал Украина. — Нет фамилии и Бог с ней. Сейчас у половины страны вместо фамилий — позывные, так что ты вполне в тренде. Слушай, а если ты ничего не помнишь, то откуда тогда эти… — он неопределенно махнул рукой в сторону тарелок. — Откуда ты рецепты помнишь? И про саблю деда Гетманщины откуда знаешь? Альва подняла на него глаза, и в них снова зажглась привычная лукавая искра.       — О, ну ты сравнил! — фыркнула она. — Обиды, вкусную еду и оружие женщина не забудет даже после смерти. Это у меня не в голове записано, серденько. Это в крови. Ну, или в том, что у меня вместо неё.       — Никогда б не подумал, что однажды буду спорить с привидением на собственной кухне, — тихо, почти беззвучно пробормотал Украина.       Он потянул руку к лицу и с силой потёр воспалённые, сухие от вечного недосыпа глаза. Стыки бронеплит на разгрузке глухо заскрипели при каждом движении. В полумраке кухни, освещённой лишь тусклой светодиодной лентой над раковиной, всё происходящее казалось затянувшимся, липким сном.       Альва в ответ лишь захлопала ресницами — медленно, то ли искренне удивившись его скепсису, то ли почувствовав себя виноватой за то, что вообще нарушила его покой. Её полупрозрачный силуэт у окна на секунду дрогнул, когда по улице, далеко за плотными шторами светомаскировки, с глухим урчанием пронеслась тяжёлая военная техника.       Девушка перевела взгляд на его поникшие плечи, заметила, как парень судорожно и тяжело зевнул, прикрыв рот ладонью, и сочувственно, по-матерински вздохнула.       — Знаешь, час ночной — он ведь не для расспросов, а ты едва на ногах стоишь… — она качнула головой, и венок из мальв, казалось, на мгновение потерял свои краски, подстраиваясь под её грустное настроение. Альва снова истово перекрестилась справа налево, глядя на его осунувшееся лицо с нескрываемой, древней нежностью. — Такое еще дитя, а такая тяжелая, страшная судьба на плечи легла. Хватит себя изводить, серденько. Лучше спать отправляйся, в постель тёплую. А я тут приберусь пока, посуду помыть помогу, хочешь?       — Не нужно, — резко, даже как-то чересчур грубо отрезал украинец.       Он мгновенно осекся, понимая, что выплеснул на неё накопившееся за день раздражение от бесконечных сводок Генштаба. Мозг, привыкший во всём искать скрытую угрозу, диверсии и подвох, судорожно сопротивлялся этой чужой, неуместной в военном Киеве заботе.       Парень с силой встряхнул головой, прогоняя вязкую сонливость, и рывком поднялся из-за стола. Разгрузка привычно звякнула металлическими бляхами, возвращая его в реальность. Отступать перед этой чертовщиной он не собирался. Ему нужны были ответы, здесь и сейчас, а не пундики на завтрак.       Украина сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и опёрся ладонями о край стола.       — Ты лучше скажи: куда именно ты исчезаешь, когда я ухожу? В какую такую пустоту? И что это за кулон на самом деле? — Парень жёстко ткнул пальцем в сторону багровой капли рубеллита, которая сейчас лежала на полированном дереве абсолютно неподвижно. — И, кстати, что за «разлом во времени», о котором ты обмолвилась недавно? Что произошло в Карпатах, Альва?       Девушка прикусила губу. Её аккуратные, словно нарисованные брови сдвинулись к переносице, и на лбу прорезалась крошечная, совсем не воображаемая складка. Было видно, что напор и профессиональный тон Страны загоняют её в угол — в тёмное пространство её собственной повреждённой памяти, к которому она сама пока боялась прикасаться.       Она медленно опустила руки, спрятав ладони в складках своего белого платья, и отвела взгляд куда-то в пол, рассматривая старый линолеум.       — Я тебе расскажу, — тихо, но удивительно твёрдо пообещала она, и в её мягком голосе промелькнуло что-то, заставившее Украину замолчать. — Всё расскажу, честное слово, ничего не утаю… Только не сегодня уж, серденько. Силы твои на исходе, а этот разговор… он много крови из нас двоих выпьет. Время ещё просто не пришло. Потерпи чуть-чуть.       — Эти вечные загадки и утаивания… — едва слышно, с горькой усмешкой прошептал украинец.       Он устало опёрся ладонями о край стола, глядя на потемневший кулон, но видел перед собой не камень, а бесконечную череду прошлых веков. Всю его жизнь — сколько он себя помнил — старшие поколения что-то от него скрывали, недоговаривали, берегли, как им казалось, его неокрепшую психику или просто прятали скелеты в родовых шкафах. И вот теперь всё повторялось по кругу.       — Всю жизнь от меня всё скрывали, — парень поднял тяжёлый взгляд на девушку. — И предки, и история… а теперь вот даже привидение. Ну, или моё собственное больное, выгоревшее воображение.       Украина рвано вздохнул и резко отпрянул от стола, словно разрывая невидимую нить, которая только что связывала их в этой тесной кухоньке. Силы окончательно покинули его, оставив внутри лишь глухое, серое равнодушие. Ему не нужны были тайны, у него под Мариуполем гибли люди, и разгадывать мистические ребусы сейчас казалось непозволительной роскошью.       — Ладно, не нужно ничего, проехали, — бросил он через плечо, направляясь к выходу из кухни. — Просто исчезни из моей жизни, Альва. Сделай одолжение. Приходи уже тогда, когда маразм к двум тысячелетиям моего существования начнёт подкрадываться. Вот тогда и поговорим о разломах во времени.       Он зашёл в спальню, и за его спиной с глухим, окончательным стуком закрылась дверь. Славянин даже не обернулся. Он просто хотел упасть на кровать прямо в форме, закрыть глаза и хотя бы на пару часов провалиться в тяжёлое беспамятство без снов.       Если бы он задержал взгляд на кухне ещё хотя бы на секунду, если бы обернулся у самого порога, то наверняка узнал бы для себя одну очень важную, пугающую черту о «привидениях».       Альва так и осталась сидеть у окна. Её тонкие плечи мелко задрожали, а по бледным, полупрозрачным щекам покатились крупные, тяжёлые капли. В тусклом свете светодиодной ленты они блестели точь-в-точь как капли росы на весенней траве. Оказалось, что слёзы у существ из чужого времени — совсем уж людские. Горячие и настоящие.

