Потерянный

Глаза резко распахиваются, сердце колотится с бешеной скоростью, стремясь проломить грудную клетку. Пальцы рук нервно подрагивают в такт сердцебиению. Вова резко вдыхает воздух, не понимает, что он видит перед глазами, всё ещё не отойдя от кошмара, который заставил его так резко проснуться. — Что за… — одними губами произносит он, не в силах пошевелиться. Он даёт себе несколько секунд, чтобы отдышаться, собрать мысли в кучу, и только тогда начинает понимать, в каком положении он находится. Его голова удобно расположена на чьих-то худых коленях — не самое лучшее место для полноценного сна, но в целом нормально. На спине лежит чья-то рука, которая периодически подрагивает, а пальцы второй руки едва касались волос Братишкина. Наконец Вова поднимает взгляд и видит перед собой… Хесуса? Бедолага сидел, уткнувшись щекой в спинку дивана, и крепко спал. Не хотелось думать о том, сколько часов он проспал в таком положении. А что вообще Вова делает у него на коленях? Воспоминания нахлынули моментально. Он правда собирался решить все свои проблемы таким образом? Он правда настолько слаб и жалок? Потом ещё и Хесус увидел его в таком состоянии, вытащил его, помог прийти в себя… От чего-то Вове хотелось плакать, но глаза и так болели от вчерашних истерик. Он уже плакал в плечо Хесу. Твою ж мать. А почему Хесус вообще сюда приехал? Вряд ли он планировал оставаться в гостях у Братишкина с ночёвкой, ещё и вряд ли брал с собой сменную одежду. Хесус привык к комфорту, так может, стоило его разбудить и отправить домой? Вова потянулся рукой к плечу старшего, но… Нет. Он не может. Он не хочет оставаться один. Ему слишком страшно отпускать Хесуса, ему хочется поспать ещё хотя бы пару часиков в спокойной обстановке, без пожирающих последние мозги мыслей. Здесь, на его худых коленях, он чувствовал себя в безопасности. Вова с усилием трёт глаза кулаком, чувствуя, как слёзы снова дают о себе знать. «Блять, прекращай уже ныть», — озлобившись на самого себя, думает парень. Но это не перерастает в очередную истерику. Ему просто грустно от осознания того, что друга, который так тепло обнимал его, так нежно перебирал его вьющиеся волосы, отгоняя мерзкие мысли от дурной головы, придётся отпустить. Истерика будет потом. Боясь даже пошевелиться, упустить момент, Вова робко прижимается лбом к животу Хесуса, слабо сжимая края его кофты, вдыхая запах серого свитшота. Ему хотелось ещё немножко почувствовать себя в безопасности и в тепле, без давящего чувства одиночества. Проходит около минуты. Хес начинает что-то мычать и шевелиться. Блять. Вова замирает. Делает вид, что он ничего не слышит и не видит. Как жертва, обнаруженная хищником, которой некуда бежать. Полное оцепенение. — Вов? Тишина. Он не может говорить. Не хочет. — Ты… чего, проснулся уже? А хотелось бы никогда не просыпаться. Хесус зевает, недовольно мычит, поднимая голову со спинки дивана, ойкает и пытается немного размять шею. Вова тяжело дышит, нервно наблюдая за движениями своего друга. Он не собирался вставать, не хотел. Боялся. — А который сейчас час вообще? — Хесус сонно моргает, смотрит по сторонам, нащупывает в кармане телефон, и его свет ненадолго освещает помятое лицо. — Пять утра, да ну нахуй… Вова крепче сжимает края кофты и зажмуривается. Он не хочет слышать, что сейчас скажет Хесус, не хочет чувствовать, как он пытается переложить его голову на диван, чтобы уйти. Тот кошмар был слишком ярким. Он не хочет туда возвращаться. Хес наклоняется и легонько трясёт Вову за плечо. — Вов? Ты как? Братишкин резко открывает глаза. Только сейчас он понял, что его тело опять окутала мелкая дрожь. Наверняка со стороны он выглядел жалко, тем более после того, что он вытворил. Стоят ли собственные страхи того, что Хесус, его близкий друг, замечательный человек, будет смотреть на него как на ненормального? Потеряет остатки уважения к Братишкину? Он ведь не маленький ребёнок, он должен научиться сам справляться со всем этим. Вова медленно отпускает кофту. Поднимается, упираясь слабыми руками в диван. Садится рядом. Голова идёт кругом, перед глазами всё плывёт. — Вова? — снова зовёт его Хес. — Всё норм, — каким-то чудом Вова цепляет на себя улыбку. Но красные глаза, опухшие веки и потерянность во взгляде говорят о его состоянии намного больше. И он это не скроет за робкой улыбкой и за уверенным голосом. — Прости, что так получилось. Тебе теперь ещё добираться к себе домой от меня… Произнося последние слова Вову почему-то пробрало на смех, но он вовремя взял себя в руки и остановился. Хесус удивлённо вскинул бровь. Братишкин повернулся к нему спиной, прижав к