Фатум

Среди бессмертных стран издавна ходила одна стародавняя легенда.

      Не только смертные люди с древних времён задумывались о природе своего существования — умы великих городов и суверенных земель тоже неизбежно посещали подобные думы. Приходили эти мысли обычно внезапно, словно холодный ночной ветер, и, что вполне закономерно, настигали они правителей уже после их заката: после горького отречения от власти или насильственного свержения с престола.       Но эта история была куда древнее любых павших союзов. Она веками передавалась из уст в уста суверенами и их верными городами. Всё это происходило так немыслимо давно, что помнить о тех временах среди ныне живущих Стран мог разве что Древний Египет. Сам он, впрочем, предпочитал именовать себя на старый манер — Та-Кемет, Земля Чёрная, а изредка Та-Мери или Та-Уи, но чаще всего просто Кемет. Эта тайна дышала столь глубокой древностью, что оставалась совершенно непостижимой для большинства молодых государств, чья история исчислялась жалкими столетиями.Легенда эта шепталась о Первородном. Самом первом «бессмертном» существе, которое когда-либо ступало по этой планете. Имя ему было Иерихон — Йарихо или Ариха, что безмолвно значило «Благоухающий». Он был лунным градом, колыбелью среди зелёных пальм. Уже за ним, ведомые его невидимым зовом, начали массово рождаться и другие бессмертные Города. А много позже них на свет явились и первые Страны, первыми из которых выступали Кемет и загадочный Элам.       Иерихон не был лучше или хуже остальных. Он не выделялся среди остальных ни неописуемой красотой, ни великим умом, ни особыми мистическими способностями... Единственное, что навеки запечатало его имя в вечности — это его «первость». Особое бремя быть самым первым Бессмертным на земле. Но в свои золотые года сам Иерихон этого просто не мог знать. Он безропотно шёл предначертанным путём, разделяя судьбу своего народа: пылающие пожары, разрушения до самого основания, долгие века восстановления, новые племена, приходящие цивилизации, царства и города.       Спустя восемь тысяч лет его одинокого земного бытия, когда на часах человечества стоял ветхий 1550 год до нашей эры, на его пороге случилось то, что случалось всегда — гроза. Тяжёлое, безжалостное столкновение. В тот раз ярость пришла со стороны Кемета. Одержимый праведным гневом после долгого изгнания чужеземцев-гиксосов, Египет в порыве мести вёл за собой карающий шлейф, оставляя позади лишь пепелища некогда величественных оазисов.       Пожар Хаоса подступал к самым стенам древнего лунного града, удушливый дым застилал вечнозелёные кроны пальм, но Иерихон не пал от чужого клинка и не сгорел в очищающем пламени. Легенда гласит, что посреди бушующего безумия Первородный просто... исчез. Словно его хрупкий силуэт соткали из утреннего тумана, который безвозвратно растаял под палящими лучами чужого солнца, оставив после себя лишь густой, дурманящий запах степных трав. Вместе с ним из памяти мира стёрлись и три великие тайны, что он хранил, обратившись в те самые первородные артефакты.       Впрочем, в современном двадцать первом веке эта история давно утратила статус исторической хроники. Большинство бессмертных Стран, особенно те, чьи границы сформировались сравнительно недавно, лишь снисходительно улыбаются, едва заслышав это предание. Для них рассказ о Благоухающем лунном граде - не более чем красивая, романтичная сказка, сочинённая скучающими старцами прошлых эпох ради забавы. Могущественные столицы и суверены твёрдо уверены: никакого Первородного Иерихона никогда и не было в помине, а города не могут растворяться в пустоте, оставляя после себя законы магии. Ведь куда проще верить в сухую геополитику и осязаемый металл, чем в мистический Рок, способный по щелчку пальцев переписать судьбу целого мира.       Чаще всего эта легенда вспоминалась или использовалась среди тех, чья государственная жизнь уже перевалила за глухую отметку в тысячу лет. В такие почтенные года невольно начинаешь задумываться о монотонности и скуке вечного бытия. Но что, например, говорить о скандинавских землях? Их истории давно перешагнули этот рубеж, однако они до сих пор крепко стоят на ногах и уверенно правят своими государствами. А что сказать о том же древнем Вавилоне, Дамаске, Иерусалиме и многих-многих прочих? Их воплощения до сих пор существуют в современном мире, спокойно продолжая свой бесконечный путь сквозь века. Да даже сам великий Кемет благополучно живёт и сегодня, сокрытый в сердце нынешнего Египта.       Оттого этой старой историей чаще просто пугали молодых, наставительно твердя, что даже у бессмертных Суверенов и Городов рано или поздно наступит свой финал — даже бессмертные способны умирать. Но от чего именно? Что послужило истинной причиной того, что «погиб» Иерихон? Сразил ли его преклонный возраст, или же черту под его существованием провела очередная безжалостная буря?Впрочем, как уже упоминалось, со временем все эти вопросы свелись к одному: предание сделалось обычной красивой притчей, а само воплощение первого города на планете превратилось в милую сказку, запертую в памяти Городов Древнего Востока.       Украина, который в силу своего закрытого характера никогда даже не слышал об этой легенде — ну, просто потому, что поведать её в его окружении было некому, — впоследствии сто раз пожалеет о своей привычке держаться особняком от других стран и о полном отсутствии интереса к тайной истории древних Суверенов. Пожалеет тогда, когда эта самая «сказка» железной хваткой перевернёт всю его привычную реальность. И даже привидение в образе Альвы тут не будет стоять рядом.

