Голод

Сон пришел не сразу. Рико ворочался в своей огромной кровати, сжимая край одеяла, и думал о Натаниэле. О его глазах. О том, как он смотрел на стейк. О том, как он сказал: "По крайней мере, не сегодня". Но тело устало больше, чем разум, и в конце концов Рико провалился в темноту. Сначала сон был почти приятным. Он снова сидел за столом в особняке Веснински, но свечи не горели, а свет шел откуда-то сверху — холодный, белый, больничный. Напротив сидел Натаниэль. Его лицо было спокойным, руки сложены на столе, но глаза… Рико никогда не видел таких глаз. Они не просто смотрели — они пожирали. Голубые радужки стали почти черными, зрачки расширились так, что заняли всю видимую площадь. И в них не было ничего человеческого. Только голод. Древний, бездонный, всепоглощающий голод. — Ты даже не представляешь, какой ты вкусный, Рико, — сказал Натаниэль, и его голос звучал иначе — глубже, с хрипотцой, как у зверя, который чует кровь. Рико хотел отодвинуться, но тело не слушалось. Он был приклеен к стулу, как муха к липкой ленте. Натаниэль поднялся, обошел стол, и теперь стоял прямо перед ним, нависая, заслоняя холодный свет. Его тень упала на Рико, и в этой тени не было ничего, кроме тьмы. — Я бы начал с твоих рук, — прошептал Натаниэль, беря пальцы Рико в свои. Длинные, холодные, сильные. — Ты держишь вилку так, будто боишься, что ее отнимут. Я бы отнял. Я бы взял твою руку и откусил каждый палец, по фаланге, медленно, чтобы ты чувствовал, как хрустят кости. Рико открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Натаниэль наклонился ближе, и его дыхание было теплым, пахло мясом и чем-то сладким. — А потом я бы перешел к твоим глазам, — продолжал он, проводя пальцем по щеке Рико. — Потому что ты смотришь на меня так, будто я единственный, кто тебя видит. Я хочу забрать этот взгляд. Сделать его частью себя. Мир дернулся, исказился, и Рико понял, что больше не в особняке. Он стоял в темноте. Полной, липкой, влажной темноте, которая пахла сыростью и старым бетоном. Он узнал этот запах. Он узнал эти стены. Лестница вниз, ступеньки, которые скрипят под ногами — третья сверху всегда чуть подгнила, дядя так и не починил. Подвал дома Тецудзи Мориямы. Рико было двенадцать. Он знал это по своим рукам — еще детским, тонким, с обкусанными ногтями. По тому, как тяжело висела на нем футболка — слишком большая, дядина, которую он надевал, чтобы не мерзнуть. По тому, как колотилось сердце — громко, испуганно, как у зверька, который чувствует хищника, но еще не видит его. Он спускался в подвал почти в полной темноте. Единственный источник света — тусклая лампочка над лестницей, которая мигала каждые несколько секунд, отбрасывая длинные, искаженные тени на стены. Рико знал, что дяди нет дома — он уехал по делам и вернется только завтра утром. У него было несколько часов свободы. Несколько часов, чтобы… Мороженое. Тецудзи спрятал его в морозильнике в подвале. Сказал, что Рико не заслужил сладкого, что он должен быть благодарен за то, что его вообще кормят, что мальчики, которые ведут себя как маленькая шлюха, не получают десертов. Но Рико очень хотел. Хотел до боли в зубах, до слез, до тошноты. Мороженое было единственным напоминанием о том, что когда-то, до того как дядя забрал его к себе, жизнь была другой. Сладкой. Холодной. Безопасной. Он нащупал морозильник в углу — старый, гудящий, покрытый инеем. Крышка открылась с трудом, заледеневшие петли заскрипели, и белый холодный пар хлынул наружу, обжегае лицо. Рико замер. Внутри, прямо поверх брикета ванильного мороженого в сине-белой обертке, лежал целлофановый пакет. Прозрачный, дешевый, завязанный узлом наверху. И в этом пакете было что-то круглое, тяжелое, с чем-то похожим на спутанные седые волосы, прилипшие к влажному полиэтилену. Рико не хотел смотреть. Он знал, что не должен смотреть. Но его руки двигались сами — детское любопытство, то самое, которое чуть не убило кошку, было сильнее страха. Он потянул пакет, и тот выскользнул из морозильника, упал на бетонный пол и раскрылся. Голова миссис Паркенсон смотрела на него пустыми глазницами. Рико знал, что это она. По родинке на левой щеке, седым кудрям, которые она всегда заправляла за уши, как ее рот был приоткрыт в застывшем крике, а на губах — иней. Она заходила к ним в гости раз в неделю. Приносила печенье. Гладила Рико по голове и говорила: "Какой худенький мальчик, Тецудзи, ты его не кормишь?" А дядя улыбаллся и говорил: "Он просто ещё маленький". В горле Рико поднялся крик, но наружу вырвался только сиплый хрип. Он отшатнулся, ударился спиной о стену, сполз по ней вниз, не в силах оторвать взгляд от головы. Она лежала на боку, и свет от мигающей лампочки падал на нее так, что тени от ресниц падали на щеки, и казалось, что она моргает. Рико проснулся с криком. Он сидел в своей кровати, мокрый от пота, одеяло спуталось в комок у ног. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, а перед глазами все еще стояла эта картина — морозильник, пакет, лицо, которое больше никогда не улыбнется. Телефон. Кто-то звонил. Вибрация разрывала тишину спальни, и Рико, все еще не понимая, где он и который час, схватил устройство с прикроватной тумбочки. Экран горел ярко-белым, и сквозь пелену страха и трясущихся рук он разглядел имя: Кевин Дей. Рико смотрел на телефон десять секунд. Может, двадцать. Пальцы дрожали. Он хотел сбросить вызов, хотел отшвырнуть телефон в стену, хотел провалиться обратно в сон, где был хотя бы понятный ужас. Но Кевин был упрямым. Он не переставал звонить, пока ему не отвечали. Рико знал это по многолетнему опыту. Он нажал «принять». — Алло. — Рико. — Голос Кевина был напряженным, с той ноткой, которая появлялась, когда он пытался говорить спокойно, но внутри уже все кипело. — Ты живой? — Как видишь, — хрипло ответил Рико. В горле пересохло, язык казался чужим. — Неделю, Рико. Ты игнорируешь меня неделю. Я звонил тридцать семь раз. Ты не отвечал на сообщения. Твой телефон не определялся геолокацией, я думал, ты выкинул его к черту. Что происходит? Рико закрыл глаза. В голове все еще пульсировал образ — морозильник, пакет, голова. — Я взял выходные. — Выходные? — Кевин почти засмеялся, но смех вышел нервным, рваным. — Рико, ты взял выходные на свой счёт на неделю. Твой начальник сказал мне, что ты подал заявление на месячный отпуск по состоянию здоровья. Месячный, Рико! Ты не брал отпуск ни разу за три года. Что случилось? У тебя опять депрессивный эпизод, мне вызвать врача или приехать? Рико молчал. Он не знал, что сказать. Не мог же он рассказать Кевину про ужины с психиатром и про сны, в которых мертвые соседки смотрят на него пустыми глазницами. Это же полный бред. — Я не могу сейчас говорить, — сказал он наконец. — Рико, прошу не бросай трубку, поговори со мной — прошептал Кевин. — Я сказал, не могу. Он сбросил вызов и отшвырнул телефон на другой конец кровати. Тот глухо стукнулся Об изголовье и затих. В комнате снова стало тихо. Рико сел, свесив ноги с кровати. Пол был холодным — он не включал отопление уже несколько дней. На часах было два часа дня. Он проспал почти четырнадцать часов. Или не спал — метался между кошмаром и реальностью, не понимая, что хуже. Он заставил себя встать. Ноги дрожали, но он дошел до ванной, не глядя в зеркало — он знал, что увидит там бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Включил холодную воду, наклонился, плеснул в лицо. Ледяная вода обожгла кожу, и это было почти приятно — что-то, что чувствовалось реальным. Он не мылся четыре дня. Это была новая черта, которую он открыл в себе — способность не замечать собственного запаха, не чувствовать, как грязные волосы прилипают к вискам, не обращать внимания на липкость кожи. Тецудзи заставлял его мыться каждый день. Под присмотром. "Ты должен быть чистым, когда я прихожу". Сейчас Рико мог не мыться сколько угодно. И он пользовался этим, как маленьким бунтом против этого "человека", который все еще имел над ним власть. Он встал под душ. Вода была сначала ледяной, потом теплой, потом почти горячей. Он стоял и смотрел, как грязь и пот стекают в слив, и думал о том, что миссис Паркенсон, наверное, тоже мылась перед тем, как прийти к ним в гости в тот последний раз. Наверное, надела свое лучшее платье — то самое, с цветочками. Наверное, напекла печенья. Рико выключил воду, вытерся насухо и натянул первое попавшееся — старые серые спартианые штаны и чёрную майку на два размера больше. В зеркало он так и не посмотрел. На кухне его встретил холодильник, который гудел ровно, методично, как похоронный марш. Рико открыл дверцу и поморщился. Внутри, на полке, стоял пакет молока, у которого срок годности истек месяц назад. Все. Больше ничего. Ни кусочка сыра, ни яйца, ни засохшей корочки хлеба. Он закрыл холодильник и открыл шкафчик над раковиной. Там нашлось три стаканчика лапши быстрого приготовления — "говядина", "курица, "креветки". Рико выбрал «креветки», потому что они меньше всего напоминали мясо. Поставил чайник. Пока вода закипала, он достал ноутбук, сел на диван в гостиной — в той самой, где он не садился уже неделю, потому что из этого угла была видна дверь, а на дверь он смотреть не хотел. Экран загорелся. Рико сразу открыл почту. 102 непрочитанных сообщений от Кевина Дея. Рико не открыл ни одно. Он пролистал дальше, и его палец замер на одном письме — от начальника отдела кадров. «Заявление на отпуск утверждено. Месяц с 4 сентября по 4 октября. Желаем скорейшего восстановления, мистер Морияма». Восстановления. Смешно. Он не помнил себя восстановленным. Он помнил себя только сломанным, разобранным на части, склеенным обрато, и то плохо, криво, с торчащими осколками. Он уже хотел закрыть ноутбук, когда в почте появилось новое сообщение. Отправитель: Тея Мулдани. Он узнал ее адрес — тот самый, который она завела еще в старшей школе. Смешной, почти детский адрес, который она не меняла годами, потому что "лень придумывать новый, и этот работает". Рико смотрел на строчку в почтовом ящике и чувствовал, как внутри него что-то сжимается — не от страха, а от того странного, давно забытого ощущения, которое появлялось, когда он знал, что кто-то о нем помнит. Она была единственной девушкой, которой он доверял. Единственным человеком, который знал о Тецудзи не из полицейских отчетов, а потому что Рико сам рассказал ей однажды ночью, в двадцать один год, когда они сидели на крыше ее дома и пили дешевое пиво. Она открыла письмо. "Рико, привет. Я знаю, что ты не любишь, когда пишут длинные письма. Ты говоришь, что" если есть что сказать — скажи в лицо". Но я сейчас не могу сказать в лицо, потому что я еще не в городе — буду через три часа, и, честно говоря, я не уверена, что ты