себе колени. Мысленно ненавидя себя за излишнюю эмоциональность. За нестабильность в поведении. «Только ты не ненавидь меня, Хес», — про себя умолял он. Вова вздрогнул, по телу пробежал табун мурашек. Тонкие пальцы Хесуса снова зарылись в его волосы на затылке. Это как успокоение котёнка перед тем как его бросят на обочину трассы. Братишкин снова мысленно себя одёрнул — он не должен впутывать других в свои проблемы, которые происходят в его голове, он должен сам с этим справляться. Но эти прикосновения так успокаивали… — Ты чего? — спросил Хесус, искренне не понимая. — Какой домой? Я тебя, дурачка, тут не брошу одного в таком состоянии. Вова тихонько шмыгнул, повернулся к Хесусу, прервав его ласку. — Старый, ты ж даже ничего с собой не брал из вещей. Да и... это всё хуйня, я справлюсь. Буду на связи, если что. Он сам удивлялся спокойствию в своём голосе. Но это было произнесено так неуверенно, как будто ребёнок пытался соврать, но не получилось. В один момент осёкся и с потрохами выдал свои настоящие эмоции. Свой страх. — Ну, ты ж мне одолжишь худак и штаны какие-нибудь? — спросил Хес, обняв Вову за плечи. — Похуй, что короткие будут, не на красную дорожку иду ведь. Братишкин вдруг расхохотался, жмурясь и трясясь. Сам Хесус тоже немного посмеялся, не ожидая такой бурной реакции на полную хуйню, которую он ляпнул не подумав, но через несколько секунд начал понимать, что что-то в смехе его друга было не то. Вова смеялся, а у самого по щекам текли слёзы. Ладони закрывали лицо, а дыхание прерывалось всё чаще. Истерика. Испугавшись, Хес сгрёб Вову в объятия обеими руками, прижимая к своей груди. — Вов, Вова, ну ты чего? Я же сказал, что не уйду никуда. Бля, ты реально глупый, — засмеявшись, сказал Хесус. И он сам не понял, то ли это был уже нервный смех, то ли ситуация действительно была забавной… А нет, нихуя забавного здесь не было. Братишкин уже красноречиво всхлипывал, задыхаясь в собственных слезах, и Хесус крепче прижимал его к себе. — Ну всё, всё, всё, Вов, — проговаривал он на ухо, — успокаивайся… Всё хорошо… Поначалу Вова брыкался, пытаясь сопротивляться объятиям, злясь на самого себя за то, что Хесус снова спасает его, помогает так бескорыстно, так трепетно и осторожно. В какой-то момент он сдаётся и сам жмётся к Хесу, но истерика не прекращается. Тяжело дышать. Хесус поднял голову, быстро осматривая комнату взглядом. Затем Вова чувствует, как они вдвоём поднимаются с дивана, и его друг тянется куда-то рукой, но не отпускает. Хес немного отстраняется и протягивает ему бутылку воды, второй рукой продолжая обнимать за спину. — Попей, давай. Хлебни немного. Это просто вода. Вове было стыдно от того, в каком виде он сейчас представал перед своим другом. Уже который раз за сегодня он рыдает, прижимаясь к его груди. И почему-то больнее всего было от того факта, что Хесус всё это время оставался рядом, что в его движениях и голосе не было ни намёка на то, как его раздражает поведение Братишкина. И Вова верил Хесусу. Так почему же тогда была эта странная боль? Дрожащими руками он потянулся к бутылке и начал пробовать пить. Хес наблюдал за Вовой, видимо переживая, чтобы он не подавился, и медленно гладил его по спине. Стало спокойнее. Дрожь отступала. Пить и рыдать одновременно было проблематично, поэтому Братишкин сосредоточился исключительно на воде, в перерывах между глотками жадно вдыхая воздух через еле дышащий нос. Закончив, он вернул бутылку Хесусу и отошёл на пару шагов к коридору, растерянно глядя на друга всё такими же печальными глазами. — Прости… я щас… — невнятно проговорил Вова севшим голосом. — Так, только попробуй опять что-нибудь учудить, — напряжённо наказал Хес, вперившись в младшего строгим взглядом. — Да я… умыться и всё, — махнув рукой, попытался объясниться Братишкин, прежде чем скрыться в ванной комнате под обеспокоенный взгляд Хесуса. Он действительно больше ничего не делал с собой. Не хватило духу. Не хотелось выглядеть ещё более жалко. Лишь на пару минут завис перед зеркалом, рассматривая своё красное, опухшее, заплаканное лицо, прежде чем обдать его холодной водой. Вова устал. Немного пошатываясь, он вышел из ванной и едва ли не врезался в Хеса, который, казалось, тоже направлялся туда в этот момент и удивлённо вперился в Вову взглядом. Подслушивал? Братишкин решил не останавливаться на этом моменте. — Ща я дам тебе всё, — сбивчиво пробормотал он и ушёл к тумбе, из которой выудил худи, спортивные штаны и полотенце. — Спасибо, — сказал Хес, похлопав Вову по плечу. — Я быстро. И скрылся в ванной. Вновь оставшись наедине с собой, Братишкин прошёл к себе в спальню и лёг