***

Август, 2022.       Украина больше не стал ждать после того памятного разговора с Альвой — ни времени, ни, уж тем более, повторного похода к психотерапевту. Конечно, последнее со стороны могло показаться самым логичным и правильным решением, но славянин, даже переступив через собственную гордость и честно отсидев несколько сеансов, результата так и не получил. Девушка из прошлого продолжала беззастенчиво появляться в его запертой квартире, да ещё и подшучивала над этими визитами к врачам в своей привычной, лёгкой манере.       Впрочем, после того напряжённого вечера, когда они окончательно повздорили, украинец её больше не видел. Она словно растворилась. Но её, как ему казалось, «бред» про мистические кулоны Времени всё же зашевелил на самой глубине его души что-то тёмное, тяжёлое и тревожное.       В конце концов, нужно было помнить: он не был обычным человеком. Да, внешне — обычный парень, но биологически — совершенно иная, непостижимая суть. Он бессмертен. Он нёс в себе чувства, память и боль каждого клочка своей земли, буквально улавливая биение сердец всех проживающих здесь людей. Самому славянину шёл всего лишь второй век — по меркам древних государств возраст «подростковый», — однако у него уже были колоссальный опыт и отточенная чуйка. И сейчас что-то внутри его сердца, на самой периферии сознания, отчаянно выло от беспокойства. Казалось, будто весь мир сорвался с петель. Словно сама история, упрямо пробивающаяся сквозь грозовые тучи, идёт куда-то совершенно не туда, куда должна была. Всё вокруг казалось ему чужеродным и странным. А что самое пугающее — эта липкая «странность» начала преследовать его задолго до того, как в комнате впервые соткался силуэт загадочной Альвы.       Украина мог часами сидеть у окна, безмолвно всматриваясь в затихший ночной город и задумываясь о собственном бытии. В такие минуты привычная реальность за стеклом внезапно начинала искажаться: линии домов плыли, очертания улиц мылились и на секунду застывали, готовые окончательно раствориться в сером цифровом шуме. Раньше славянин пугался таких моментов — списывал всё на дикое, хроническое переутомление и думал, что просто падает в голодные обмороки от усталости. Но теперь, после всех потрясений, это вызывало у него стойкое подозрение.       Но поверить в миф о Кулонах времени? Расколотом артефакте? Ну как это вообще возможно рациональному уму?       К слову, багровый рубеллит он продолжал носить на шее, так и не сняв. Во-первых, эта мистическая штучка каким-то непостижимым образом сама неизменно возвращалась к нему на грудь, стоило парню крепко уснуть. А во-вторых... Украину банально, непреодолимо тянуло к этому камню. Это могло прозвучать дико, но отрицать очевидное было глупо: с самого первого дня, как багровая капля оказалась в его руках, славянин инстинктивно тянулся к её внутреннему, тёплому свету и благородной красоте. Отчего вещь и впрямь создавала то самое редкое, упрямое впечатление, шепча подсознанию: «Это моё».       Когда бесконечные появления призрачной гостьи, скрытая чертовщина вокруг багрового кулона и окончательно расшатанные нервы начали реально мешать ему заниматься государственными делами, Украина решил положить этому конец. Его разум требовал чёткого, сухого алгоритма: собрать всю семью вместе, выложить карты на стол и силой вытряхнуть из них всё, что они знают об этих артефактах. В конце концов, если это не прогрессирующее безумие от усталости, то кто-то из старшего поколения точно обязан был слышать о подобных временных аномалиях. Сегодня было шестнадцатое августа.       Рассвет встретил его тяжёлым, удушливым маревом, какое обычно повисает над землёй перед затяжной, разрушительной грозой. Сидя на кухне за завтраком(что было непривычно, ведь Украина «завтракал» обычно в обед), украинец наконец взял в руки мобильный, решив начать с самого надёжного звена — с папы. ЗУНР всегда, абсолютно всегда отвечал на его звонки. Это было его внутренное, железное, нерушимое правило. Но вчера вечером в трубке впервые за всю историю их общения воцарилась глухая, мёртвая тишина. Это уже тогда сильно озадачило и насторожило Украину. Если папа и пропускал вызов из-за экстренной занятости на западных рубежах, то обязательно перезванивал на следующее же утро.       Экран тускло высветил короткое: «Папа». Славянин прижал холодный пластик к уху.       В динамике зародились длинные, монотонные гудки. Ожидающие. Напряжённые. Слишком медленные. Украина даже перестал жевать омлет, намертво застыв на месте с поднесённой к губам вилкой. Время в комнате словно разом сделалось густым, превращаясь в липкий, душный кисель. Один гудок... второй... третий... Каждый протяжный цифровой вскрик бил по барабанным перепонкам с каким-то странным, потусторонним металлическим эхом. Простор между стенами кухни начал необъяснимо сжиматься.       И вот, наконец, линия коротко щелкнула. Славянин облегчённо выдохнул, подаваясь всем телом вперёд:       — Па..!       — Вибраний вами номер недоступний, будь ласка... — безразлично, механически отчеканил надоедливый женский голос автоответчика.       Украина тут же сбросил вызов, резко отключая запись. Напряжение под кожей сгустилось до предела. И даже не пытайтесь внушить ему, что это обычный сбой сети на базовых станциях. Он не был глупым персонажем из дешёвого фильма ужасов, до которого очевидная угроза доходит только с десятого раза. Украина сразу, на уровне подсознательной, звериной чуйки Страны, заподозрил неладное. Что-то холодное и острое зашевелилось под его ребрами.       Пальцы начали лихорадочно, почти слепо листать телефонную книгу, сдирая ногтями защитную плёнку экрана. Он начал обзванивать всех подряд, по кругу, сбивая дыхание.       Отец (УНР) — длинные, пустые гудки, уходящие в никуда.       Дед (Гетманщина) — полное отсутствие ответа.       Старший брат УПА — сухой механический отказ системы.       Он снова и снова, с каким-то глухим ожесточением набирал папу ЗУНРа, но трубка в ответ лишь равнодушно сыпала безликим цифровым шумом. В порыве растущей, удушающей паранойи Украина дотянулся даже до своего деда Галичина и прадеда русина.       Никто. Абсолютно никто не взял трубку.       В реальном мире так просто не бывает. Не может огромная, разбросанная по разным регионам семья бессмертных Суверенов одновременно выключить телефоны, раствориться в воздухе или проигнорировать экстренный вызов главного воплощения земли. Это было статистически, логически невозможно.       Украина издал короткий, рваный нервный смешок, от которого в пустой тёмной кухне стало как будто ещё холоднее. Начисто забыв про несчастный, остывающий завтрак, он рывком подобрал ноги под себя, забираясь на барный стул с руками и коленями — словно пытался уменьшить площадь собственного тела, сжаться в комок и защититься от этой гнетущей, звенящей тишины, наползающей из углов квартиры. Синие глаза гарячково задвигались по предметам интерьера. Мир вокруг снова казался слишком... мыльным, словно картинку кто-то стирал ластиком.       — А может... может у меня просто что-то с телефоном? — едва слышно промолвил украинец в пустоту, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку здравого смысла.       Он нервно скользнул дрожащим пальцем по экрану и ради интереса, исключительно ради проверки связи, набрал номер Киева.       Когда в трубке снова послышались затяжные, монотонные гудки, славянин на секунду даже позволил себе слабо зацепиться за спасительную мысль о банальной поломке гаджета. Внутри робко шевельнулась глупая, почти детская радость — пусть лучше это будет неисправный чип связи, чем... это. Но следом сразу же пришло привычное раздражение: устройство ведь было совсем новым, купленным недавно взамен того, старого, который Альва неведомо как вернула ему обратно.       Но порадоваться и огорчиться толком он не успел. Внезапно линия коротко клацнула, и из динамика раздался абсолютно трезвый, спокойный и неизменный голос Киева.       — Алло, Украина? Рановато ты сегодня. Уже в штабе? Или на экстренном совещании?       Славянин замер, чувствуя, как язык на мгновение стал деревянным. Он даже не сразу сообразил, как правильно выстроить фразу, чтобы не выдать захлёстывающую его изнутри паранойю.       — А... Алло. М-мм, Киев? Да нет, я... я просто телефон проверял, — парень с трудом сглотнул сухой комок в горле, крепче перехватывая корпус мобильного. — Дело в том, что я почему-то ни до кого не могу дозвониться. Сеть будто с ума сошла.       — Например? — в голосе столицы послышалось лёгкое, деловое любопытство.       — Ну... ни до кого из моей семьи, — Украина непроизвольно поджал пальцы на ногах, сильнее сжимаясь на стуле. — Ни до папы, ни до отца, ни до брата... Набираю, а в ответ глухо.       — О чём ты? — из трубки донёсся искренне удивлённый, совершенно непонимающий голос Киева.       — Что значит «о чём»? — славянин нахмурился, чувствуя, как липкий холод начинает медленно ползти от поясницы вверх по позвоночнику. — Я говорю, не могу дозвониться до своей семьи. До старших.       — Интересно, и как ты собираешься до них дозвониться? — Киев издал короткий, горький смешок, в котором скользнуло искреннее сочувствие. — На том свете, по-твоему, уже мобильную связь предусмотрели?       Украину в ту же секунду словно прошибло оголённым током высокого напряжения. Сердце судорожно пропустило удар, а затем бешено заколотилось о рёбра. Что? Что он, чёрт возьми, несёт?! Какой ещё тот свет?!       — Что ты такое говоришь?! — рявкнул славянин, резко отнимая телефон от уха и безумным взглядом впиваясь в экран, чтобы судорожно перепроверить, тот ли контакт он вообще набрал. На дисплее чётко горело «Киев». — Ты с ума сошёл?! Какой, к чёрту, тот свет?! Я говорю о ЗУНР! О папе!       В трубке мгновенно воцарилась гнетущая, мёртвая и пугающе плотная тишина. Было слышно лишь далёкое, едва уловимое шуршание цифровых помех на линии.       — ЗУНР?.. — наконец медленно, с явным усилием переспросил киевлянин. И в его голосе не было ни капли шутки. Только чистое, абсолютное непонимание. — Кто это?       Украина резко выпрямился на стуле, словно его ударили под дых. От дикого, парализующего шока его ультрамариновые глаза округлились до предела, а рот невольно приоткрылся — он стал похож на выброшенную на иссушающий берег рыбу, которой отчаянно, судорожно не хватает кислорода.              Всё тело парня до самых кончиков пальцев пробил тот самый первобытный, мистический ужас, который он уже испытывал в заброшенной карпатской усадьбе. Каждая мышца налилась свинцовой тяжестью, натянувшись как струна. Что-то глубоко в его нутре, в самом биологическом существе бессмертной Страны, а особенно в воспалённом от напряжения сознании, не просто зашевелилось — оно закричало яростным, оглушительным набатом:       «ЧТО-ТО НЕ ТАК!»       «ЧТО-ТО НЕНОРМАЛЬНОЕ!»       «СТРАННО!»

                  «ТАК НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ!»