***

      Казалось, «воображение» и впрямь послушалось его грубого приказа, навсегда исчезнув из его жизни. Альва больше не приходила. На кухонном столе не материализовались тарелки со свежей едой, а по углам не пахло полевыми цветами. Впрочем, Украине было совершенно не до мистики: последующие два месяца превратились для него и всего его народа в непрекращающийся, беспросветный ад.       Обстановка на линии соприкосновения стремительно ухудшалась. Силы защитников таяли от круглосуточного истощения, в то время как нападавшие бросали в пекло всё новые и новые волны, переходя в масштабное наступление по всем направлениям.       Двадцатого мая пала главная приморская крепость — залитый кровью город, носивший имя Пресвятой Марии. Описать ту разрывающую изнутри боль, которую ощутил в тот день украинец, было невозможно. Нечто подобное его измученное тело и душа испытывали разве что в страшные тридцатые годы прошлого века во время массового голода. Даже события середины сороковых не казались теперь настолько оглушающим, парализующим шоком. Сам он до последнего оставался на передовой среди защитников этой крепости, зажатой в плотное кольцо окружения. Его едва успели вывезти в самый критический момент — простые люди и уцелевшие бойцы буквально силой прорвали окружение, чтобы вытащить своего Воплощенного. Позволить Стране оказаться в руках врага, стать живым трофеем в плену — означало навсегда растоптать боевой дух нации. Допустить подобного финала было нельзя. И как бы Украина ни старался казаться кремнем перед подчиненными, с того майского дня в его глазах навсегда поселилась глухая, непроглядная печаль.       Двадцать пятое июня принесло новое горькое известие. Пришлось оставить стратегически важный промышленный узел на востоке. С одной стороны, прагматичный расчёт командования был верен: если бы защитники не отошли на новые рубежи, повторилась бы страшная трагедия окружения прошлых лет. С другой стороны — это была очередная неудача, ложившаяся тяжёлым грузом на плечи Воплощенного. Самое страшное в такие моменты — не потеря выжженных до основания квадратных километров земли. Самое худшее — это когда люди, устав от плохих новостей, начинают терять веру в общую победу. Для сражающейся за жизнь нации этот внутренний надлом опаснее любого оружия.       Но этот день, казалось, решил добить его окончательно. Словно полностью лишившись рассудка в своей бессильной ярости, нападающая сторона обрушила на спящие регионы невероятный, смертоносный град — почти пять десятков тяжелых снарядов устремились с неба на мирные области. Сразу три из них разорвали утреннюю тишину в самом сердце страны, разрушая жилые дома.       В ту секунду Украина согнулся пополам прямо посреди рабочего кабинета, судорожно хватая ртом воздух и зажимая руками уши, в которых стоял оглушительный, истошный крик сотен людей. Под завалами бетонных коробок оборвались жизни десятков его граждан. И что страшнее всего… там были дети. 1 июля. 1:44       Зашел Украина в темную квартиру совсем уж тихо. Ни эмоций, ни звуков — ничего славянин больше не издавал, словно чужая тень, проскользнувшая мимо запертых дверей. В пустых комнатах пахло застоявшейся прохладой, пылью и тем горьким, едва уловимым ароматом липового цвета, который теперь намертво въелся в стены его киевского убежища. Окна были плотно занавешены тяжелой светомаскировкой, не пропускающей внутрь ни единого всплеска далеких фар или всполохов ночного неба. Он медленно, почти механически снял верхнюю одежду, бросив её куда-то в темноту прихожей, прошелся по темной комнате и тяжело, всем телом рухнул на диван. Поставил локти на колени, оперся подбородком на ладони, уставившись невидящим взглядом в старый линолеум. Парень просто переваривал в голове последние трагические события конца июня, когда с неба летел смертоносный град, а земля под ногами содрогалась от чужой ярости. Он пытался на ощупь отыскать в себе силы, чтобы снова собраться с духом перед новой, неизбежной бурей, которая уже рокотала где-то на восточных рубежах.       Вообще, сам по себе он всегда был парнем позитивным, любил звонкий смех, хорошую музыку и открытые, искренние улыбки своего народа. Но оставаться оптимистом в такой страшный, роковой час для его измученной страны казалось бы ему самому совсем уж кощунственным, предательским по отношению к тем, кто сейчас замерзал в сырых окопах. В подобные темные, безвыходные моменты дед Галичина еще в далеком, полузабытом детстве «успокаивал» маленького Украину жесткой, рубленой фразой, которая тогда казалась ледяным ударом под дых: «Твоя история — это не поле цветов, это тысячи таких беспросветных минут. И если ты согнешься сейчас, если заноешь, поджав хвост, то никогда не выкуешь из себя настоящую Страну. Ты так и останешься ничем, пустой тенью».       Жестоко? Может быть. Но тут нужно было безжалостно смотреть горькой правде в глаза и мыслить прагматично, отбросив любые человеческие сантименты: страна — существо бессмертное, монументальное. Чтобы у народа была своя собственная, осязаемая держава, ее Воплощение обязано жить, функционировать, хладнокровно отдавать приказы и управлять процессами, а не запереться в четырех стенках, безвольно мучаясь от глубокой депрессии. В понимании старых, закаленных империями и вековыми битвами государств — и таких, как суровый, никогда не знавший пощады дед Галичина(да и Гетьманщина тоже), — быть «каменной глыбой» являлось единственным правильным решением и вариантом для выживания нации. Ведь подобных ужасных трагедий, разрушительных войн, революций и кровавых бунтов на их веку будет еще не один, и каждый раз нужно стоять насмерть. Однако украинцу каким-то непостижимым, чудесным образом удалось объединить в своем характере две противоположные черты — оставаться непоколебимым, непробиваемым кремнем снаружи для внешних врагов, но быть абсолютно «живым», любящим и чувствующим внутри.       