на кровать звёздочкой, уставившись в потолок. За окном постепенно светало, но в голове был сплошной туман. Хесус действительно решил остаться. Вова теперь не будет один. Стоило радоваться, наверное? Но от чего-то радость не лезла на лицо совсем. К счастью, не было и тех мерзких мыслей, перед глазами не проплывали жуткие галлюцинации, а в голове не было шума. Спокойно от осознания того, что кто-то будет рядом, что если в его мозгу снова будет происходить какая-то неведомая хрень, то под боком будет друг, который вернёт рассудок на место. Хотя бы этой ночью. Пусть уже и практически настало утро. Усталость полностью овладела телом Вовы, но сон от чего-то не приходил совсем. Сипло вздохнув, стример перевернулся на бок, согнув ноги в коленях и обняв себя за плечи. Он всматривался в темноту гостинной, но не чувствовал ни намёка на беспокойство. Как же это странно ощущалось. Оставалось только прислушиваться к шуму воды, доносящемуся из ванной, и ждать, когда перед глазами возникнет фигура сияющего от чистоты Хесуса. В коротких вовиных штанах. Братишкина уже действительно начало клонить в дрёму, когда к нему в комнату зашёл Хес — с оголёнными щиколотками, что выглядело забавно, в широком худаке, с по-домашнему растрёпанной причёской. По его взгляду казалось, что даже в таком виде он был готов горы свернуть. Но пока он лишь пытался хоть немного разобраться в проблеме своего друга. Глядя на Хесуса из полуприкрытых век, Вова никак не подавал виду, что он не спит. И Хес, судя по тому, как тихо и аккуратно он сел на край кровати, думал, что Братишкина не стоит беспокоить. Он лишь внимательно осмотрел его руки и шею, видимо, переживая, что младший мог попытаться причинить себе вред, коснулся тонкими пальцами холодного лба, на что Братишкин уже не смог не отреагировать. — Хес, — тихо произнес он таким голосом, как будто действительно только проснулся. На деле же Вова просто устал. — Чего? — спросил Хесус, пройдясь рукой по волосам Братишкина, от чего тот на пару секунд закрыл глаза и как будто бы забыл, что собирался что-то говорить. Наверное, прошло уже около минуты, когда Вова наконец посмотрел на Хесуса, который немного улыбался, глядя на младшего. Братишкин вдруг заметил, что уголки собственных губ тоже были чуть приподняты. И вот они несколько секунд смотрели друг на друга с идиотскими улыбками. Уставшие и нервные. Тряхнув головой, Вова как ни в чём не бывало снова закрыл глаза и удобнее устроился на подушке, уже чуть в более расслабленной позе, после чего наконец заговорил: — Ты если хочешь, можешь тут спать… а можешь на диване… Ну короче, спи где хочешь, — пробормотал он одними губами. Главное, что в квартире он был не один, и после очередного кошмара можно было бы прийти к Хесусу и… хотя бы просто посмотреть на него, чтоб не сойти с ума. — Ты уверен? — спросил Хес. — Угу, — кивнув, ответил Вова. Сон всё ещё не лез в голову, но по крайней мере Братишкин мог отдохнуть морально, наслаждаясь спокойствием. Что-то подобное он ощущал каждый раз, когда они с друзьями собирались выпить, но это было шумно и под какой-никакой маской веселья. Сам он и его квартира давно утратили покой. Проходит время, и Вова чувствует, как соседний край кровати слегка прогибается, а волосы на макушке начинают немного шевелиться от чьего-то дыхания. По коже пробежали мурашки. — Если тебе будет некомфортно, дай знать, — сказал Хесус, устраиваясь на второй подушке и натягивая одеяло на Братишкина. Вова резко открыл глаза. Он успел уловить, как поменялось выражение лица его друга — от безмятежного и заботливого до обеспокоенного и взволнованного. Кажется, Вова выглядел совсем уж плохо. Особенно когда так смотрит своими заплаканными, краснючими глазами, как будто вот-вот опять сорвётся. Слова в голове всплывали слишком быстро, слишком много. Чувствуя очередной эмоциональный надлом, Братишкин зажмурился и резким движением вперёд уткнулся лицом в грудь Хесуса, сжавшись в комочек. По крайней мере, он больше не плакал. Его тело не трясло от истерики, его нос не хлюпал от рыданий, а голос не дрожал. Услышав лёгкий смешок, Вова понял, что Хесус улыбнулся ему. Нежные руки снова обняли измученного Братишкина, успокаивая, бережно поглаживая его спину и голову. — Всё будет хорошо, — практически шёпотом сказал Хес. Вова таял от этих прикосновений, периодически вздрагивая. Ему хотелось притвориться котёнком в заботливых руках Хесуса, мурлыканьем выражать благодарность и удовольствие, и умело подставляться под ласку. Но пока ему оставалось только лежать в объятиях друга и медленно погружаться в сон, спокойный, без каких-либо мрачных мыслей.