      Ткань его Настоящего прямо сейчас, на его глазах, с сухим треском рвалась по швам, стирая из памяти его собственного города тех, кого Украина любил больше жизни. Кулон на груди, словно реагируя на этот ментальный крик, внезапно стал невыносимо, обжигающе горячим...       Украина с трудом сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, а язык окончательно стал чужим и непослушным.       — ..Ты шутишь? Киев... скажи мне, пожалуйста, что ты шутишь! — славянин резко подорвался с места.       Телефон зажали между ухом и плечом. Парень начал судорожно, почти слепо натягивать на себя привычную одежду, путаясь в рукавах и едва попадая ногами в штанины. Дыхание сбилось, превращаясь в рваный, свистящий сип.       — Западно-Украинская Народная Республика! Украинская Народная Республика! Украинская Повстанческая Армия! Мне что, весь наш семейный список по кругу перечислять, чтобы ты вспомнил?!       В трубке снова повисла тяжёлая, звенящая пауза, сквозь которую проступило искреннее, глубокое беспокойство его главного города.       — ...Все же травма, полученная тогда гусеницей танка прямо об голову, не прошла бесследно, — тихо, с горьким вздохом отозвался киевлянин. На том конце провода послышался шелест каких-то сводок. — Украина... может, ты всё-таки возьмёшь отгул и нормально отдохнёшь сегодня? Пожалуйста. Ты сам на себя не похож.       Славянин не стал больше ничего слушать, вникать в чужие доводы или оправдываться. Изнутри его обожгло такой дикой, чистой яростью, смешанной с паникой, что он просто с силой нажал на кнопку отбоя. Мобильный с глухим стуком полетел на кровать, зарывшись в смятые простыни.       Ему жизненно необходимо было увидеть столицу наочно. Посмотреть в эти серые глаза лично, схватить за грудки и заставить признаться, что всё происходящее — лишь дурацкий, жестокий и неуместный розыгрыш, придуманный от нервного перенапряжения. Потому что альтернатива... альтернатива была слишком безумной и страшной для его прагматичного ума.

***

      Суматоха в этот душный, жаркий день на улицах столицы была делом абсолютно естественным. Впрочем, Украине, как живому воплощению этих земель, не пришлось пробиваться сквозь многокилометровые пробки или плотные толпы людей на тротуарах — особенно сейчас, когда внутри него всё горело от бешеной, панической спешки. Пространство города словно само интуитивно расступалось перед своим сувереном, пропуская его вперёд.       Влетел в просторный кабинет Киева он уже привычно — без стука, рывком распахнув тяжёлые дубовые двери. Благо столичный город в этот момент не был занят важными делегациями; он просто стоял у высокого окна, задумчиво попивая утренний кофе.       — Киев, объяснись! — с порога выдохнул славянин.       Столица, конечно, был немного удивлён таким бесцеремонным появлением, но в то же время киевлянин держался поразительно спокойно и собранно. За столько долгих веков совместного бытия он слишком хорошо изучил взрывной, упрямый характер своей Страны, чтобы реагировать на каждую эмоциональную вспышку.       — За что именно? — ровным голосом поинтересовался Киев. Он неспешно прошёл к своему рабочему месту и сел за стол, аккуратно ставя чашку на красивую деревянную подставку — подаренную, кстати, когда-то самим украинцем. Он даже не успел вежливым жестом указать гостю на свободное кресло напротив.       Украина пулей подлетел к нему. Он с силой наводяще опустил обе ладони на лакированную поверхность стола, заставив чашку с кофе жалобно звякнуть. Парень резко подался вперёд, насколько позволял его скромный рост в сто семьдесят сантиметров, буквально нависая над сидящим городом и впиваясь в него безумным взглядом.       — В смысле ты не знаешь, кто такой ЗУНР?!       — Ну... Украина... — Киев миролюбиво, но совершенно искренне развёл руками, прямо глядя на парня. — Вот так вот и не знаю. Извини.       — Ты шутишь?! — голос у славянина совсем охрип, сорвавшись на надломленный полушёпот.       Весь накопленный за последние недели дикий стресс, глухое непонимание и удушающая неизвестность сейчас разом выбивали из него последние силы. Страх за свою семью — глубокий, первобытный, пугающий до дрожи в коленях — подкатывал к горлу тяжёлым, колючим комком. И плевать, что он всегда считал себя несемейным, закрытым и сухим прагматиком. Прямо сейчас его обострённая эмпатия, связывающая его с каждым живым существом на этой земле, выворачивала душу наизнанку. К глазам против воли начали подступать жгучие, непрошеные слёзы, которые он отчаянно, изо всех сил пытался сдерживать, до боли прикусив изнутри щёку.       — Киев, я не сошёл с ума! Слышишь?! Я не настолько ещё ёбнулся... Дидько, да как... как ты можешь не знать моего папу?!       — Папу и маму я твоих не знаю, извини. Ты никогда о них не рассказывал, — Киев мягко покачал головой, и в его голосе проступила осторожность, с какой обычно говорят с тяжелобольными людьми.       — Да какую, к чёрту, маму?! — в отчаянии выкрикнул славянин, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.       — Ну... тебя же кто-то должен был родить, — окончательно растерялся Киев, непонимающе моргая глазами и всё сильнее отодвигаясь назад, к спинке своего кожаного кресла.       Украина с минуту безмолвно стоял в этой оглушительной, мёртвой тишине кабинета. Воздух между ними казался раскалённым, дышать было нечем. Наконец он издал короткий, рваный нервный смешок, больше похожий на хрип. Хлопець судорожно, глубоко вздохнул и с трудом выдохнул, пытаясь силой заставить свой голос звучать чётко, как на допросе:       — Мой папа — Западно-Украинская Народная Республика. Он родился в 1816 году, а я явился на свет во время нашей революции, двадцать второго января 1918 года. От него и от моего отца — Украинской Народной Республики.       — Какая ещё украинская революция 1918 года? — лицо Киева исказилось от дикого, неподдельного удивления. Он смотрел на своего суверена так, словно тот заговорил на вымершем языке несуществующих цивилизаций.       Украина с каждым его словом всё больше задыхался изнутри. Ткань реальности вокруг него рассыпалась, как сухой песок. Киев никогда не был шутником, а если и пытался когда-то неуклюже сострить, то славянин сразу это выкупал. Но сейчас шок, растерянность и недоумение на лице столичного города были настолько явными, подлинными и чистыми, что у украинца просто подкосились ноги. Стыки коленных суставов сделались ватными.       — Я знаю революцию две тысячи четырнадцатого... — медленно, словно подбирая слова, проговорил киевлянин. — Но тысяча девятьсот восемнадцатый?..       — А что, по-твоему, происходило здесь в восемнадцатом году? — тихо, одними губами промолвил славянин. Его ультрамариновый взгляд застелила мутная дымка; он смотрел уже не на Киев, а куда-то сквозь него, сквозь стены, в глубь переписываемых веков.       — Революция... Только соседняя, севернее. Имперская.       — Ну-у-у... — Украина судорожно вцепился пальцами в край стола, чувствуя, как его бьёт крупная дрожь. — А на моей земле? На нашей земле что в этот момент было?!       — Ну... ничего такого не было. Гроза, столкновения между Монархией и красными. Обычная смена власти в большой империи.       — То есть... — парень с трудом протолкнул воздух в горящие лёгкие. — То есть, по-твоему, нашей державы тогда не существовало? УНР — нет? Петлюры, Винниченко, Грушевского, Скоропадского — их тоже никогда не было?!       Судя по застывшим, испуганным глазам Киева, ответ был слишком очевиден. Столица просто не помнил. Из его памяти, как из повреждённого жесткого диска, начисто выкорчевали целое поколение его создателей.       Украинец бессильно рухнул в глубокое кресло напротив стола. Он судорожно схватился обеими руками за голову, которая в ту же секунду отозвалась резкой, тупой и оглушительной болью. Под черепной коробкой словно методично, с размаху вбивали железные гвозди тяжёлым молотком. Кричащее, дикое чувство внутри не замолкало ни на миг, разрастаясь до размеров вселенской катастрофы. Ему всё вокруг теперь казалось глубоко чуждым, вывернутым наизнанку, не таким, каким оно должно быть на самом деле. Даже эти дубовые стены кабинета, даже высотки за окном, даже лица случайных прохожих внизу — всё казалось фальшивкой. Искусственной декорацией, наспех натянутой поверх украденного Будущего.       — И как же... и как же я тогда вообще появился? — хрипло, едва слышно выдавил из себя славянин, не поднимая головы от сжатых кулаков.       — Говорю же, о родителях ты мне никогда особо не рассказывал... — Киев пожал плечами, и в его голосе проступила банальная житейская растерянность. — Ну а как люди на свет появляются? Женщина и мужчина полюбили друг друга, вот и...       — Да не о том я! — Украина резко скривился, словно от невыносимой физической боли, и поднял на город свои потемневшие, ультрамариновые глаза. — Я спрашиваю: как, по-твоему, появился украинский народ?! Если ты не помнишь даже моего деда — Гетманщину! Как в твоей новой памяти возникла целая нация? Что, просто так, из ниоткуда в тысяча девятьсот девяносто первом году?!       — Ну... как-как... — киевлянин искренне задумался, его брови сошлись к переносице, образуя глубокую складку. Он замер, словно попытался нащупать в собственной голове какую-то важную опору, но его пальцы на деревянной подставке для чашки нервно дрогнули. — Как-то... Я... Я не совсем могу это вспомнить.       Славянин почувствовал, как внутри всё окончательно заледенело. Реальность вокруг него не просто давала трещины — она стиралась, превращаясь в чистый, пустой лист. Украина до судорог в пальцах боялся задавать следующий вопрос. На лбу выступил холодный пот, но разум контрразведчика понимал: хуже уже точно не станет. Глубже этого дна падать некуда.       — Киев... — парень затаил дыхание, вглядываясь в лицо своего главного города. — А Русь... Русь ты хотя бы помнишь?       Столица медленно поднял на свою Страну удивлённые, растерянные и теперь уже слегка испуганные глаза. В них не было и капли притворства. Только первобытный страх перед неизведанным.       — Я не знаю, кто это, Украина, — тихо, качнув головой, ответил город. — Ты... ты меня пугаешь. Говоришь какие-то абсолютно непонятные, чужие слова. Тебе правда нужно в госпиталь. Ты слишком сильно переутомился из-за этого затянувшегося грозового лихолетья на востоке...       Украина больше не стал его слушать. Вести этот диалог дальше было не просто бесполезно — это было смертельно опасно для его собственного рассудка. Его собственный город, его сердце и опора, теперь не мог понять, откуда вообще взялась их земля и люди. Мысли метались в черепной коробке испуганными птицами: не может же быть, чтобы он сам сошел с ума? Чтобы он в одиночку выдумал себе весь этот огромный, сложный мир, всю эту любящую, суровую семью?.. Это было чистейшее, рафинированное безумие.       Славянин резко сорвался с места, даже толком не попрощавшись и оставив Киева в полном недоумении. В голове царил такой оглушительный хаос, что он даже забыл о самой логичной зацепке — хотя бы спросить столицу о древних кулонах Времени. Уж смотря на почтенный возраст Киева, тот мог краем уха слышать старые легенды Востока. Но разум украинца в этот момент совершенно отказывался соображать логически. Все его животные инстинкты были направлены исключительно на одно — найти родных. Найти физически.       То, что их теперь просто вычеркнули из самой ткани истории, никак не укладывалось в его прагматичной голове. Ведь не могли же бессмертные Суверены... просто взять и умереть, не оставив после себя даже строчки в памяти собственного сердца?