Вот только бы и сейчас этот адский, выжигающий душу период пережить… Или не пережить. Ведь у всего на свете, даже у самой прочной стали и у бессмертных существ, есть свой логический конец и предел прочности. Украина просто не догадывался, глубоко погруженный в рутину военных сводок, что его собственный человеческий предел может наступить столь скоро, подкосив его на взлете.       Вздохнув, славянин устало откинулся на скрипучую спинку дивана, чувствуя, как ноет каждая мышца в избитом фантомными болями теле, и отчего-то негромко, почти без надежды позвал в звенящую пустоту ночной кухни:       — Альва…       Просто стало слишком одиноко, тоскливо и невыносимо скучно в этой гробовой, давящей на уши тишине воюющего города, где даже секундная стрелка часов казалась слишком громкой. Однако ответом ему было лишь глухое, неподвижное молчание углов комнаты. Украина тихо, горько и немного нервно рассмеялся сам себе, взъерошив пятерней синие волосы и качнув головой от собственной глупости.       — Все-таки здравый смысл наконец победил. Ура! Это действительно было обычное, банальное переутомление и контузия, — довольный хоть какой-то трезвой определенностью, промолвил славянин и повернулся на бок, поджав ноги и собираясь лечь спать прямо здесь, на диване, не раздеваясь.       — Отрадно, что ты наконец-то меня позвал, серденько, — раздался прямо над его ухом чистый, невероятно мягкий, как серебряный колокольчик в чистом летнем поле, девичий голос.       Альва сидела на диване вплотную к нему, аккуратно сложив руки на коленях, а её пшеничные кудри мягко колыхнулись, обдав его шею едва заметным прохладным ветерком с ароматом свежей луговой травы. Славянин громко, по-человечески вскрикнул от неожиданности, его сердце совершило безумный кульбит в груди, и он машинально, диким перепуганным рывком отпрыгнул в самый дальний угол дивана, едва не перевернувшись через подлокотник.       — Да хватит так появляться неожиданно! — рявкнул он во всю мощь своего баритона, судорожно хватаясь рукой за бронежилет в области бешено колотящегося сердца, которое готово было пробить ребра.       Девушка внимательно осмотрела парня, и её лицо слегка подернулось грустью, стоило ей разглядеть под глазами темные круги и его ломаный, до предела уставший вид. Она медленно склонила голову набок, и пшеничные локоны забавно рассыпались по хрупким плечам.       — Знаешь, а ведь твой дед не только «серденько» тебе на ухо говорил, но и воином ласково называл, — Альва посмотрела прямо в его глубокие синие глаза, и в её собственном взгляде промелькнула вековая, звенящая гордость. — Теперь-то мне понятно, почему.       Славянин от такой осведомленности просто не знал, куда себя деть от досады и нарастающего ступора. Ну откуда, черт возьми, этой летающей девчонке из хлопкового платья известны такие интимные, сугубо семейные детали? О Сечи знали все, о сабле знали немногие, но это… Это было уже слишком.       — Я понял, ты все таки шпион, — обреченно вздохнул Украина, потирая воспаленные веки. — Переодетая разведка, да? Но знаешь, так даже лучше. Вражеский агент на кухне — это хотя бы логично. Кто тебя нанял? Кто тебя позвал?       — Твое недоверие меня уже просто оскорбляет и делает по-настоящему больно, воине, — тихо вздохнула девушка, и венок из полыни на её голове как-то разом пожух, словно реагируя на его холодный тон. — Вижу, нелегко тебе пришлось за эти два месяца… Ох, как нелегко.       Она сочувственно и с такой щемящей, почти материнской нежностью посмотрела на его осунувшееся лицо, что на мгновение подалась вперед, явно порываясь крепко обнять парня за плечи и прижать к себе. Но славянин лишь угрюмо нахмурился и резко отмахнулся, разрывая едва начавшуюся дистанцию.       — Это пройдет, — сухо отрезал он, поправляя жесткие стыки бронежилета. — Ну… Как бы худо мне сейчас ни приходилось, наверняка в этом мире кому-то еще хуже.       Славянин на секунду опустил свои ясные очи в пол, разглядывая узоры на ковре, а затем снова поднял взгляд на гостью.       — Вот тебе, к примеру, — неожиданно добавил он.       Альва от такой резкой смены темы в полных непонятках широко распахнула свои огромные глаза, захлопав черными ресницами.       — Это еще почему ты так думаешь?       — Вот если ты действительно привидение, — Страна, поддавшись какому-то странному порыву, осторожно подвинулся по дивану чуть ближе к ней, вглядываясь в её полупрозрачные, тонкие пальцы. — И при этом даже не помнишь своей собственной фамилии… Если ты просто блуждаешь вот уже целые столетия по этому грешному миру, без дома, без цели — разве это не хуже самой страшной смерти? Быть просто бесплотной тенью, неприкаянно шататься среди живых и постепенно, по крупицам забывать собственное имя… Нет, Альва. Уж лучше погибнуть на фронте, со зброей в руках, чем такая участь.       