согласишься встретиться, если я не напишу заранее. Ты умеешь исчезать. Ты всегда умел. Еще в школе ты мог пропасть на недели. Но Кевин спрашивает. Почему ты не отвечаешь уже почти неделю. Кевин говорит, что ты взял отпуск по состоянию здоровья, что ты подал заявление на месяц, что ты не выходишь из квартиры. Он говорит, что ты перестал отвечать на звонки даже ему, а ему ты отвечал всегда, даже если просто посылал в ответ "отвали". Я не знаю, что с тобой происходит. Но я знаю, что происходит у меня. Я вернулась в город. Насовсем. Контракт в Сан-Франциско закончился, и меня перевели обратно — в отдел по расследованию особо тяжких преступлений. Я не хотела возвращаться. Ты знаешь, почему я уехала — я не могла больше смотреть на эти лица. На этих женщин, которых никто не искал, потому что они были "просто" бездомными или "просто" проститутками, "просто" одинокими соседками, которые заходили не к тем людям. Но меня попросили вернуться. Потому что вскрылись новые обстоятельства по делам пятнадцати-десятилетней давности. Дела, которые вел… ну, ты знаешь, кто их вел. Формально — полиция. Неформально — их закрыли слишком быстро, потому что у подозреваемого были связи, что никто не хотел копать слишком глубоко. Потому что жертвы были не из тех, за кого стоит бороться. Но теперь копают. Я не буду врать тебе, Рико. Я знаю, что ты ненавидишь, когда врут, даже "из лучших побуждений". Дела, которые я буду вести, касаются убийств, произошедших в вашем районе, когда тебе было от десяти до тринадцати лет. Включая дело миссис Паркерсон. Я знаю, что ты нашел ее. В морозильнике. Ты рассказал мне об этом тогда, на крыше. Ты сказал, что никогда не забудешь ее лицо. Что оно снится тебе каждую ночь. Что ты до сих пор чувствуешь этот запах, металлический, с привкусом чего-то сладкого, что было… ну, ты понял. Я не буду просить тебя давать показания. Не сейчас. Может быть, никогда, если ты не захочешь сам. Но я хочу, чтобы ты знал: мы нашли останки еще трех женщин. Их ДНК совпадает с теми, кто пропал в те годы. Мы нашли свидетелей — людей, которые видели их у дома твоего дяди. Которые говорили, что они "заходили в гости" и позже находили их обглоданные тела. Они молчали тогда, потому что боялись. И которые заговорили сейчас, потому что он в тюрьме и уже не может им угрожать. Я не знаю, поможет ли тебе эта информация. Может быть, она сделает только хуже. Может быть, ты захочешь забыть все это и никогда больше не вспоминать. Но я не могу не сказать. Потому что ты имеешь право знать. Ты имеешь право знать, что твой дядя был не просто… не просто тем, кем он был для тебя. Он был монстром во многих смыслах. И теперь это выходит наружу. Я хочу, чтобы мы встретились. Не в полиции, не в моем кабинете. В нормальном месте, бар, кафе, парк, или какое нибудь спокойное место— где ты захочешь. Я хочу посмотреть на тебя и убедиться, что ты еще дышишь. Потому что Кевин говорит, что ты выглядишь как призрак, и я ему верю, потому что ты всегда выглядел как призрак, когда что-то шло не так, а сейчас, кажется, идет не так много всего. Давай встретимся сегодня в 18:00 у «Старого фонаря». Это бар на 132 Май-стрит, Кингстон. Там тихо, там никого не бывает в это время, и бармен не задает лишних вопросов. Я буду ждать. Если не придешь — я пойму. Но я все равно буду ждать. Твоя Тея. P.S. Кевин просил передать, что он тебя убьет, если ты не перестанешь игнорировать его звонки. Я сказала ему, что это плохая мотивация, но ты же знаешь Кевина — он драматичный идиот. Так что просто ответь ему когда-нибудь. Хотя бы смайлик. P.P.S. Я скучала. Это глупо, потому что мы не виделись всего два года, а я скучала так, будто прошло двадцать. Не пропадай больше. Пожалуйста." Рико перечитал письмо 2 раза. Миссис Паркенсон. Новые подробности. Он почувствовал, как холодок пробежал по спине — тот самый, который он чувствовал в подвале, когда открывал морозильник. Он не думал об этом деле много лет. Оно было закрыто. Тедзу признался в убийстве четырех женщин, получил пожизненное, сидел в тюрьме и, насколько знал Рико, не собирался ни в чем признаваться дальше. Но Тея сказала "включая миссис Паркенсон". Значит, были и другие, точнее их было больше чем Рико подозревал. Рико не хотел знать. Но он также знал, что если он откажется, Тея приедет к нему домой. А он не хотел, чтобы она видела его таким — небритым, с провалами под глазами, в квартире, где неделями не выносили мусор. Он написал: «Ок». Потом закрыл ноутбук, залил лапшу кипятком, накрыл тарелкой и сел ждать. Три минуты. Триста лет. Он съел лапшу, не чувствуя вкуса, выпил мутный бульон, выкинул стаканчик и пошел обратно в кровать. Спать. Потому что если не спать, придется думать. О морозильнике. О голове в пакете. О глазах Натаниэля, которые смотрели на него как на еду. О том, что Тея сказала "новые подробности". Рико уснул почти сразу. И, к счастью, ничего не снилось. Он проснулся в семнадцать ноль-ноль. Телефон пиликнул — Тея скинула еще раз адрес бара. «Старый фонарь» оказался на другой стороне города, в районе, где Рико никогда не бывал. Он заставил себя собраться: душ, второй раз за день, рекорд, чистые джинсы, черная водолазка, берцы, и старая кожаная куртка, волосы зачесал назад и завязал в маленький хвостик. В зеркало он посмотрел мельком — и тут же пожалел. Оттуда на него смотрел мертвец. Бледный, с