***

      Украина прибыл во Львов приблизительно в час дня. Он гнал на максимальной скорости, выжимая з мотора всё, на что была способна техника, ведомый лишь одной отчаянной целью — добраться до папы, до деда Галичины и до самого Львова. По дороге, судорожно вцепившись одной рукой в руль, славянин беспрестанно проверял мобильный: пролистал Википедию, перерыл весь интернет, электронные книги и архивы. Он раз за разом, с каким-то глухим ожесточением вбивал в поисковую строку простые, до боли знакомые слова: «ЗУНР», «Украинская революция 1918 года», «УНР», «УПА».       Каждый раз его сердце сжималось до невообразимых, физически болезненных размеров, когда всемогущий Гугл равнодушно выдавал короткую строчку: «За вашим запитом нічого не знайдено». В лучшем случае система подкидывала ссылки на полузабытые сайты и паблики любителей альтернативной истории и обществ писателей-фантастов. Из памяти цифрового мира их вычеркнули так же безжалостно, как и из памяти Киева.       В эти минуты Украина даже представить себе не мог, насколько сильно он — вечно закрытый, сухой контрразведчик, не терпящий сантиментов, — захочет вдруг того, чего всегда так яростно избегал. Объятий. Ласки. Простого отцовского тепла. Ему до безумия хотелось прямо сейчас увидеть ЗУНР, крепко обнять его, почувствовать ладонями лёгкую ткань его рубашки и наконец убедиться, что папа — есть. Что он жив, осязаем и реален, а не просто осколок угасающего рассудка.       Вопреки его самым страшным ожиданиям, старинный особняк его деда Галичины, где они жили вместе с ЗУНР, не растворился в воздухе. Здание стояло на своём прежнем месте. Но это больше не был их приватный, уютный родовой дом. Табличка на кованых воротах гласила, что теперь здесь... музей. Вот только музей чего?       — Музей Княжества... российского?! — аж вскрикнул Украина на всю улицу, сорвавшись на хрип.       Прохожие испуганно оборачивались на кричащую страну, но славянину было абсолютно плевать. Разум отказывался принимать этот бред.       — Во Львове?! В самом центре?! Что за чертовщина?!

