Знать всё.

Это странное, едкое, противно-щемящее чувство: не быть одному с самим собой. В маленькой голове, тёмной и пустой на день вчерашний, точно есть кто-то ещё; не иметь способности назвать Его имя, не понимать откуда Он взялся, но чувствовать, чувствовать, чувствовать и раздражаться. Что-то не так. Здравомыслящему человеку впору бы ощутить панику, начать задавать сотни вопросов, расписывать чувства свои поэтапно, однако, вопреки раздражению – не хочется делать из этого ничего. Ощущая творящийся хаос попеременно с покоем, словно всё было у него под контролем. И это п у г а е т. ... — Как я сюда попал? — Ваши друзья сообщили, что Вы не открывали дверь, хотя свет в окнах горел. Как Ваше самочувствие? Дерек не помнит своих друзей. Он даже имя своё воспринимает с трудом. Сидит на нём как лишняя кожа. В этом хаосе было всё: осознание собственной неопределённости где-то внутри, ощущение тарелки, что не своя совершенно, и абсурдные, глупые попытки кого-то дозваться. Кого? Кого, чёрт возьми, он пытается там найти? Какие ответы он пытается разузнать у этой кромешной тьмы самосознанья, переваренного и вышедшего затем обратно от первого приступа тошноты? — Блядство. — вздыхает наконец в одну из ночей после очередного осмотра, где в бланке уже стоит «амнезия» без лишних граф. Ничего иного там нет. Ничего иного там быть не должно. Последнее заявление, кстати, та ещё ложь, но Дерек не уверен в том, почему до сих пор не признался врачам. Из принципа. Из желания узнать самому. Из необходимости знать всё самому. Что-то не так. — Ты не собираешься способствовать решению проблемы, не так ли? — ловит себя на мысли, что сходит с ума: должен разбираться с тем, что даже не знает того, где его дом и как вообще жил эту жизнь, а в итоге уже как неделю пытается общаться с кем-то, кого, вероятно, даже не....

Ты и есть проблема, Дерек.

Последнее, к чему приходит D3 – он не сумасшедший. В каком-то смысле. «Всё в порядке?» «Ты уверен, что справишься?» «Как ты вообще умудрился, друг?»

Не теряешь надежд, как я вижу.

Умолкни, раз не собираешься мне помогать. Месяц минул с тех пор, как Дерек выписался из больницы. Нет какого-то особого смысла растягивать эту часть его жизни: Хатчинс в целом дни считать перестал. Множество из них мешаются в марево – в попытки снова вспомнить родную квартиру, в попытки понять, кто он такой: собирать крупицами воспоминания по фотографиям, заметкам и старым блокнотам, как-то удивительно для себя долго задерживая внимание на компьютере, что не работал совсем. Родителям бы позвонить, поехать к ним на какое-то время и всё-таки начать дальше жить, но в итоге смиряться с тем, что от звонка вечно останавливает что-то, что говорит с ним примерно нулевое количество раз. С амнезией ещё можно смириться: можно уверять себя в том, что память вернётся, что люди с этим живут и проблем не имеют. Деньги у него есть, родственники пишут почти каждый день. Их Дерек тоже помнить – не помнит, но так всё равно таки проще, чем кипятиться в том одному. Но можно ли смириться с Иным, чувствуя, как даже к обыденным вещам временами появляется совсем не его гнев? Ощущается так, словно живёт в одной комнатушке с соседом, у которого нет ни совести, ни рамок приличий. Всё, что D3 чувствует – это раздраженье, которое не в состоянии даже облечь во внятную форму, и правда не понимает, почему это единственное, что его так заботит. Раздвоение личности – диагноз, который Хатчинс себе ставит сам, откладывая зачем-то в дальний на данном этапе ящик. Но чем глубже ему приходится погружаться во всю эту тьму – тем тяжелее становится дышать полной грудью. Со всеми вещами, казалось бы, можно вполне себе жить: люди теряют ноги и руки, теряют всё, что двигало бы их вперёд, но всё равно находят силы и волю к жизни. Он тоже это переживёт. Он переживёт всё. Он никогда не хотел умирать. Что-то не так. Эта фраза становится его постулатом: она звучит в голове чаще, чем звучит что-либо ещё. В последний раз, например, в дверь стучат трижды, и Дерек поднимается с места, отвлекаясь от одной из своих книг. А затем чувствует невыносимую, пульсирующую боль где-то там, в голове. Свою ли – вопрос другой. Разделять чувства он научился действительно хорошо, но сейчас получалось паршиво. Э й в е р и. Имя бьёт по стенкам неутомимым набатом, отбивается и повторяет свой круг, когда там, за дверью тяжёлой – знакомый лик. Хатчинс не может не вспомнить ни дня, что проводил бы с человеком за парочкой сантиметров отделяющей их обоих преграды, но имя знает его наизусть. Знает, когда не может найти в удущающей темноте ничего больше. Знает, когда собственное до сих пор признавать не научился. Есть столько дорог, по которым Эйвери может пойти. Столько дорог, что открыты для него с самых пелёнок. А он, точно дурак, выбирает самый тернистый путь. — Дерек? Сидит на нём, как влитое. Вопреки всем дням, прожитым до. — Дерек, я знаю, что ты дома. Мы можем поговорить? Я... прости, что влез в твою жизнь и стою сейчас здесь, но я очень боялся за тебя. Я нашёл твой адрес и друзей благодаря ноутбуку, что ты оставил мне. Ты в порядке? Я слышал про... в общем... я оставлю свой номер, хорошо? Пожалуйста, позвони мне, если захочешь. Если ты помнишь. Боль внутри вынуждает его скатиться на пол по несчастной стене, что служит опорой тогда, когда Хатчинс теряет себя в черноте, не понимая почему становится так мерзко в моменте жить. Он выходит только тогда, когда становится легче дышать, когда в двери оставлен клочок бумаги и флёр чего-то лёгкого на подъём.

Ты вечно всё усложняешь.

И понимает, что ему снова вариться во всём этом дерьме. А почему, собственно, снова?