Альва промолчала, только как-то странно, по-особенному на него посмотрела. Правда, в ее глазах на секунду промелькнула глубокая, застарелая боль, но после она скосила свой взгляд по грудной клетке украинца, на что украинец проследил вслед и буквально подорвался с дивана, едва не запутавшись в собственных ногах.       На шее, прямо поверх заношенной футболки, снова ровно и упрямо светился приглушенным красным светом проклятый рубеллит.       Славянин замер, уставившись на собственную грудь, а потом судорожно схватился за камень пальцами, тяжело и прерывисто дыша. Металл цепочки был самым обычным, даже немного прохладным, но сам кулон ощутимо грел ладонь, словно под его карминовой корочкой бился живой, маленький пульс. У парня внутри все просто перевернулось от злости и непонимания.       — Ну как, блять?! — в сердцах рявкнул Украина, сорвав голос до хрипа. Он дернул цепочку, но та даже не натянулась, словно намертво вросла в его кожу. — Я ж его снял и выкинул еще два месяца назад! Лично в тумбочку швырнул, чтоб глаза мои его не видели! Откуда он опять тут взялся?!       — Надев однажды, уже не избавишься, воине, — тихо, почти обыденно промолвила Альва, даже не шелохнувшись на своем краешке дивана. Она только аккуратно поправила подол платья и посмотрела на него снизу вверх, как смотрят на разбушевавшегося ребенка.       Украина фурией повернулся к ней, тяжело дыша, и до предела сощурился, едва не прожигая девчонку злым, усталым взглядом своих синих глаз. Его уже трясло от этой чертовщины — мало ему было реального фронта, так еще и в собственном доме творился какой-то непрекращающийся дурдом.       — Вот сейчас ты мне все и рассказываешь! — парень ткнул в ее сторону дрожащим от напряжения указательным пальцем. — До единого слова! Что это за хрень?! Как все это вообще связано с моей семьей?! Марш говорить, у меня терпение не железное!       Альва только тяжело, по-человечески вздохнула, понимая, что открутиться уже не получится, и скрестила руки на груди.       — Ладно, — тихо сказала она, качнув головой, отчего её пшеничные кудри мягко рассыпались по плечам. — Садись обратно и не ори, Столицу разбудишь.

***

             — Во-первых, место, куда я исчезаю, — Вечный лес, — Альва мягко повела тонкими плечами, и её хлопковый подол едва слышно шуршал, хотя под ногами был обычный городской ковёр. — Это всего лишь такое аморфное понятие, название которому я дала сама.. Пространство, где я вижу собственные отрывки воспоминаний или людей из прошлого. Но точно так же я могу оставаться и в этом мире. Просто... становлюсь невидимой для остальных.       — Как в «Рождественской истории», что ли? Призрак на задании? — Украина недоверчиво скосил голову, всматриваясь в её огромные синие глаза. Прядь спутанных синих волос небрежно упала ему на лоб, но он даже не подумал её убрать. Разговор становился слишком странным.       — Я не знаю, — гостья неуверенно надула губки, и в её жесте проскользнуло что-то совсем детское, наивное. — Я не столь сильно вникала в технологии твоего двадцать первого века...       — Это Чарльз Диккенс, девятнадцатый век. Классика, — машинально проворчал славянин, но тут же тряхнул синей копной, возвращая себе привычную жёсткость контрразведчика. — Ну ладно, это я плюс-минус понял. А как мне удалось тебя... оживить? Ты же настоящая. Горячая еда на столе настоящая.       — Ну, я не совсем жива... — Альва грустно улыбнулась, и венок из мальв на её голове слегка качнулся, обдав кухню тонким ароматом луговых трав. — То есть я выгляжу так, чувствую всё, но на самом деле я не ожила в привычном смысле. Просто благодаря силе этого кулона и тебе самому я могу возвращаться в этот мир. Твоя воля держит меня здесь.       Украина снова опустил взгляд на грудь. Кулон, ещё пару минут назад упрямо пульсировавший багровым огнём, теперь затих. Омытый апрельской речной водой турмалин рубеллит казался самым простым, изящным украшением на тонкой золотой цепочке, мирно покоясь в ложбинке между ключицами. Парень осторожно коснулся грани кристалла — тот был едва тёплым.       — И что в этом кулоне такого особенного? — глухо спросил украинец, присаживаясь на край стола. Стыки бронеплит на разгрузке привычно и сухо заскрипели.       — В нашем мире есть три кулона Времени, которые управляют его ходом, — Альва отвела глаза, бесцельно чертя пальцем узоры на деревянной столешнице, где на мгновение вспыхивали и таяли мелкие светящиеся пылинки. — Прошлое. Настоящее. Будущее. Эти кулоны должны хранить три страны. Только избранные, достойные Воплощения, которых выбрали сами камни.       Она на мгновение замолчала, и её аккуратные брови сдвинулись к переносице, словно девушка прорывалась сквозь глухую стену собственной повреждённой памяти.       — На самом деле я... как человек, а не страна, не очень много об этом знаю. Вся эта магия древняя, космическая... — Альва вздохнула, и в её голосе звякнула непривычная, тяжёлая сталь. — Знаю лишь, кто первыми Хранителями был. Например, кулон Прошлого — самый древний синий лазурит. Он появился в Месопотамии, управлял Иерихоном, Вавилоном... А кулон Настоящего, александрит, зародился в Египте, у великого Те-Кемет. И кулон Будущего... он твой, воине.       Славянин нахмурился, чувствуя, как по загривку пробежали ледяные мурашки. Он не стал ни кричать, ни мерить шагами комнату — привычка подавлять любые эмоции и жесткая армейская выдержка заставили его остаться неподвижным, словно каменная глыба. Только глубокие синие глаза сузились, пристально и расчетливо сканируя девичье лицо напротив.       