***

      Резиденция самого Львова, к счастью, внешне осталась неизменной — не палац, конечно, но очень уютная, в стиле Ренессанса, утопающая в ярких летних цветах.       Охранники на входе даже не успели толком поприветствовать своего суверена, да и вообще понять, кто этот безумный парень и почему он так выглядит. Украина живым, яростным вихрем пронёсся мимо постов и буквально снёс дверь в рабочий кабинет Культурной столицы.       Был уже обед. Львов в этот момент совершенно спокойно и расслабленно сидел за кофейным столиком, разделяя полуденный отдых с другими галицкими городами — Ивано-Франковском и Тернополем. Спокойная, мирная атмосфера внутри кабинета, пахнущая свежемолотой арабикой и корицей, в секунду была разорвана появлением тяжело дышащего, взмыленного суверена с потемневшими от дикого ужаса глазами.       — Я на время сюда приехал, в связи с... — попытался было сразу же объясниться Ивано-Франковск, слегка приподнимаясь из-за стола, но Украину сейчас причина пребывания его западных городов не на своих законных местах волновала меньше всего на свете. Этот мир рушился, и административные отчёты не могли его спасти.       — Львов, отвечай на вопрос! Да и вы, остальные города, тоже, — славянин сделал тяжёлый шаг вперёд, его синие глаза буквально горели на бледном лице. — Кто такой ЗУНР?       Троица растерянно переглянулась между собой. Особенно удивлённым и озадаченным выглядел сам Львов. Уж кто-кто, а Культурная столица обязан был знать его папу! Между Столицей и его Страной всегда существовала особая, ментальная, почти сакральная связь. Он просто физически не мог его забыть! Это было против всех законов их бессмертной биологии!       — Не знаю... — Львов непонимающе нахмурился, искренне всматриваясь в лицо суверена. — Кто это, Украина?       Двое остальных городов точно так же, в полном замешательстве и непонятках, посмотрели на своего парня в безразмерной тунике. В кабинете повисла удушливая, вакуумная тишина.             — Матері твоїй ковінька... — едва слышно, одними сухими губами промолвил славянин, мысленно извиняясь перед самим собой за внезапную резкую брань. Сердце в груди совершило болезненный кульбит. — И что? Деда Галичину ты тоже не помнишь?! Королевство Галиции и Лодомерии! Галицкое княжество! Ты был его столицей и это была твоя первая страна!       — Так российское ведь было Княжество... и Королевство имперское, разве нет? — Львов произнёс это с абсолютно таким же чистым, неподдельным удивлением, с каким часом ранее говорил Киев.       Кстати, мобильный в кармане Украины всю дорогу до Львова вибрировал от беспрестанных звонков из столицы, но славянин ещё на трассе в ярости перевёл аппарат на беззвучный режим, швырнув на пассажирское сиденье. Ему было не до оправданий перед Киевом.       Заметив после своего ответа дикую, парализующую растерянность и подлинный, экзистенциальный ужас на лице Украины, львовянин мгновенно подорвался со своего места. Забыв про кофе и приличия, он в два шага пересёк комнату и протянул к парню руки, пытаясь по-отцовски обнять его. Видимо, то знание, что именно Львов когда-то бережно воспитывал маленького Украину и официально являлся его крёстным, новая искажённая реальность стереть всё-таки не смогла. И это крошечное, уцелевшее звено прошлой жизни сейчас робко радовало израненную душу Страны.       Изображение золотого льва на лице Львова, огненной вспышкой заставило парня вспомнить своего папу ЗУНРа. Его волнистые волосы, веснушки, галицкую гордость... Украина не выдержал. Весь его заносчивый нрав разлетелся в щепки. Он шагнул вперёд и обнял львовянина — сильно-сильно, намертво замкнув кольцо рук на его спине, используя всю ту самую скрытую «дедовскую мышцу» Сечи, отчего утончённому городу внутри этого захвата стало даже слегка, ощутимо больно. Украинец до боли зажмурился, уткнувшись лицом в чужое плечо, в дорогой, идеально скроенный костюм, который насквозь пропах изысканными французскими парфюмами. В груди всё горело и клокотало, ему до безумия хотелось разрыдаться прямо здесь, посреди чужого кабинета, как маленькому потерянному ребёнку, но выдавить из себя хотя бы одну слезу он так и не смог. Силы иссякли окончательно.       — Я знаю, вам покажется это странным, но... — славянин слегка отстранился, заставляя себе разомкнуть стальные объятия, и пристально посмотрел на свои притихшие западные города.       Только он хотел озвучить страшное подозрение о том, что кто-то жестоко переписывает саму ткань их реальности, только собирался рассказать о мистических кулонах Времени и летающей Альве, как его руку словно обожгло невидимым клеймом. Что-то внезапно, насильно остановило его. Снова это зловещее, давящее чувство, будто прямо в черепную коробку заполз чужой, леденящий шёпот, набатом повторяющий изнутри: «Не говори, не говори, не говори, НЕ ГОВОРИ!».       Украинцу стало по-настоящему не по себе. По коже побежали крупные мурашки. Казалось, будто за каждым его движением, за каждой мыслью прямо сейчас кто-то пристально и непрерывно наблюдает из темноты, и любая высказанная догадка, любое неосторожное слово может быть услышано врагом. Но куда сильнее славянина сейчас беспокоил другой, куда более экзистенциальный вопрос: стёр ли им кто-то память... или же из самой истории безжалостно выкорчевали все эти события? Судя по тому, что вещала Альва, случилось именно второе. От этого страшного осознания у славянина снова предательски подкосились ноги, коленные суставы сделались ватными, и он буквально повис на плече Львова, чтобы просто удержаться в вертикальном положении и не рухнуть на ковёр.       — Что? Что именно покажется странным? — осторожно спросил Тернополь, подаваясь вперёд.       — ..А с кем... с кем у нас сейчас война? — тихо, одними губами промолвил украинец, сквозь силу выталкивая слова из сдавленного горла. — У нас ведь идёт война сейчас, да?       Троица городов снова растерянно и встревоженно переглянулась.       — Ну... да, как бы, — Ивано-Франковск непонимающе повёл плечами. — Полномасштабное, тяжёлое столкновение с двадцать четвёртого февраля. Мы ведь... мы как раз поэтому сегодня и собрались здесь, во Львове, чтобы экстренно обсудить и составить план гуманитарной помощи, логистику и расселение прибывающих беженцев.       — Мне Киев звонил буквально перед самым твоим приездом, — Львов обеспокоенно вглядывался в потемневшие синие глаза своего суверена, придерживая его за локоть. — Сказал, что ты был у него с утра и тоже задавал какие-то очень странные, пугающие вопросы. Украина... может, ты всё-таки ляжешь и поспишь хотя бы пару часов?       — Моя семья... вся моя настоящая семья куда-то бесследно исчезла, а вы мне говорите пойти и поспать?! — в яростной вспышке бессилия украинец резко оттолкнул от себя Львова, разрывая физический контакт.       — Но... ведь мы твоя семья, — тихо, с какой-то искренней, щемящей обидой проговорил Культурная столица, растерянно глядя на свои ладони. — Разве нет?       Украинец измученным, воспалённым взглядом обвёл застывшую перед ним троицу. Они смотрели на него с глубоким удивлением, за которым явственно читалcя нарастающий, липкий страх. Было очевидно: прямо сейчас его собственные города начинают всерьёз думать, будто их суверен окончательно сошёл с ума от непосильного груза ответственности и военных тягот. Но он-то... он-то внутри себя твёрдо знал, что находится в полном, абсолютном порядке!

      Или... всё-таки нет?