проваленными щеками, с глазами, в которых не было жизни. Он взял волю в кулак, вызвал такси и вышел из дома, даже не проверив, закрыта ли дверь, на нужное ли количество, обаротов. Рико вышел из такси в семнадцать сорок пять. «Старый фонарь» оказался не тем местом, которое он себе представлял. Никаких мигающих неоновых вывесок, никакой агрессивной музыки, доносящейся из открытых дверей. Это был маленький, почти домашний бар на тихой улочке, с кованой вывеской и деревянными ставнями. Рико даже показалось, что он ошибся адресом — Тея всегда предпочитала шумные заведения, где можно потеряться в толпе. Но нет, GPS упрямо показывал, что он на месте. Он толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел внутрь. Полумрак, пахнущий воском и старым деревом. Барная стойка из темного дуба, за ней — молчаливый бармен с седыми висками, который протирал бокалы, даже не подняв головы. Несколько столиков у стен, за одним из них сидела Тея. Она не изменилась. Или изменилась, но так, что Рико не мог сразу понять, в чем разница. Те же длинные тёмно-коричневые волосы, торчащие в разные стороны, как будто она только что встала с кровати. Те же острые скулы и смуглая кожа, родинки рассыпанные по переносице. Те же глаза — темные, с прищуром, который она использовала как оружие: следовательский, въедливый взгляд, который видел всё и не упускал деталей. Но что-то было иначе. Может быть, морщинки вокруг глаз стали глубже. Может быть, она перестала красить губы — раньше Тея никогда не выходила из дома без помады, даже в магазин. Может быть, она просто устала. Как и он. — Рико, — сказала она, не вставая. Голос был ровным, без той привычной театральности, которую она включала для окружающих. — Ты жив. — Пока да, — ответил он, садясь рядом. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Рико заметил, что Тея изучает его — так же, как когда-то изучала места преступлений. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на темных кругах под глазами, опустился на руки — он их спрятал под стойку, но она уже все видела. — Ты выглядишь как дерьмо, — сказала она без обиняков. — Ты тоже, — ответил Рико, и это было почти правдой. Она выглядела не как дерьмо, а как человек, который слишком много видел и слишком мало спал. Как он сам. Тея усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то от прежней нее — той девушки которая залезла на крышу дома с бутылкой дешевого пиво и сказала: "Рассказывай, я все равно никуда не уйду". Бармен подошел к их стороне, молча поставил перед Теей стакан виски — она не заказывала, значит, он уже знал, что ей нужно. Рико заказал воду с лимоном. — Воду с лимоном, — повторила Тея, когда бармен отошел. — Ты опять завязал? — Не хочу, — сказал Рико. — Ты не пьешь вообще, Рико. Я помню. Как напился в стельку и рассказывал мне про своего дядю так, что я вызвала полицию прямо на месте. — Она сделала глоток виски, не отрывая от него глаз. — Я вызвала. И до сих пор знаю, что сделала все правильно. Рико молчал. Воспоминание пришло само собой — та ночь, крыша, звезды, которые были такими яркими, потому что в городе отключили свет на три часа. Он напился впервые в жизни, и язык развязался сам, вываливая наружу то, что он клялся себе никогда не рассказывать. Тея слушала. Не перебивала. Не плакала. Просто слушала, а когда он закончил, сказала: "Я убью его, если ты не сделаешь это первым". И она говорила так серьёзно серьезно. — Ты тогда сказала, что убьешь его, — произнес Рико тихо. — Я до сих пор помню твои глаза. Ты не шутила. — Я и сейчас не шучу, — ответила Тея. — Но его уже посадили. И я при чем. К счастью. Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти злой. Рико знал эту ее злость. Она носила ее внутри, как носят старую рану, которая не заживает, потому что ее постоянно ковыряют. Тея была следователем по особо тяжким делам не случайно. Она хотела ловить монстров. Потому что один монстр был и в её жизни. — Ты поэтому вернулась? — спросил Рико, когда бармен принес воду. — Из-за старых дел? Тея поставила стакан и посмотрела на него долгим взглядом. В ее глазах плескалось что-то тяжелое, что она явно носила с собой не один месяц. — Я вернулась не только поэтому, — сказала она наконец. — Кевин звонил каждый день. Ныл, что ты не берешь трубку, что ты взял отпуск по состоянию здоровья, что ты записался к новому психиатру, который живет в особняке на окраине и которого все боятся. — Она сделала паузу. — Ты не говорил мне, что ходишь к психиатру. — Я не обязан отчитываться. — Мы друзья, Рико. — Тея наклонилась вперед, положив локти на стол. — Друзья говорят друг другу такие вещи. Особенно когда у них есть причины ходить к психиатру. Рико отодвинулся. Не сильно, но достаточно, чтобы Тея заметила. Она всегда замечала. — Ты расследуешь убийства, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И миссис Паркерсон в их числе. Ты хочешь поговорить о том, что я нашел в морозильнике, когда мне было двенадцать? Потому что я не хочу. Тея откинулась на спинку стула. На ее лице промелькнуло что-то, похожее на боль, но она быстро спрятала ее за маской профессионального спокойствия. — Я не буду врать, — сказала она. — Я хочу поговорить об этом. Но не сейчас. Сейчас я хочу просто посидеть с тобой и убедиться, что ты не собираешься сделать какую-нибудь глупость. — Какую глупость? — Не знаю. — Тея пожала