Ему было всего чуть больше ста лет — сущий пустяк по меркам бессмертных государств, — и этот короткий, но страшный век научил его холодному прагматизму. Всю свою жизнь он привык вывозить беды в одиночку, доверяя только сухим фактам, картам и оружию. Фантастические басни про космические артефакты никак не укладывались в его военное мышление, и мозг, включив привычный режим «детектива», начал методично искать логические нестыковки. Идея о том, что судьба государств зависит от ювелирных украшений, казалась ему чужеродной и опасной глупостью.       — Допустим, — ровным голосом произнес славянин, слегка наклонив голову. — Но давай разберем матчасть. Ты говоришь, кулоны принадлежат только избранным странам. Если говорить за первых «Хранителей» то это колыбели цивилизаций. Монументальные империи, которые стояли тысячелетиями. А теперь посмотри на меня. Мне чуть больше века. Половину этого срока я провел по чужим углам, выгрызая право просто называться живым. В сороковых меня едва не стерли, в тридцатых — морили голодом.       Он сделал паузу, и стыки бронежилета сухо, едва слышно звякнули в тишине комнаты. Голос парня оставался монотонным, но в тихом баритоне отчетливо ощущался холодный кремень.       — Мой дед, Гетманщина, действительно был силен, но Сечь пала еще в восемнадцатом веке. Если этот твой рубеллит — артефакт планетарного масштаба, который ищет «достойных» и управляет Будущим, то почему он веками пылился в карпатской глуши на Буркуте? Почему он выбрал Хранителем меня, а не ту же Британию или Францию? Или США? Страны, которые веками вершили мировую политику и делили карту, пока я харкал кровью в сибирских лагерях? Каковы технические характеристики этой твоей «достойности»?       Альва грустно улыбнулась, и венок из мальв на её голове слегка качнулся, обдав кухню тонким ароматом горькой луговой полыни. Она бесцельно провела тонкими пальцами по краю стола. Там, где её кожа касалась дерева, на секунду вспыхивали и тут же таяли крошечные светящиеся пылинки.       — Большие империи строят Настоящее,  — тихо, но удивительно веско ответила она, поднимая на него свои огромные, чистые глаза. — Они забирают себе ресурсы, территории, пишут законы и диктуют волю. Но Будущее... Будущее принадлежит не тем, кто сыт и силен сегодня. Оно выбирает тех, кто способен выжить вопреки всему. Кто рождается в огне, падает на самое дно, но упрямо продолжает дышать.       Украина замолчал. Слова девушки невидимым грузом осели где-то между ребер, отзываясь тупой, фантомной болью во всем теле. Ему не было чуждо сострадание, и он вовсе не был бесчувственным роботом — за этот долгий, изнурительный год он научился слишком остро чувствовать чужую беду, пропускать через себя каждую разорванную в клочья судьбу своих людей. И сейчас, глядя на эту хрупкую, потерянную девушку, он ощутил глухой укол жалости. Но вместе с ней внутри встрепенулось привычное, выработанное годами недоверие. Слишком складно всё звучало для той, кто уверял, что ничего не помнит.       Парень слегка прищурился, всматриваясь в полупрозрачные очертания Альвы. В его синих глазах смешались усталость, природная мягкость и профессиональная настороженность.       — Красиво говоришь, — тихо, со скрытой грустью произнес славянин, переводя взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. — Только вот у меня в голове другой пазл не складывается. Ты утверждаешь, что эти кулоны — секрет бессмертных. Тайна, которую мы, Страны, оберегаем веками друг от друга. Гетманщина, был скрытным и суровым. Он лишнего слова из себя не выдавливал, когда дело касалось безопасности рода. Так кто же ты тогда такая, Альва? Кем ты была для него, если он посвятил тебя в тайны, о которых не знали даже величайшие правители того времени? Почему он доверил это человеку?       Альва растерянно моргнула. На её круглых щеках проступил едва заметный розовый румянец, а пальцы, беззвучно лежавшие на столе, судорожно сжались, сминая невидимую ткань. Было заметно, как сильно этот вопрос ранил её. На мгновение в её глазах промелькнула паника, сменившаяся глубоким, горьким отчаянием.       — Я... я не знаю, воине, — её голос дрогнул, став совсем тонким, похожим на натянутую струну. Она беспомощно качнула головой, отчего венок из мальв жалобно зашуршал. — Клянусь тебе, я ничерта не помню. Вся моя прошлая жизнь — это просто выжженное поле, покрытое пеплом. Из него доносятся только обрывки. Гетманщина... он никогда не сажал меня перед собой, чтобы читать лекции о магии времени, нет. Я просто помню его голос. Эти знания просто сидят во мне, как старая песня, которую ты забыл, но мотив всё равно крутится в голове. Я не знаю, почему он доверял мне. Может... потому что я просто была рядом, когда ему больше некому было верить?       Украина внимательно вслушивался в её рваное дыхание, пытаясь уловить хоть каплю фальши, но перед ним была лишь глубоко несчастная, потерянная душа, которая сама страдала от собственной пустоты. Его плечи немного опустились, теряя прежнюю боевую жесткость. Агрессия была ему не свойственна; он умел сопереживать чужой боли, потому что сам слишком хорошо знал, каково это — терять корни.       — Ладно, тихо, не плачь, — уже гораздо мягче выдохнул парень, чувствуя, как внутри ворочается глупая, неуместная сейчас эмпатия. Он потянулся вперед и осторожно, едва касаясь, положил ладонь рядом с её прозрачной рукой, давая понять, что допрос окончен. — Извини. Я не хотел тебя задеть. Просто... в моем положении приходится сомневаться во всем. Слишком много на кону.       