      Что, если его израненный разум действительно породил чудовищную, безумную иллюзию?..       — Да, вы тоже моя семья, но... Моя родная, по крови. Те, кто меня родил на этой земле.       — Ну... люди не вечны, ты же сам знаешь, — тихо отозвался Львов, и в его глазах проступила самая вежливая, пугающая жалость.       — Да какие, к чёрту, люди...?! — шумно, сквозь зубы выдохнул славянин, резко замолкая.       Он просто не знал, за что теперь зацепиться. Земля уходила из-под ног. Какие ещё аргументы привести городам, если они смотрят на него с тихой грустью, как на умалишенного, хоть и боятся сказать об этом вслух? Зловещее, давящее чувство, будто за каждым его вздохом непрерывно наблюдают из темноты, так никуда и не ушло. Понимая, что дальнейшие расспросы окончательно превратят его в безумца в их глазах, украинец глухо попрощался с перепуганными городами и быстрыми шагами вышел из резиденции.       Шёл он до машины на совершенно ватных, чужих ногах. Медленно, уставившись под ноги, но глядя словно сквозь серый асфальт, в пугающую пустоту. Внезапно славянин почувствовал себя таким... одиноким. Брошенным. Никому не нужным. Словно весь остальной мир внезапно отвернулся, оставив его один на один с наползающей тьмой. Прямо как и...       — ..В детстве, — тихо закончил мысль славянин, замедлив шаг и остановившись на полпути к парковке.       Только тогда, в самом начале его долгого пути, у него хотя бы недолго был старший брат, русин, а после — дед Галичина вместе со Львовом, которые уберегли его от падения. А теперь... теперь даже Галичины больше не существовало в узоре этого мира. Украина никогда не думал, что будет так сильно, до боли в груди, скучать по их семейным вечерам. Когда всё это у тебя есть — привычное ворчание брата УПА, тихие стихи отца под гитару, ЗУНР со своей лаской и новым рецептом из интернета, Гетманщина, зовущий на очередную верховую прогулку, Галиция, приглашающий на чашечку кофе, или Русь, готовый часами беседовать с Украиной, — ты не особо ценишь эти моменты, воспринимаешь как должное. А здесь... в один жуткий миг славянин потерял всё. Род полностью стёрли. Точно так же, как в это самое лихолетье теряли свои дома и близких миллионы его сограждан по всей линии пылающих рубежей.       Украина так же тихо, безмолвно и медленно уселся на водительское сиденье своей машины. Он крепко взялся обеими руками за кожаный руль, но завести мотор и поехать так и не смог. Парень просто застыл, невидящим взглядом уставившись на лобовое стекло, отчаянно пытаясь переварить и уместить в голове весь тот кошмар, что происходил вокруг.       За все свои последние сто лет непрерывных битв и испытаний Украина впервые так сильно плакал. Он не кричал навзрыд, не бился в истерике — просто беззвучно сидел, заперев тонированные окна автомобиля и включив какую-то тихую, фоновую музыку, чтобы заглушить шум Культурной столицы за бортом. Горячие слёзы сами собой катились по сине-жёлтым щекам, капая на воротник кофты, а пальцы до белизны суставов сжимали руль. Всё происходящее казалось безумным, затянувшимся сном. Да даже жестокая, полномасштабная гроза на востоке, к которой его разум и тело были готовы, казалась не столь страшной, как этот тихий, выедающий душу изнутри кошмар.       Украина довольно быстро успокоился. Сказалась многолетняя, выжженная в самой его сути военная закалка и упрямая привычка Страны брать любые, даже самые разрушительные эмоции под жесткий, свинцовый контроль. Он тщательно протер глаза и шмыгнул носом, привычно вытерев лицо прямо об широкий рукав своей кофты — за эту дурную, чисто мальчишескую привычку его в далеком детстве постоянно и на убой ругал холодный, дисциплинированный Галичина. Тряхнув головой, славянин попытался сбросить липкое оцепенение и протянул дрожащую руку к рычагу коробки передач, собираясь наконец включить скорость и уехать прочь от резиденции, как вдруг...       В затонированном, душном пространстве автомобильного салона что-то изменилось. Воздух. Он внезапно стал неестественно плотным, тяжелым, словно перед падением метеорита, и пахнул тонким, едва уловимым ароматом речной мяты и мокрого песка.       Краем глаза славянин заметил на задних ковриках салона посторонний предмет. Маленький белый листок, слабо мерцающий в полумраке под сиденьями.       Украина удивленно нахмурился, перевесился через спинку кресла и, дотянувшись, поднял его. Перевернул. Это была старая, пожелтевшая от времени фотография с чуть обтрепанными, хрупкими краями. Видимо, она выпала из картонной коробки со старыми вещами и документами, которую украинец до сих пор так и не выгрузил с заднего сиденья автомобиля.       На снимке, сделанном в далеком тысяча девятьсот восемнадцатом году, запечатлелся тихий, почти сакральный миг. Тот самый памятный день, когда ЗУНР ласково, с какой-то бесконечной, щемящей и трепетной нежностью смотрел на крошечного, только что явившегося на свет младенца, аккуратно укутанного в плотное одеяло на его руках.       — Папа... — тихо, едва слышно, одними сухими губами промолвил славянин.       Горячая слеза скатилась по его щеке, упав прямо на старый снимок, но парень даже не подумал её смахнуть. Он неотрывно, безумным взглядом всматривался в эти родные, застывшие на фотобумаге черты лица, в эти синие, как и у него, волосы и едва заметные веснушки. Каждая деталь на фото буквально кричала о подлинности.       И в эту секунду в его голове произошел мощнейший, тектонический сдвиг. Если папа черным по белому существует на этой материальной, осязаемой фотографии тысяча девятьсот восемнадцатого года... Значит, он, Украина, все-таки не сошел с ума? Значит, все эти воспоминания, вся его семья — это не бред воспаленного разума? Не голодный обморок от переутомления и не галлюцинация из-за непрекращающегося грозового лихолетья на востоке?       У украинца в то же мгновение словно колоссальный, стопудовый камень с груди упал, разбившись вдребезги. Дышать сразу стало пронзительно, до боли в легких, легче. Логика Киева и Львова, стершая его прошлое, была фальшивкой! Значит, именно он, Украина, прав! И вся его семья — они реальны! Они существуют! Физически, ментально, исторически! Но... если они реальны, то где же они прямо сейчас? Куда их спрятала эта внезапно исказившаяся, чужая и зловещая реальность?       Словно отвечая на его немой вопрос, багровая капля рубеллита на его шее, скрытая под тканью кофты, внезапно запульсировала с утроенной силой. Украина мигом вытянул его наружу, зажав вибрирующий камень в пальцах, и уставился на него пристально, в полном, ошеломлённом непонимании. Похоже... похоже, каждое слово той странной, невыносимо эмоциональной призрачной гостьи было чистейшей правдой. И сама Альва была реальна. А значит, пугающе, осязаемо реально и то, что... кто-то прямо сейчас, чужими невидимыми руками, заживо перекраивает его собственное прошлое. Кто-то вырывает страницы из книги его бытия. У славянина аж волосы встали дыбом, а по спине пробежал ледяной, колючий пот.       Сидеть здесь, в запертом салоне машины, пока на далёких восточных рубежах горит земля, пока идёт жестокая, изнурительная борьба на выживание и ежеминутно гибнут его люди, а ты... ты мало того, что разрываєшся от этого лихолетья, так ещё и остался без тыла. Без корней. Без семьи. Полностью. Осознание того, что весь этот кошмар, весь этот бесчеловечный ужас, происходящий за окном автомобиля, не должен был случиться вовсе, накатило на него удушливой волной. Кто-то прямо в эти секунды нагло, безжалостно изменял его самого, его историю, его народ... От этой мысли становилось просто тошно. Физически, до головокружения и спазмов в желудке, дурно. Это было не просто военное столкновение, коих в этом грешном мире просто десятки тысяч — это была тихая, подлая диверсия против самого времени.       «Твою историю прямо сейчас кто-то ворует изнутри», — набатом зазвучал в ушах недавний голос Альвы. Пазл в его голове наконец сошёлся. Если враг ворует Прошлое, у нации не останется Настоящего. А у него самого — не останется Будущего, Хранителем которого он являлся по праву, хотя эта «традиция» Кулонов давно исчезла       Украина судорожно, до хруста бумаги, прижал маленькую пожелтевшую фотографию к своей груди, прямо поверх пульсирующего, горячего рубеллита. Ближе к самому сердцу. Он на секунду прикрыл свои глаза, заставляя себя дышать медленно и глубоко, пытаясь унять бешеную дрожь в руках и утихомирить этот внутренний хаос. Паника — плохой союзник в бою. Ему нужен был холодный, расчётливый разум ЗУНРа, Руси и непоколебимая стойкость Гетманщины и Галичины.       Когда он снова открыл глаза, в их синей глубине уже не было ни капли прежней растерянности или слёз. Накатившая слабость уступила место первобытной, тяжёлой и звенящей стали воина.       — Я найду тебя, пап, — Украина посмотрел на снимок в своих пальцах и проговорил это тихо, но предельно твёрдо, словно зачитывал военную присягу. Каждое слово весило тонну. — Я обязательно вас всех найду. Из-под земли достану, сквозь любые века выгрызу, но верну домой.