плечами. — Умереть. Исчезнуть. Перестать есть, пить, выходить из дома. Кевин сказал, что почти постоянно сидишь у себя в квартире. — Кевин слишком много говорит. — Кевин волнуется. Я волнуюсь. — Она взяла стакан, но пить не стала, просто покрутила его в руках, глядя, как янтарная жидкость плещется о стенки. — Ты знаешь, что я ушла из отдела по расследованию убийств в прошлом году? На полгода. Не выдержала. Слишком много крови, слишком много лиц, которые потом снятся по ночам. Я думала, что если буду ловить убийц, то смогу закрыть какую-то свою внутреннюю дыру. Не закрыла. Только расширила. — Ты поэтому вернулась в отдел? — спросил Рико. — Чтобы расширить дыру дальше? — Я вернулась, потому что мне позвонили. — Тея поставила стакан и посмотрела ему прямо в глаза. — Сказали, что вскрылись новые обстоятельства по делам, которые вел твой дядя. Нашли останки. ДНК. Свидетелей, которые раньше молчали, а теперь заговорили. И я подумала… я подумала, что если я смогу доказать, что он убил больше, чем уже доказано, то, может быть, это поможет тебе. Рико почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не от страха. От чего-то другого — от внутренней боли. Она все еще пыталась его спасать. Спустя пять лет. Все еще. — Мне уже ничто не поможет, — тихо сказал он. — Я знаю это. Ты знаешь это. Все психиатры в этом городе знают это, потому что я обошел их всех, и никто не смог меня починить. — Не смей говорить что ты уже сломан, — резко сказала Тея. — Все ещё можно изменить. Это разные вещи. — Это слова из рекламы психотерапии, — усмехнулся Рико. — Мой новый психиатр тоже так говорит. "Вы погнулись, но не сломались". Красиво звучит. Но когда я смотрю в зеркало, я вижу не согнутую вещь. Я вишу груду осколков, которые кто-то склеил неправильно. Тея молчала несколько секунд. Потом протянула руку и накрыла его ладонь своей. Рико дернулся — прикосновение обожгло, как огонь, — но он не убрал руку. Потому что это была Тея. Единственная женщина, чьи прикосновения он мог выносить. Единственный человек, который не хотел от него ничего, кроме его присутствия. — Расскажи мне о своем психиатре, — попросила она. — Кевин говорит, он странный. — Кевин вообще много говорит, — повторил Рико, но не убрал руку. — Его зовут Натаниэль Веснински. Он живет в особняке на окраине. У него есть дочь, Кейси, ей восемь. Он разведен. Он готовит лучше любого повара, которого я знаю. И он… Он замолчал. Не мог же он сказать "и он, кажется, каннибал, но это меня почему-то не пугает, а наоборот, притягивает". — Что? — Тея нахмурилась. — Он что-то сделал? — Нет. — Рико покачал головой. — Он просто… смотрит. По-другому. Не как все. Он не жалеет, не отводит взгляд, не пытается меня переубедить. Он просто смотрит и говорит то, что видит. Это… странно. И страшно. И почему-то хочется возвращаться. Тея убрала руку и взяла свой стакан. Отпила виски, поморщилась — хотя Рико знал, что она любит виски, — и спросила: — Ты был у него дома? — Откуда ты знаешь? — Кевин сказал, что ты пропал на несколько часов и не отвечал на звонки. А потом ты написал ему "я занят" . Ты никогда не пишешь "я занят". Ты либо игнорируешь, либо пишешь "отстань". "я занят" — это новое. Рико усмехнулся. Кевин действительно был слишком наблюдательным для человека, который не умел читать между строк. — Да, ужинал. У него дома. Он приготовил ризотто и овощи на гриле. Без мяса. Он помнит, что я не ем мясо. — Он помнит, — медленно повторила Тея. — Рико, это звучит так, будто ты ему не безразличен. Не только как пациент. — Мне плевать, как он ко мне относится, — сказал Рико, и это было почти правдой. — Он не прикасается. Не пытается. Не смотрит на меня так, как смотрят мужчины, когда хотят залезть в штаны. Он смотрит на меня так, как смотрят на… еду. Как будто я что-то, что можно изучить. Разобрать на части. Понять. Тея посмотрела на него долгим взглядом. В ее глазах читалось беспокойство, но не то, которое он ожидал. Не страх за его безопасность. Страх за что-то другое. — Рико, — сказала она тихо. — Ты только что описал психопата. Или маньяка. Нормальные люди не смотрят на других как на еду. — Я знаю, — ответил Рико. — Поэтому он мне и нравится. Тея не нашлась, что ответить. Она допила виски, жестом подозвала бармена и заказала еще. Рико пил воду с лимоном и смотрел, как за окном темнеет небо. Город постепенно зажигал огни, и в этих огнях было что-то успокаивающее — чужое, далекое, не имеющее к нему отношения. — Ты поэтому взял отпуск? — спросила Тея после долгого молчания. — Из-за него? Из-за Веснински? — Не только, — ответил Рико. — Мне снятся сны. Старые. Тея помолчала. Потом сказала: — Ты знаешь, что он убил не только ее? Рико почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он помнил этих женщин. Миссис Паркерсон с ее печеньем. Мисс Эллис, библиотекаря, которая всегда давала ему книги про драконов. Тетю Розу, которая жила через два дома и каждое воскресенье приносила дяде пирог с яблоками. — Он их убивал, когда я был в школе, — сказал Рико. Голос был чужим, безжизненным. — Я помню, как возвращался домой, и в доме пахло хлоркой. Он говорил, что убирался. Я не знал. Я не хотел знать. — Ты был ребенком, Рико. — Тея накрыла его руку снова, на этот раз крепче. — Ты не мог знать. И даже если бы знал — что бы ты сделал? Ты сам был его жертвой. — Я мог бы рассказать кому-то. — Рико смотрел в окно, на огни города, которые казались такими далекими. — Полиции. Соседям. Кому угодно. Я видел, как он закапывал что-то в саду. И я молчал. Потому что боялся, что он сделает со мной то же самое. — Ты выжил, — твердо сказала Тея. — Это главное. — Выжил, — горько повторил Рико. — Да. Я выжил. А они — нет. И я ношу их лица в своей голове каждый день.