Альва судорожно вздохнула, утирая невесомую слезу кончиками пальцев. Её взгляд снова стал рассеянным, устремлённым куда-то сквозь Украину, словно она пыталась разглядеть узоры на невидимом полотне.       — Эти вещи… они не любят дневного света, серденько, — тихо, с едва уловимой горечью произнесла она. — Три кулона. Три Хранителя. Их имена стерлись из моей головы, я не помню, в чьих шкатулках они лежали в этом веке. Знаю лишь, что Ткань времени держалась на их балансе. До тех пор, пока кто-то из стран не поддался искушению.       Украина слушал её, слегка прищурившись. Логика, пускай и странная, мистическая, заставляла его аналитический ум искать виновника. Внутри него, среди сотен военных сводок и карт, медленно выстраивалась своя, вполне земная и горькая догадка. Ему не нужно было называть имен. Он слишком хорошо знал, чья тень сейчас ложится на его города и чье разрушительное желание переписать всё на свой лад душит его страну в реальном времени. «Неужели это он?.. Тот, кто пришел с востока?» — промелькнуло в мыслях, но вслух славянин этого не произнес.       — Допустим, кто-то решил перекроить карты под себя, — парень чуть наклонил голову, внимательно ловя взгляд девушки. — Но если кулоны — это константа, как можно просто взять и сломать ход истории? Что произошло с остальными кулонами?       — Настоящее… оно не выдержало давления, — Альва обхватила себя руками за плечи, и её плечи мелко задрожали. — Когда Прошлое начинают насильно перекраивать, Настоящее трещит по швам. Тот кулон… камень Настоящего… он просто разлетелся на куски от невыносимого парадокса. Его осколки раскидало и вморозило в саму глубь веков, в самые древние эпохи, где когда-то вершились судьбы мира. И теперь всё сыпется, воине. Время Настоящего замерзает, превращается в хаос.       Украина медленно перевел взгляд на затихший рубеллит. Камень лежал на груди безмолвным багровым углем, но под кожей парень отчетливо чувствовал странный, нарастающий зуд. Эмпатия к своим людям, страх за тех, кто прямо сейчас находился под обстрелами, смешивались с диким, рациональным отрицанием всей этой чертовщины.       — И что ты предлагаешь? — тихо спросил он, и в его голосе проступила глухая, свинцовая усталость. — Искать осколки? Альва, я Страна, у которой идет тяжелейшая оборонительная кампания. Я не могу просто взять, закрыть глаза и исчезнуть из своего 2022 года, оставив людей. Каким образом эти осколки вообще можно вернуть?       — Твой кулон... — Альва медленно вытянула тонкую, почти прозрачную руку и указала кончиком пальца на багровую каплю рубеллита, покоившуюся в ложбинке между его ключицами. — Он чувствует их, воине. Будущее ведь всегда инстинктивно тянется к Настоящему, ищет в нём опору. Если они окажутся рядом... если первобытная сила твоего камня активируется, он сработает как идеальный компас. Но... — девушка горько вздохнула, и венок из полыни на её голове жалобно зашуршал в тишине кухни. — Но я не знаю, как именно запустить этот древний механизм, серденько. Просто чувствую, как сквозь пальцы утекает наше время. Твою историю... твою собственную жизнь прямо сейчас кто-то ворует изнутри, переписывая начисто.       Визг далёкой сирены воздушной тревоги за плотными шторами светомаскировки внезапно оборвался. Между ними повисла глухая, осязаемая тишина — такая плотная, что Украина отчётливо слышал, как под бронежилетом, в самом сердце его багрового камня, ровно и упрямо бьётся живой, пугающий пульс.       Славянин долго молчал, всматриваясь в узоры старого линолеума, словно искал на полу ответы на все загадки вселенной. Стыки бронеплит на его разгрузке глухо заскрипели, когда он наконец поднял свои глубокие синие глаза обратно на гостью. Взгляд его был расчётливым, сухим, но где-то на самом дне плескалась непривычная растерянность.       — Ты упомянула об «искушении»... — тихо, почти шёпотом проговорил украинец, и его бархатный баритон заставил тусклую светодиодную ленту над раковиной на секунду моргнуть. — Это... это то, о чём я думаю? Хочешь сказать, эти кулоны... они способны перемещать в пространстве веков? Они переносят во времени?       Альва согласно кивнула. Её аккуратные, словно нарисованные брови сошлись к переносице, а пшеничные кудри мягким золотистым каскадом рассыпались по хрупким плечам.       — Совершенно верно, — мягко, но с удивительной, звенящей сталью в голосе ответила она. — Но, как ты и сам понимаешь, Хранителям камней строго-настрого, под страхом полного забвения, запрещено заглядывать в собственное будущее или возвращаться в прожитое прошлое. Нарушить этот баланс — значит разорвать саму ткань мира. Хотя... — на её бледных губах снова промелькнула привычная лукавая искра. — Помимо управления ходом истории, они имеют и некоторые другие... специфические свойства. Например, твой кулон... он способен призывать мёртвых.       — О, ну это-то я уже понял, пани, — Украина мельком пробежался по её полупрозрачному силуэту оценивающим, откровенно ироничным взглядом, криво усмехнувшись. Напряжение контрразведчика на мгновение уступило место его привычному народному юмору. Он демонстративно кивнул на тарелку с ещё тёплыми пундиками. — Жалуюсь только на сервис. Жаль, конечно, что я узнаю обо всём этом дурдоме только сейчас, посреди ночи и в разгар масштабного наступления. Раньше как-то не могла предупредить?       