***

      Весь оставшийся день и последующую бесконечную неделю Украина отчаянно пытался разыскать хоть какие-то следы своей настоящей семьи. Он обыскал весь Киев в надежде наткнуться на Русь или отца УНР, но всё было абсолютно безрезультатно. Пытаясь ухватиться за любую ниточку, славянин проводил круглые сутки на передовой, надеясь отыскать хотя бы старшего брата. УПА никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы игнорировать своего младшего! Как только украинец ни старался найти его по всему раскиданному, грохочущему фронту — вообще ноль информации. Никаких зацепок не дали и солдаты из подразделений, с которыми повстанец бок о бок держал оборону. То же самое произошло и с дедом Гетманщиной — в Запорожье его не было. Да что там говорить, если сам город Запорожье никогда в жизни о нём не слышал!       Никто вокруг не знал его семью, никто не ведал о тех великих периодах вообще ничего. Мир изменился, но из этой пустоты отчётливо проступала одна зловещая деталь: теперь все прежние эпохи, все государственные образования, что исторически должны были быть украинскими по праву крови, все те, кто составлял семейный род славянина — абсолютно всё в умах людей и на страницах новых книг носило чужое название: «российское», «россия» и тому подобное. Не нужно было думать слишком долго, чтобы безошибочно вычислить истинного виновника этого вселенского кошмара. Но где-то на самой глубине контрразведывательного ума билась тревожная мысль: отчего-то казалось, что виной одной лишь соседней страны здесь явно не обошлось. Кто-то помогал перекраивать ткань веков.       Конечно, прямо сейчас он мало что мог сделать. Рациональный разум не понимал, как использовать мистический кулон Будущего, а спросить было не у кого. Что же до Альвы... она попросту не отвечала на его мысленные зовы. Обиделась. Так, по крайней мере, рассудил славянин, вернув себе привычную хладнокровную иронию. Всё-таки женщины остаются женщинами, даже если они и бесплотные привидения из прошлых столетий. Впрочем, к мужчинам это тоже относилось в полной мере.       Обстоятельства на реальных рубежах тем временем становились всё тяжелее. Конечно, его защитники проявили невиданное мужество, освободив множество оккупированных городов, сёл и целых областей, но... Украина слишком хорошо умел анализировать сухие цифры сводок. Он отчётливо понял, что это грандиозное противостояние уже окончательно перешло в изнурительную, вязкую фазу позиционной борьбы. А такие узлы быстро на сто процентов точно не распутываются. Это затянется на годы. А уж тем более теперь, когда его Прошлое буквально перемалывают изнутри, превращая все предыдущие украинские державы в невидимую пыль. А ведь не имея под ногами прочного фундамента Прошлого, нация попросту не сможет удержать своё Будущее.       Именно по этой невыносимой причине приближающийся праздник был напрочь омрачён совсем не праздничной, гнетущей атмосферой. Да и был ли вообще хоть какой-то смысл «праздновать» что-либо в такой трудный, переломный час?       Сегодня было двадцать четвёртое августа. Это не был день рождения самого украинца — его личный праздник, который к тому же выпадал на День соборности, День независимости УНР и эту же дату его дня рождения, многие обыватели по незнанию вечно путали со знаменательной датой на календаре. Это был День Независимости. Тот самый день, который сейчас казался призрачным, как никогда, но за который он собирался стоять насмерть.       Даже в столь отчаянной ситуации люди упрямо пытались приукрасить этот день, обменивались поздравлениями, но не более. Естественно, чаще всего они ковали будущие победы на рубежах и всеми силами помогали своей защищающей земле. Единственно правильный шаг. Но сам Украина вообще был бы только за, если бы в этот раз ничего не праздновалось даже минимально. Не нужно быть гением, чтобы не понимать очевидного: в Такой день на измученные, уставшие города неизбежно посыплется град из огня, железа и разрушительных воздушных ударов со стороны соседа.       Всю эту неделю, плавно перетекшую в бесконечные дни, Украина никак не мог свыкнуться с леденящей мыслью о том, что у него больше нет семьи. Нет, его разум чётко осознавал: род у него есть, старая фотография тому свидетель, как и десятки других фотоальбомов, писем, картин, и чего только не найти в тех коробках. Но куда именно они исчезли? Эта глухая, звенящая неизвестность пугала и выматывала его больше всего на свете. Он не мог спокойно ни спать, ни есть. Изнуряя себя, славянин пытался объездить буквально каждый уголок, каждый крупный город, заштатный посёлок и глухую деревню... Всё было безрезультатно. Память земли молчала.       Перед остальными он изо всех сил пытался казаться «нормальным», собранным и по-привычному уверенным, но внутри него бушевала настоящая, уничтожающая буря. Особенно тяжело стало после той памятной встречи с западными городами, которые смотрели теперь на него совершенно не так, как раньше. Украинцу в порыве растущей паранойи даже начало казаться, что его собственные Города... подменили. Настоящие его Города никогда, ни на долю секунды не усомнились бы в его правоте! Они не стали бы смотреть на своего суверена как на сумасшедшего, а просто молча встали бы спина к спине и поддержали его в любой чертовщине!       Похоже, безжалостно переписанная история уже вовсю отражалась на ментальных отношениях внутри его земель. Похоже, в их новой, искажённой жизни его самого стало слишком мало «в прошлом». Они его банально меньше знали, а значит — меньше доверяли, отчего в обычных разговорах теперь сквозил холодный, отстранённый официоз. Единственное, Львов пока ещё оставался... почти прежним, удерживая остатки крёстной связи. Но славянину всем своим существом казалось, что это ненадолго. Скоро и его сотрёт новая реальность. Знаете это липкое, удушающее тревожное чувство, когда внутри точно знаешь: прямо сейчас должно произойти что-то непоправимо плохое? Вот такое чёрное предчувствие поселилось в груди Украины, причём обосновалось там постоянно. Оно выжигало нервы каждую секунду, каждую минуту, час, день и неделю...       И в этом беспросветном кошмаре багровый рубеллит, который славянин поначалу считал чистым злом и опасным мистическим артефактом, теперь парадоксальным образом начал казаться единственной по-настоящему «родной» вещью во всей вселенной. Да даже та капризная, летающая девчонка Альва теперь, в ретроспективе, виделась единственной живой ниточкой, способной связать его с потерянной семьёй. Пока украинец ещё не понимал до конца, как именно устроен этот механизм, но эта девчонка — в отличие от всех остальных людей и изменившихся городов — не вызывала у него дикой паники и чувства удушающей тревоги. Только рядом с ней, там, на кухне до их глупой ссоры, и в те редкие моменты, когда украинец забывался тяжёлым сном, он чувствовал себя по-настоящему спокойно. В безопасности. Как обычно.       Сегодня он, по правде говоря, вообще не хотел выползать из своей квартиры. А еще лучше — раствориться на передовой, затеряться среди окопов и блиндажей на одном из раскаленных восточных направлений, где все было кристально понятно: есть ты, есть чужое железо, и нужно выстоять. Но как живое воплощение этих земель он просто не имел права на такую роскошь. Все таки время к тому ещё не пришло, потому пришлось натянуть на лицо улыбку (ради своей же безопасности), выдерживать протокольные церемонии, принимать сухие дежурные поздравления и через силу поздравлять всех остальных.       Лишь ближе к вечеру в его кабинете наконец воцарилась долгожданная, мертвая тишина. Напряженный, вымотанный до предела украинец неподвижно сидел в глубоком кресле, тупо уставившись в одну точку на стене. В сотый, в тысячный раз его разум пытался переварить этот безумный пространственный парадокс, нащупать хоть какое-то рациональное решение.       Однако даже эти жалкие, вырванные у судьбы минуты покоя были грубо нарушены. В коридоре раздался негромкий стук, и дубовая дверь кабинета бесцеремонно приоткрылась.       — Я думал, тебя уже нет. Почему заперся и не разрешал войти? — негромко спросил Киев. Город аккуратно притворил за собой створку, изолируя комнату от внешнего мира, и неторопливо подошел к рабочему столу. — Украин?..       Славянин медленно перевел на него тяжелый, воспаленный взгляд синих глаз и устало выдохнул сквозь плотно сжатые зубы.       — Ну что еще? Заранее спасибо за официальные поздравления, Киев. А теперь, если не сложно, можешь идти. Мне нужно побыть одному.       — Вот так, значит? Выгоняешь сразу, прямо с порога? — киевлянин саркастично выгнул идеальную бровь, но уходить даже не подумал.       Он совершенно по-хозяйски опустился на стул напротив, вытягивая из-за спины небольшую, аккуратно перевязанную коробочку. Привычный жест, за которым скрывалось вековое, нерушимое знание столицы о повадках своего суверена.       — И что, мы даже чаю в такой день не попьем? Я, между прочим, еле прорвался к тебе сквозь эти бесконечные кордоны.       — Киев, видишь же — я не в настроении, — глухо отрезал парень, сильнее зарываясь подбородком в безразмерный воротник своей футболки-туники. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он ворочал тяжелые камни. Под тканью одежды багровый рубеллит обжег кожу новой, предостерегающей вспышкой тепла.       — Да что с тобой вообще сталось в последнее время? — Киев искренне, с глубоким недоумением нахмурился, ставя принесенный подарок на лакированное дерево стола. В его голосе проступила пугающая, чужая забота. — Ты ведь всегда был совершенно другим — дружным, веселым, душой любой компании. А тут резко стал такой хмурый, грустный...Еле слова из тебя вытянешь, да еще и спрашиваешь какие-то откровенно странные, пугающие вещи. На тебя люди уже косо смотрят, Украина.       Ложь. Искусственная, переписанная врагом память стерла его истинную, многогранную и яркую натуру, превратив его в какого-то чужого, глупого и удобного для всех добряка. Изнутри снова поднялась волна удушливой, парализующей тошноты.       — Киев, отстань, а? Просто... уйди, — тихо, одними губами промолвил славянин, отворачиваясь к темнеющему окну, за которым над праздничным городом медленно сгущались тяжелые, предгрозовые тучи.       До недавнего времени — а точнее, с той самой проклятой секунды, когда его семья растворилась в пустоте, — украинец поймал себя на том, что начал общаться со всеми окружающими подчёркнуто несерьёзно. Сухо. С каким-то внутренним, глухим цинизмом. Ибо весь этот изменившийся мир, все эти люди и структуры теперь казались ему сплошной, дешёвой... фальшивкой. Картонной декорацией. Наспех написанным сценарием, где актёры читали чужие роли.       