Знать всё.

Эйвери.

Эйвери, Эйвери, Эйвери.

Разве это не иронично? Эта степень отчаяния. Имя бьёт по стенкам неутомимым набатом, отбивается и повторяет свой круг. Думать об Эйвери невыносимо больно и тошно, но думать необходимо, потому что имя его кажется таким знакомым и важным, таким родным. Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери, Эйвери. Это похоже на больной психоз. Хатчинс так разбит в своей потере. Доселе ему не казалось проблемой ничего из того, что он пережил: не беспокоило отсутствие памяти так сильно, как должно было быть, не беспокоил излишне Иной, где-то внутри сидящий. Не беспокоили тяжёлые взгляды друзей, коих он так и не вспомнил хоть малость, как и печаль родных кровей не беспокоила тоже. Но Эйвери. Хатчинс удивительно быстро сломался, и голова не перестаёт раскаляться под градусом всей этой боли, что не глушит ни один препарат; Хатчинс прокручивает наизнанку себя и всё, что есть в его доме, не находя совсем ничего с ликом знакомым. Блядство. D3 так сильно на этом зациклен, что забывает иной раз поесть, потому что всё это становится невыносимым: попытки что-то найти стали невыносимы. Он до последнего боится звонить. Он до последнего верит, что вспомнит сам. — ...Я не помню. Я ничего не помню, Эйвери. Я пытался. Я продолжаю пытаться. И у меня не получается. Эйвери. Такое знакомое имя, но такой незнакомый ему человек, что не укладывается в границы хрупкого мирозданья: Дерек так сильно хочет его понять, и так сильно боится того же, не находя на это здравых причин. Когда его, человека высокого склада ума, пугали такие вещи? Когда его пугали другие люди? Шесть букв, отзывающихся на языке какой-то тягостной ношей, которую не получается вспомнить. Сколько на самом деле он сам о себе знал? Сколько знал о нём этот парень? Сколько знал о нём Он? — Ты помнишь моё имя. Мне приехать? — Да. Пожалуйста. Эйвери пахнет чем-то приторно-яблочным. Лёгким. Эйвери пахнет свободой, дотошной наивностью ребёнка лет десяти, пахнет наступившей весной и утром часов так пяти, пахнет летним туманом и ночной посиделкой у близ текущей реки. Эйвери пахнет свободой, которую у Хатчинса отобрали, спрятав в клетке пять на четыре, подарив ответы на все вопросы мира, которые никогда не были ему особо нужны. И разум, не выдержав участи своей спонтанной, даёт раскол. Тела постигает раскол намного позже. В слезах, неустанно текущих, что собой пачкают свитер, когда ноги спотыкаются о снятую небрежно куртку, брошенную куда-то ниц, когда D3 не помнит того, как дождался, как вцепился в плечи и пытался научиться дышать, не желая знать, насколько выглядит в чужих глазах глупо. Не видя, с какой мягкой улыбкой, но полной печали, смотрит на него кто-то другой, заставивший боль наконец отступить. Всё мешается в марево, как в марево мешаются дни. — Насколько мы были близки? — пелена перед глазами со временем утихает, но открывать их не хочется всё равно: там, в темноте непроглядной, всё ещё проще. — Мы не были. — Не были? — Не были. Говоря честно, мы, считай, незнакомцы... — протягивая последнее слово, тот смотрит как-то вдумчиво в потолок, вздыхая обречённо тогда, когда Хатчинс выбирается из под тяжести рук. — Извини. — Всё в порядке, — заверяет, мотая затем головой и улыбаясь до ужаса добродушно. — давно хотел это сделать. Дерек, поднимаясь на ноги с холодного пола, трёт переносицу и пытается тщетно понять, с чего вообще стоит начать. И стоит ли начинать всё это в целом. — Прости. Сколько ты знаешь обо мне? Ты сказал, что я оставил тебе ноутбук. И у тебя есть мой адрес. — Это долгая история, — пожимая плечами и поднимаясь следом, Эйвери тянется к карману куртки, доставая оттуда флешку. — и я не уверен, что ты хочешь... знать всё. — Почему я не должен хотеть? — Потому что это привело тебя к тому, что есть сейчас, Дерек. И я не уверен, что готов обречь тебя на такую участь снова из-за... меня. — Эйвери, — снова хватая за плечи, снова игнорируя какое-то раздражение где-то внутри, не своё совершенно, но смотря так упрямо в глаза. — я потерял память, я не помню ничего до того, как оказался в больнице, ты – единственное, за что я отчего-то хватаюсь, и я не знаю, почему в моей голове иногда есть кто-то другой. И если ты в курсе того, что произошло – я хочу знать. — Упёртость – это, вообще-то, моё качество, ты знаешь? — Знаю. Вылетает быстрее, чем Хатчинс это осознаёт.