Каждую ночь. Уже двадцать лет. Тея сжала его руку так сильно, что побелели костяшки. — Поэтому я вернулась, — сказала она. — Чтобы эти женщины получили справедливость. Чтобы твой дядя не вышел на свободу по УДО. Чтобы ты мог спать спокойно. — Я никогда не буду спать спокойно, — ответил Рико. — Но спасибо. За попытку. Они сидели в тишине. Бармен принес второй виски для Теи и еще одну воду для Рико. За окном стемнело окончательно, и теперь сквозь стекло были видны только огни — желтые, белые, редкие красные точки машин. — Расскажи о Кевине, — сказал Рико, чтобы сменить тему. — Он все еще живет с тем парнем? — С Аароном? Нет, они расстались. Месяц назад. Он сказал, что он слишком много говорит о тебе. Ревновал, представляешь? К брату. — Мы не братья, — автоматически ответил Рико. — Вы братья по духу. — Тея усмехнулась. — Кевин сохнет по тебе с десять лет, ты просто этого не замечаешь. Или делаешь вид. — Я делаю вид, — признал Рико. — Потому что он заслуживает кого-то лучше. Не такого сломленного куска мяса. Тея нахмурилась. — Не называй себя так. Ты не кусок мяса. — Для кого-то — да, — сказал Рико и подумал о Натаниэле, который смотрел на него как на стейк. Тея открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент у Рико завибрировал телефон. Он достал его из кармана, посмотрел на экран. Натаниэль. Сообщение. "Вы в порядке? Вы не приехали". Рико смотрел на эти слова, и внутри него что-то шевельнулось — не страх, не раздражение. Что-то теплое. Кто-то спросил, в порядке ли он. Не "где ты", не "почему ты игнориш" , а "ты в порядке?". Он убрал телефон, не ответив. — Кто это? — спросила Тея. — Психиатр, — соврал Рико. — Напоминает о сеансе... Тея не поверила — он видел это по ее глазам, — но не стала спрашивать дальше. Они проговорили еще два часа. Обо всем и ни о чем. О том, как Тея чуть не арестовала мэра за взятку. О том, как Кевин в пятый раз пытается бросить пить и в пятый раз срывается. О том, что в городе открылась новая кофейня с террасой на крыше, и туда стоит сходить, пока не похолодало. Обо всем, что не касалось смерти, насилия. Ровно в десять часов Рико вдруг осознал, что забыл о чем-то важном. Он посмотрел на часы, потом на телефон, потом снова на часы. Сегодня же четверг. Восемь вечера. Ужин у Натаниэля. Так вот почему Веснински ему писал. Он пропустил. — Черт, — сказал он вслух. — Что? — Тея оторвалась от своего третьего виски. — Ничего. Забыл кое-что. Неважно. Он открыл чат с Натаниэлем и быстро напечатал: "я не приеду". Отправил, не дожидаясь ответа, и убрал телефон. Тея смотрела на него с легким прищуром, но снова промолчала. Она умела задавать вопросы, но еще лучше она умела ждать, когда человек сам захочет ответить. Это делало ее хорошим следователем. И хорошим другом. В одиннадцать часов бармен начал намекать, что пора закрываться. Тея допила виски, Рико — свою третью воду. Они вышли на улицу, и ночной воздух ударил в лицо свежестью. Город спал, только редкие машины проезжали по пустым улицам. — Я вызову тебе такси, — сказала Тея, доставая телефон. — Не надо. Я сам. Они постояли молча. — Если тебе что-то понадобится — звони, — сказала она. — В любое время. Даже если будет три часа ночи. Даже если ты просто захочешь услышать голос. Я приеду. — Знаю, — ответил Рико. — Ты всегда приезжаешь. Она шагнула к нему, и Рико замер, ожидая объятий. Тея не обняла — она знала, что он не переносит прикосновений. Она просто положила руку ему на плечо — легче пера — и сказала: — Береги себя, Рико. Пожалуйста. — Постараюсь, — ответил он. Она села в такси и уехала. Рико остался один на тротуаре, под кованым фонарем, который дал название бару. Он смотрел вслед удаляющимся огням и думал о том, что сегодня ночью ему снова приснится миссис Паркерсон. Или Натаниэль с глазами, полными голода. Или оба вместе. Он вызвал такси и стал ждать. Тея уехала пять минут назад, и теперь он стоял на тротуаре под единственным работающим фонарем, чей желтый свет вырывал из темноты неровный круг асфальта, покрытого трещинами. Бар «Старый фонарь» за его спиной уже погасил вывеску, и улица погрузилась в ту полупрозрачную тьму, которая бывает только в старых районах, где город забыл поставить нормальное освещение. В приложении такси горела надпись: "Машина через 7 минут". Рико сунул телефон в карман джинсов и сунул руки в карманы куртки. Осенний ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий мокрыми листьями и выхлопными газами. Рико поежился. Он не надел шарф — забыл дома, в спешке собираясь на встречу с Теей. И теперь ветер забирался за воротник водолазки, заставляя кожу покрываться мурашками. Он стоял и смотрел на пустую улицу. Дома напротив — старые, двух-трехэтажные, с заколоченными окнами на первых этажах — казались спящими великанами. Ни одного признака жизни. Ни света в окнах, ни звука телевизора, ни лая собак. Только ветер и редкие капли дождя, которые начали накрапывать с неба, затянутого низкими облаками. Рико нравилась эта тишина. В ней не было угрозы. В ней не было рук, которые тянутся, голосов, которые что-то требуют, дыхания на шее. Тишина была безопасной. Пустой. Как он сам. Он почти расслабился. Почти. — Эй, красавчик. Голос пришел справа. Низкий, хриплый, с явными следами алкоголя — та самая вязкая, маслянистая интонация, которая появляется у людей, выпивших ровно столько, чтобы потерять тормоза, но не настолько, чтобы потерять координацию. Рико не обернулся. Он замер, как зверь, почуявший хищника, — каждая мышца напряглась, дыхание стало поверхностным, зрачки расширились, впуская больше света. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, застучало где-то в горле. "Не оборачивайся, — сказал он себе. — Не показывай страх. Не показывай, что ты его слышишь. Может быть, отстанет". — Я к тебе обращаюсь, — голос стал ближе. Рико услышал шаги — нетвердые, чуть шаркающие, но уверенные. Пьяный шел прямо на него. Сзади. Рико стоял спиной к бару, лицом к улице. Значит, пьяный подходил со стороны темного переулка, который Рико не заметил, когда выходил. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Тея учила его всегда проверять окружение, всегда держать спину к стене. А он стоял посреди тротуара, как мишень. Запах ударил в нос раньше, чем Рико успел повернуться. Дешевый виски — тот самый, от которого разит за версту, смешанный с потом, старой кожей и чем-то кислым, напоминающим прокисшее пиво. Запах, который Рико ненавидел больше всего на свете. Потому что этим запахом пахло от Тецудзи, когда тот возвращался домой поздно ночью, прежде чем зайти в комнату Рико. — Че такой грустный? — Голос прозвучал почти ласково, но в этой ласковости было что-то липкое, тошнотворное. — Красивый такой, а грустный. Хочешь, развеселю? Рико медленно повернулся. Перед ним стоял мужчина лет сорока — или пятидесяти, в таком состоянии возраст определить трудно. Немытые сальные волосы, прилипшие ко лбу. Рубашка в клетку, расстегнутая на три пуговицы, из-под которой виднелась бледная, дряблая грудь с редкими седыми волосками. Джинсы, заляпанные чем-то темным — то ли вином, то ли кровью. Лицо — опухшее, с красными прожилками на щеках и носу, с мелкими сосудистыми звездочками. Глаза — мутные, с желтоватыми белками, но в них горел тот самый огонь, который Рико узнавал безошибочно. Огонь собственника. Огонь того, кто решил, что раз он чего-то хочет, то это что-то принадлежит ему по праву. Рико смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от запаха. От узнавания. Он видел это лицо тысячи раз. В разных вариациях, с разными чертами, но всегда с одним и тем же выражением. Выражением мужчины, который смотрит на него как на вещь. — Отвали, — сказал Рико. Голос прозвучал ровно, даже холодно, но внутри все дрожало. Пальцы в карманах куртки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, и это была единственная боль, которую он мог себе позволить, чтобы не закричать. Мужчина ухмыльнулся. У него не хватало двух передних зубов, и ухмылка получилась щербатой, почти детской — если бы не гниль в глазах. — Ой, какие мы гордые, — протянул он, делая шаг вперед. Рико шагнул назад. — Ты чего такой нервный, красавчик? Я ж ничего плохого не делаю. Просто поговорить хочу. Ты тут один, я один. Скучно же. А вместе веселее. — Я не один, — сказал Рико, хотя такси было еще в четырех минутах, и на улице не было ни души. — Меня ждут. — Врешь, — мужчина наклонил голову, и его мутные глаза скользнули по фигуре Рико — от лица к шее, от шеи к груди, ниже, к поясу. Рико почувствовал этот взгляд, как физическое прикосновение. Как руку, которая гладит там, где не просили. — Нет никого. Я смотрю за тобой уже десять минут, как ты из бара вышел. Стоишь один, в телефон тыкаешь. Ждешь кого? Девушку? — Он хохотнул, и смех перешел в кашель. — Не похож ты на ту девку. У тебя взгляд правильный. Такой… голодный. Ты по мужикам сохнешь, да? Рико молчал. Он смотрел на мужчину и считал. Один. Два. Три. Дыхание. Вдох. Выдох. Не показывать страх. Не показывать, что каждое слово попадает в цель, что каждый взгляд сдирает с него кожу. — Я сейчас уйду, — сказал Рико, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты останешься здесь. Ничего не произошло. — А если я не хочу, чтобы ты уходил? — Мужчина сделал еще шаг. Теперь между ними было меньше метра. Рико чувствовал его дыхание — кислое, горячее, с привкусом рвоты, которую тот, видимо, подавил полчаса назад. — Ты красивый, очень. Я таких люблю. Худеньких, бледненьких. Со мной хорошо будет, я не обижу. Только попробуй. Он протянул руку. Грязную, с обкусанными ногтями и желтыми пятнами никотина на пальцах. Рико смотрел, как эта рука приближается к его плечу, и время замедлилось, как в кошмаре, когда бежишь по коридору, а стены сдвигаются, и ты знаешь, что не успеешь, не сможешь, не вырвешься. Рука коснулась его плеча. Мир взорвался. Рико не думал. Не планировал. Не оценивал последствия. Его тело действовало быстрее разума — то самое тело, которое пятнадцать лет учили защищаться. Тецудзи не только насиловал его. Он учил его драться. "Ты должен уметь постоять за себя, — говорил он, утирая кровь с разбитой губы Рико после очередной "тренировки". — Ты моя собственность, а я не люблю, когда мою собственность портят". Правая рука вылетела из кармана, сжатая в кулак. Ноги развернулись, перенося вес. Круговое движение