Раньше у него с киевлянином были по-настоящему хорошие, близкие отношения. Очень даже тёплые, искренние, и суверен никогда не позволял себе разговаривать со своим главным городом вот так — откровенно на похерах, сквозь зубы. Но сейчас контрразведчик внутри него проводил жестокий, леденящий душу эксперимент. И то, что произошло в следующую секунду, заставило парня внутренне содрогнутися. «Настоящий» Киев, со всей его вековой гордостью и сдержанностью, за подобное панибратство и резкость обязательно сделал бы строгое замечание или как минимум глубоко обиделся. Сидящий же напротив мужчина... никак не отреагировал. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто проглотил грубость и абсолютно ровно, как заведённый автомат, продолжил прерванную речь:       — В общем, я всё понимаю... Я знаю, как тебе сейчас трудно, как тяжело мы все зубами выгрызаем... — киевлянин вдруг странно запнулся на полуслове, его взгляд на мгновение остекленел, словно в его сознании сработал какой-то невидимый блок, мешающий закончить фразу.       — Что..? — Украина невольно подался всем телом вперёд, впиваясь ультрамариновым взглядом в его лицо.— Что выгрызаем, Киев?! Нашу землю? Нашу свободу, независимость, наш измученный народ?! Ты хоть вообще помнишь, что сегодня за день на календаре, и с какими великими вехами он связан? Или ты тоже, как и те неучи из интернета, думаешь, что сегодня типа мой личный день рождения?!       — Господи, Украина, ну конечно я прекрасно знаю, что сегодня за день, — Киев тяжело вздохнул и как-то слишком приторно, по-доброму покачал головой. Он придвинул по лакированному дереву стола ту самую коробочку прямо к рукам суверена и мягко добавил: — Чего ты такой нервный? С праздником. Знаю, как тебе сейчас тяжело, вот... решил немного поднять тебе настроение. Как в старые добрые времена.       Украина бросил взгляд на подарок, и внутри него впервые за весь этот сумасшедший день робко шевельнулась тёплая, почти детская радость. Сквозь полупрозрачную упаковочную плёнку отчётливо виднелся знакомый, культовый силуэт — знаменитая круглая коробка с узнаваемым логотипом «Рошен». У славянина даже от сердца на секунду отлегло. Торт! Самый обычный торт от его главного города. Киев всё-таки помнит его слабость, помнит, какой он знатный сладкоежка (после блокады) и как сильно, до безумия любит этот хрустящий, ореховый вкус. Значит, ментальная связь между ними жива?       Парень торопливо, едва ли не с надеждой сорвал ленту и потянул за крышку. В нос тут же ударил густой, насыщенный аромат... но вовсе не нежного безе и фундука. Воздух в кабинете мгновенно пропитался тяжёлым, приторным запахом какао, масляного крема и шоколадного бисквита.       Украина застыл, опустив взгляд на кондитерский шедевр, и его ультрамариновые глаза в ужасе округлились. На глянцевой этикетке поверх шоколадной глазури красовалась чёткая, аккуратная надпись: «Празький».       — Помню, как ты всегда его обожал, — ласково улыбнулся киевлянин, искренне радуясь своему подарку и совершенно не замечая, как побледнело лицо его суверена.       Славянин почувствовал, как под кожей лица мелко задрожала какая-то жилка, а пальцы, сжимающие картонные края коробки, побелели до судорог. К горлу с новой, сокрушительной силой подкатила удушливая, парализующая тошнота.       Это была катастрофа. Очередная системная, безжалостная подмена, которая пробралась даже в такие святые, бытовые мелочи. Настоящий Украина любил именно свой легендарный Киевский торт — это был вкус его юности, вкус его сердца, кулинарный символ его собственной столицы! А стоящий напротив город, его опора, с тёплой улыбкой убеждал его в обратном. Киев не просто перепутал коробки в магазине. Он действительно так помнил. Новая, переписанная кем-то история стирала из его памяти даже гастрономические привычки его собственной Страны, заменяя их чужими, имперскими аналогами. Киев начинал забывать его?..       Украине стало по-настоящему страшно. Тонкий, покалывающий холодок пробрался под воротник отглаженной белой сорочки и заструился вниз по позвоночнику. Киев перед ним сидел самый что ни на есть настоящий — славянин отчётливо ощущал его живое, вековое дыхание, его энергетику, которую невозможно было спутать ни с чем. Нет, это не был вражеский двойник или искусственный голем. Но кто-то... кто-то невидимый просто стёр из его памяти все прежние, истинные воспоминания об Украинце, оставив лишь базовую, сухую информацию о нем.       Парень посмотрел на свой город щемящим, полным невыносимой боли взглядом, в глубокой васильковой синеве которого отражались и горькое сожаление, и бесконечный сумрак, и то, как сильно, до крика в груди, он соскучился по... прежнему Киеву. По тому, кто помнил Сечь, кто знал истинную цену прошлых эпох и разделял с ним все тяготы прошлых столетий.       Обычная человеческая психика под таким колоссальной, неестественной нагрузкой давно начала бы сдавать и крошиться. Но не в случае бессмертной Страны. И уж точно не в случае Украины, который за свои сто с лишним лет сталкивался с подобными жестокими испытаниями далеко не впервые. Его дух, закалённый вековыми бурями, держал удар, выстраивая глухую ментальную оборону и не позволяя панике взять верх.       Киев затянувшиеся минуты этого мёртвого молчания переносил тяжело. Видя, как суверен неотрывно переводит застывший взгляд цвета грозового неба с шоколадного торта на него и обратно, столичный город явно занепокоился, нервно поправив манжеты своего строгого пиджака.       — Спасибо... — через силу заставил себя вытолкнуть украинец. Голос прозвучал глухо и хрипло, словно чужой.       Он ненароком коснулся пальцами пуговицы на груди, чуть пониже узла галстука. Там, под плотной тканью сорочки, парень привычно нащупал жесткие грани турмалина, надёжно сокрытого от чужих глаз. Камень был обжигающе горячим, он мерно пульсировал, словно предупреждая о чём-то важном.       Обычным, автоматическим движением парень уже готов был вытянуть цепочку наружу. Только сейчас, в это самое мгновение, до славянина наконец дошло, что всё это время он постоянно, с какой-то странной, неосознанной упорством прятал кулон под одеждой — случайно или нет, но кулон никогда не оставался на виду во время его рабочих будней. В голове проскочила шальная мысль: возможно, Киев, с его колоссальным возрастом и опытом, сможет помочь ему, если увидит этот багряный турмалин?       Мысль промелькнула со скоростью электрического разряда, и ладонь контрразведчика по инерции уже хотела достать цепочку наружу, поверх ткани, но... что-то Украину резко остановило. Как-будто невидимая стена выросла перед рукой. Навалилось то самое зловещее предчувствие, подсказывающее на уровне древних животных инстинктов: «Не смей. Не делай этого. Не показывай».       Славянин замер, медленно опуская руку по шву брюк. И только сейчас он до конца осознал, что всё это время, с самого первого дня, какая-то высшая сила или его собственное чутье заставляла его держать кулон скрытым от чужих глаз. Под одеждой. Ближе к сердцу, хранящему цвет глубокой речной воды. И от этого внезапного осознания украинец, вопреки всему кошмару, почувствовал странное, глубокое облегчение. Его тайна оставалась только его тайной. Или это он только так думал?       Украинец медленно опустил руку и посмотрел на киевлянина. Тот выглядел абсолютно как обычно: та же привычная внешность, те же знакомые повадки и жесты... Это был Киев, его родной Киев. Но... неужели он просто всё забыл? Точнее, судя по всему, дело было в другом: всех этих событий и имён просто никогда не существовало в новой, переписанной кем-то истории, и потому город банально не знал ни названий, ни самого себя в той, прошлой реальности. Украина искренне не понимал, как вообще возможно сотворить подобное кощунство вселенского масштаба? Но если его семьи не было, то что тогда заняло это пустующее место в веках? Неужели во всех учебниках теперь значится лишь соседняя северо-восточная держава? И кто тогда, в этой чужой реальности, является его родителями? Столько жгучих вопросов, и ни одного ответа... Если только их не знает Альва.       Киеву безумно хотелось верить. Хотелось раскрыться, выложить всё как на духу и попросить о помощи, но в связи с последними пугающими событиями и зловещим ощущением слежки украинец просто не рискнул так поступить. Безопасность кулона была превыше всего.       Славянин продолжал хранить тяжёлое молчание. Киев тоже помалкивал, но обеспокоенно заглядывал парню в лицо, явно не понимая причины такой странной, затянувшейся заминки.                    — Ну... попробуй хоть кусочек, — негромко промолвил киевлянин, слегка неуверенно кивнув на раскрытую коробку с шоколадным десертом.       Украина низко опустил голову, пряча взгляд, а затем медленно поднялся с глубокого кресла и подошёл вплотную к столу столицы. Голос внутри подсказывал: если за ним действительно кто-то непрерывно наблюдает из темноты, нельзя этому «кто-то» дать ни единого шанса понять, что суверен раскрыл подмену. Нельзя выдавать себя. Нужно было вести себя как можно естественнее, усыпляя бдительность невидимого врага.       Он шагнул вперёд и обнял Киева — мягко, бережно, но с таким чувством, будто делал это в самый последний раз в жизни.       — Спасибо тебе ещё раз... Мне правда очень приятно, — тихо проговорил Украина, прикрыв глаза.       Пусть всё происходящее вокруг было диким до первобытного ужаса, пусть этот праздник окружали совсем не те события и не те воспоминания, и делал он этот жест сейчас не совсем от чистого, свободного сердца — но перед ним стоял его Киев. Город, который в самой своей потаённой ментальной глубине всё равно остался прежним, и славянин это ясно, отчётливо чувствовал. А измученному, оставшемуся без семьи украинцу сейчас просто жизненно необходимо было хоть на мгновение ощутить тепло чужих рук, поддержку и иллюзию того, что он не один в этой леденящей пустоте.       — Не за что, — тепло улыбнулся Киев, крепко и надёжно обнимая свою Страну в ответ и дружески похлопывая по спине.       В конце концов... Украина успокаивал себя последней, самой важной мыслью. Что бы ни происходило с веками, что бы враг ни делал с прошлым, Города ведь ни за что на свете не смогут забыть самого украинца?