Альва от такой колкости забавно надула губы и неловко почесала затылок, задев пальцами свежую луговую траву своего венка. Вся её былая мистическая важность мгновенно испарилась, уступив место какому-то совсем детскому, смущённому очарованию.       — Прости, — тихо, со щемящей, колючей грустью выдохнула девушка, утыкаясь взглядом в деревянную столешницу и бесцельно чертя на ней пальцем узоры из тающих светящихся пылинок. — Мне ведь... мне ещё слишком многому предстоит научиться в этом твоём безумном двадцать первом веке...       Этот бесконечный, давящий разговор окончательно вымотал украинца. Силы, которых и так едва хватало после бессонных суток в Генштабе, испарились без остатка. Тяжело вздохнув, славянин потянул за жёсткие липучки разгрузки. Металлокерамические плиты бронежилета с глухим стуком легли на пол у дивана, и парень наконец-то почувствовал, как облегчённо расправились плечи.       Правда, оставаться в одной майке перед пусть и призрачной, но всё же незнакомой девушкой, его внутренний контрразведчик посчитал непозволительным. Забавно насупившись, Украина подхватил чистые вещи и юркнул за открытую дверь комнаты, решив использовать её как импровизированную ширму. Альва, совершенно не привыкшая к тонкостям современного этикета, лишь захлопала ресницами. В полнейших непонятках она проводила его взглядом, вытянув шею, а когда поняла причину таких манёвров, прыснула в кулак и издала тихий, заливистый смешок. Похоже, в её далёком веке к наготе воинов относились куда проще.       — Конечно, полный бред это всё... — донеслось из-за двери ворчливое бубнение.       Спустя полминуты украинец наконец явился миру в своей домашней «пижаме» — огромной, растянутой тёмной футболке, которая на его 170 сантиметрах роста сидела как самая настоящая туника, доходя почти до колен. Спрятав руки в безразмерные рукава, он устало поплёлся обратно к дивану и буквально рухнул на мягкие подушки, уставившись в потолок.       — Но, признаться честно, звучит заманчиво, — парень повернул голову к гостье, лениво проследив за тем, как её полупрозрачный подол едва касается ковра. — Так, значит, по твоей логике, этой проклятой современной войны у меня вообще быть не должно было? В нормальном, не сломанном таймлайне?       — Скорее так, — Альва неопределённо пожала хрупкими плечами. Она принялась медленно нашагивать по комнате, заложив руки за спину и с любопытством разглядывая корешки старых книг на полках. — Точно сказать не могу, серденько... Скорее нет, чем да. По крайней мере, многие страшные события, что рвут твою землю прямо сейчас, точно не должны были случиться. Их не было в узоре Будущего.       Украина резко подобрался, сев ровнее. Взгляд синих глаз мгновенно утратил сонную дымку, став острым и цепким, как на допросе.       — И какое именно событие было изменено? Где отправная точка, Альва? Какое звено они выбили из цепи, чтобы всё покатилось к чёрту?       Девушка замерла у книжного шкафа. Она медленно повернулась к нему и снова... точно так же, виновато и растерянно, пожала плечами, пряча взгляд в пышных цветах своего венка. В комнате на секунду повисла звенящая пауза. Украина несколько раз глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри закипает чистое, праведное возмущение. Он всплеснул руками, едва не запутавшись в чересчур широких рукавах своей футболки-туники.       — Ну и зачем ты вообще явилась, если ничего толком не знаешь?! — резонно и гневно выпалил славянин, едва удерживаясь от того, чтобы не запустить в летающую девицу диванной подушкой. — Только мозги мне морочишь посреди ночи! Хранительница памяти, тоже мне... От тебя вопросов больше, чем ответов!       Альва испуганно отшатнулась. Обиженно надув губы, она уставилась на него, и в её чистых глазах тоже вспыхнуло встречное возмущение.       — Не ори на меня, воин! — она со злостью топнула босой ножкой по полу, хотя в тишине комнаты звука удара так и не прозвучало. — Многого я не знаю, да! Но и ты ведь даже не пытаешься никак это выяснить! Я явилась пред тобой не только по воле собственной, но и из-за этого камня, — девушка вытянула руку и ткнула полупрозрачным пальцем прямо в грудь украинца, туда, где под тканью футболки скрывался рубеллит. — Думаешь, мне самой такая участь по душе? Я сама чувствую, что не люблю этот мистический кулон, который принёс в мир так много бед. Но они существуют, и тут уж ничего не поделаешь. Я не могу уйти, пока не исполню то, ради чего моя беспокойная душа вообще держит меня на этой земле... Пока не буду уверенна, что ты будешь в порядке.       — То есть ты собираешься пробыть со мной целую вечность? — Украина криво, горько усмехнулся, глубже зарываясь в безразмерный воротник своей футболки. — Вынужден тебя расстроить: у стран никогда и ничего не бывает в порядке. Это аксиома.       — Это да... — тихо согласилась Альва, притихнув. — Однако всё должно идти своим чередом, без пагубного влияния кулонов Времени. А они сейчас замешаны кардинально. Причём один из них... один из них просто был уничтожен, — она резко отвела глаза в сторону, и её пшеничные кудри задрожали. — Я просто чувствую, что к добру это не приведёт. Весь этот ужас и кошмар, что происходит на твоей земле прямо сейчас... Скажи мне, серденько, есть ли хоть что-то... хоть кто-то, кого бы ты хотел прямо сейчас вернуть?       