корпусом — все, чему учил Тецудзи. Кулак вошел в переносицу пьяного с хрустом, который Рико услышал даже сквозь шум в ушах. Мужчина охнул — не закричал, а именно охнул, как от неожиданности, — и отшатнулся, зажимая лицо руками. Кровь хлынула сквозь пальцы, черная в желтом свете фонаря, и Рико смотрел на нее, и в голове пульсировала одна мысль: "Кровь. Опять кровь. Опять чья-то кровь на моих руках". — Сука! — заорал пьяный, но орет он уже не так уверенно, скорее обиженно, как ребенок, у которого отняли игрушку. — Ты сломал мне нос, урод! Ты за это ответишь, я найду тебя, я… Он не договорил. Потому что в этот момент из-за угла вынырнула машина — желтое такси с шашечками на борту, такое неуместное в этой темной, грязной улице, как кусок солнца в преисподней. Рико не помнил, как открыл дверь. Не помнил, как сел внутрь. Не помнил, как захлопнул дверь и сказал водителю: "Поехали. Быстро. Пожалуйста". Машина рванула с места, и Рико, сидя на заднем сиденье, смотрел в окно на удаляющуюся фигуру. Мужчина все еще стоял на тротуаре, зажимая лицо, и его силуэт в желтом свете фонаря казался каким-то чудовищным, неправильным — горбатый, трясущийся, истекающий кровью. Рико смотрел на него, пока тот не превратился в точку, а потом в ничто. — Куда едем? — спросил водитель — молодой парень с косичками, который смотрел на Рико в зеркало заднего вида с тревогой. Рико назвал адрес. Свой адрес. Единственное место, где он был хоть немного в безопасности. — Вы в порядке? — спросил водитель. — Может, в больницу? Или в полицию? — Нет, — ответил Рико. — По адресу. Он закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу. Пальцы правой руки болели — он ударил сильно, возможно, сломал что-то себе. Но это была хорошая боль. Правильная. Боль, которую он выбрал сам. Он сжал кулак, и суставы хрустнули. Боль вспыхнула с новой силой, и Рико улыбнулся — криво, страшно, одними губами. "Я ударил первым, — подумал он. — Я не дал себя тронуть. Я защитил себя". А потом другая мысль, более темная, пришла на смену: "Но ты хотел. Ты хотел, чтобы он прикоснулся. Потому что это единственное, что ты умеешь. Ты умеешь быть вещью. Ты не умеешь быть человеком". Рико открыл глаза и посмотрел на свои руки. На правой, на костяшках, была кровь. Не его. Чужая. Кровь человека, который хотел его. Он вытер руку о джинсы, оставляя темные разводы на синей ткани. Потом отвернулся к окну и до самого дома не произнес ни слова. Водитель такси молчал всю дорогу. Только радио играло что-то тихое, джазовое, и голос певицы, низкий и грустный, пел о любви, которая уходит. Рико слушал и думал о том, что никогда не умел любить. Только выживать. Машина остановилась у его дома. Рико расплатился — наличными, потому что карта осталась в баре, он забыл ее на стойке, — и вышел. Ноги дрожали. Он сделал три шага к подъезду и остановился. Руки тряслись. Все тело тряслось. Адреналин уходил, и на его место приходила пустота — та самая, знакомая, с которой он просыпался каждое утро. Рико посмотрел на свои ладони. Кровь почти высохла, превратившись в коричневую корку на костяшках. Он поднес руку к лицу и вдохнул запах. Металл. Ржавчина. Жизнь. Он заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Потом открыл дверь подъезда, вошел в лифт, нажал кнопку своего этажа. В лифте он посмотрел на себя в зеркало. Бледное лицо. Темные круги под глазами. И на правой скуле — маленькая красная точка. Брызги крови. Чужой крови. Он стер ее большим пальцем, посмотрел на палец, потом на потолок лифта, и тихо сказал: — Что со мной не так? Лифт не ответил. Он просто доставил Рико на его этаж, открыл двери и выпустил его в темный коридор, где пахло кошками и старой краской. Рико достал ключи. Вставил в замок. Повернул. Раз. Два. Три оборота. Всегда три. Но сегодня было два. Он замер на пороге, с ключом в руке, и сердце снова застучало где-то в горле. "Я закрывал на три, — подумал он. — Я всегда закрываю на три. Всегда". Но сегодня, может быть, он забыл. Из-за Теи. Из-за усталости. Он вошел в квартиру, закрыл дверь — на этот раз на три оборота, щелк-щелк-щелк, — и прислонился спиной к двери. В квартире было темно. И тихо. Слишком тихо. Рико снял обувь, скинул куртку на пол — сегодня ему было плевать на порядок — и побрел в спальню. Не включая свет. Не раздеваясь. Не глядя по сторонам. Он рухнул на кровать лицом в подушку и закрыл глаза. Но уснуть не мог. Потому что он чувствовал. Кожей. Затылком. Позвоночником. Кто-то был в комнате. Не в квартире. В комнате. Прямо сейчас. Здесь. Рико лежал с закрытыми глазами, и каждая клетка его тела кричала: "Не открывай. Не смотри. Если не увидишь, его не существует". Он не открывал. Он лежал и слушал тишину. И тишина слушала его в ответ. А где-то на другом конце города, в особняке на окраине, Натаниэль Веснински сидел за столом, на котором остывал ужин на двоих. Он смотрел на телефон, где было видно полный обзор спальни Рико. Натаниэль улыбнулся. Медленно. Осторожно. Как человек, который наконец понял, что его добыча ранена и не может убежать далеко. — В следующий раз, — сказал он пустой кухне. — Ты все равно придешь. Куда ты денешься? Он поднес к губам вилку с куском остывшего стейка и закрыл глаза, прислушиваясь к вкусу. Мясо было нежным. — Пап ты идёшь спать? — спрасила Кейси заглядывая на кушню из коридора — Да, поднимайся я сейчас приду.