Украина замер. Он медленно захлопал ресницами. Его глаза — такие же синие, как у неё, но куда более насыщенные, глубокие, цвета пронзительного, предгрозового ультрамарина — на мгновение расширились. В его мыслях в ту же секунду оглушительно завопили сотни израненных людей. Перед внутренним взором пронеслись горящие, разбитые в щепки города, один из которых — самый родной, приморский — пал совсем недавно, оставив на сердце незаживающий, кровоточащий шрам. Воздуха в лёгких резко стало мало. Но вместо ответа украинец лишь упрямо стиснул зубы и отвернул голову, уставившись в тёмное, зашторенное окно.       — Если бы это было возможно... — глухо пробормотал он, сжимая пальцы в кулаки внутри широких рукавов. — Но всё это звучит как пьяный бред. Сказка для тех, кто не умеет смотреть правде в глаза.       — Даже после нашего разговора? Даже увидев меня столько раз... ты всё ещё мне не веришь? — Альва грустно насупилась, глядя на него с щемящей, почти материнской нежностью.       Украина медленно повернул голову обратно. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он посмотрел прямо в её мерцающие глаза — холодно, твёрдо и уверенно.       — Нет.       После этого короткого, безжалостного слова в комнате снова запала тишина, но теперь она была совершенно иной — острой, колючей, наэлектризованной. Девушка застыла. Её синие глаза широко распахнулись, а обида на лице мгновенно сменилась глубокой, почти осязаемой болью. Она смотрела на него так, словно он только что лично разрушил её последнюю опору.       — Не веришь… — тихо, едва слышно повторила она, и её голос впервые дрогнул от подступающих слёз. — Ты не хочешь верить, потому что разум твой стал слишком холодным, воин. Ты замуровал себя в этой железной броне и панически боишься дать себе хотя бы один шанс. Тебе легче жить с этой кровоточащей дырой в груди и оплакивать то, что уже отнято, чем поверить в невозможное!       — Хватит! — резко оборвал её славянин, зажмурившись и крепко стиснув зубы до металлического привкуса крови на губах. Напоминание о недавних потерях ударило по самому живому, вскрывая старые шрамы. Ультрамариновые глаза снова яростно блеснули в полумраке. — Прекрати лезть мне в душу! Мне не нужны твои сказки. Я не сказочный «Хранитель Будущего», Альва, я – Воплощенный и на мне лежит груз за миллионы тех, кто прямо сейчас стоит живым щитом в поле под ледяным дождём. Они держатся на чистой силе воли, а не на магии. У меня нет права на красивые иллюзии.       — Тогда оставайся в своей серой реальности! — в отчаянии воскликнула девушка, и по её бледным щекам наконец покатились светящиеся слезинки, которые тут же таяли в воздухе, не долетая до ковра. — Оставайся один! Ищи свою логику, пока чужие руки крадут твоё завтра!       Она сделала быстрый шаг назад, к окну, и её силуэт вдруг пошёл мелкой рябью, словно затухающее пламя свечи на сквозняке. Пшеничные кудри начали стремительно растворяться в темноте углóв, а венок из мальв и полыни осыпался невидимыми искрами.       — Альва, постой… — всё же невольно вырвалось у украинца. Какой-то глухой, отчаянный внутренний голос вдруг закричал, что он совершает непоправимую глупость, прогоняя её. Но было уже поздно.       — Ищи ответы сам, — донёсся её едва различимый, затихающий эхо-вздох. — Посмотрим, что ты скажешь, когда время замёрзнет окончательно.       Воздух у подоконника судорожно колыхнулся, и Альва исчезла, оставив после себя лишь быстро тающий шлейф степных трав. Украина не стал импульсивно дёргаться вперёд или пытаться её вернуть. Он лишь шумно, тяжело вздохнул, убирая со лба прядь синих волос, и устало откинулся на спинку дивана. Парень запустил руку в карман своей безразмерной футболки-туники, доставая оттуда-таки кулон, покрутил его в пальцах, пытаясь снова понять его загадку, но всё же отложил его на стоящий рядом журнальный столик. Славянин хмыкнул, качнув головой. По правде говоря, вся эта сцена вызвала у него скорее глухое раздражение, чем тоску.       — Ну и характер. Призраки нынче пошли уж слишком эмоциональные, — негромко пробормотал он в пустоту комнаты, возвращая себе привычную хладнокровную иронию. — Чуть что не по её — сразу в слёзы и эффектный уход через окно. Детектив, блин, мистический.       Он перевёл взгляд на пол, где сиротливо лежал его тяжёлый бронежилет, пахнущий металлом и гарью пылающих окраин. Реальный мир с его ежеминутными заботами, сухими докладами контрразведки и логистикой снабжения никуда не делся. Проблемы нужно было решать по мере их поступления, а не забивать голову привидениями, которые сами не знают, чего хотят.       Украина вытянул уставшие ноги, собираясь наконец поспать хотя бы пару часов до рассвета. Вообще-то, по всем законам жанра, после такой пафосной драмы и исчезновения таинственной девы камень на столе должен был мистически засиять или завибрировать. Парень даже задержал взгляд на багряном турмалине, ожидая какого-то подвоха. Но кулон молчал. Светодиодная лента над мойкой не мигала, а за окном так же привычно завывала отдаленная сирена.       — Ну и здорово. Шоу закончилось, актеры разошлись, — буркнул славянин, беря с подушки плед и окончательно заворачиваясь в него, словно в кокон, и закрывая глаза. — Если завтра утром на совещании в Генштабе меня спросят, почему я опоздал, так и скажу: «Извините, выяснял отношения с летающей девушкой в венке». Главное, чтобы сразу в дурку не закрыли.