Голод

Примечание Ух. Это была самая длинная глава которую я писала. Надеюсь вам понравится. Приятного прочтение Кафе возле дома Рико было маленьким, почти незаметным — с потрескавшейся вывеской и вечно запотевшими окнами. Рико выбрал его потому, что сюда никто не ходил. Здесь можно было сидеть часами, и никто не потревожил бы — ни знакомые, ни случайные прохожие, ни назойливые официанты. Место было идеальным для разговора, которого он боялся больше всего на свете. Он пришел за пятнадцать минут до назначенного времени, сел за столик у окна, заказал черный кофе и стал ждать. Пальцы барабанили по столу — нервно, отрывисто, выдавая внутреннее напряжение, которое он не мог скрыть даже от самого себя. Он хотел сказать Натаниэлю то, что позавчера утром, проснувшись в его кровати, в его футболке, с его запахом на подушке. "Я люблю тебя". Но слова застревали в горле, как кости, которые он не мог проглотить. Он прокручивал в голове возможные варианты. "Ты мне нравишься"— слишком слабо. "Я хочу быть с тобой"— слишком расплывчато. "Ты мой дом"— уже сказал, и этого было недостаточно. Любовь. Это слово было таким маленьким и таким огромным одновременно. Рико не знал, умеет ли он любить. Его учили другому — брать, использовать, выбрасывать. Его не учили нежности. Не учили заботе. Не учили тому, как говорить "я люблю тебя" и не ждать удара в ответ. Натаниэль вошел ровно в два — в своем обычном костюме, с идеально завязанным галстуком, с лицом, не выражающим ничего. Он сел напротив, положил руки на стол, посмотрел на Рико. В его взгляде не было напряжения, которое чувствовал Рико. Только спокойствие. Только выдержка человека, который привык ждать. — Вы хотели поговорить, — сказал он. Это не было вопросом. — Да, — ответил Рико. — Хотел. Наступила тишина. Она была другой, чем та, к которой они привыкли. Не теплой, не уютной — неловкой, колючей, как свитер из дешевой шерсти, который натирает кожу, но ты терпишь, потому что нечего больше надеть. Рико смотрел в свою чашку — черный кофе давно остыл, на поверхности образовалась тонкая пленка. Натаниэль смотрел на Рико. Минута. Другая. Третья. Четвертая. — Как прошел ваш день? — спросил Натаниэль, нарушая молчание. Голос был ровным, но Рико заметил, как его пальцы слегка сжались на столе. — Нормально, — ответил Рико, не поднимая глаз. — Вы спали? — Да. — Кошмары? — Нет. — Что вам снилось? — Мама. — Это хорошо. — Да. Снова тишина. Рико чувствовал, как напряжение растет внутри — тяжелое, горячее, готовое выплеснуться наружу в виде грубости или слез. Он ненавидел себя за то, что не мог сказать простых слов. Ненавидел Натаниэля за то, что тот сидел напротив и смотрел своим спокойным, выжидающим взглядом, будто у них было все время мира. А у них не было. Или было, но Рико не знал, как им распорядиться. — Вы хотели что-то сказать, — напомнил Натаниэль. В его голосе не было давления — только констатация факта. — Я знаю, — огрызнулся Рико. — Я не забыл. Он замолчал, потом заговорил снова — быстрее, резче, чем планировал. Слова вылетали, как пули, и он не мог их остановить. — Что вы ели на завтрак? Как спали? Какие планы на выходные? Мы что, будем обсуждать погоду? Я не за этим вас позвал. Я позвал вас, чтобы… чтобы… Он запнулся. Потому что не мог. Потому что слова "я люблю тебя" стояли поперек горла, и он давился ими, как той самой костью, которую не мог проглотить. — А зачем вы меня позвали? — спокойно спросил Натаниэль. Рико открыл рот — и закрыл. Посмотрел на Натаниэля. В его глазах не было насмешки. Не было вызова. Только терпение. Только готовность ждать столько, сколько нужно. И это было хуже всего. Потому что Рико не знал, сколько ему нужно. Может быть, вечность. — Неважно, — сказал он, отодвигая стул. — Давайте перенесем встречу. Он уже вставал, когда Натаниэль накрыл его руку своей. Теплой, сухой, уверенной. Пальцы легли на запястье — прямо на браслет, который Рико так и не снял. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Рико почувствовал его всем телом — как электрический разряд, который прошел от руки до самого сердца. — Не уходите, — сказал Натаниэль. — Пожалуйста. Давайте поедем ко мне. Там поговорим. Без напряжения. Рико посмотрел на их руки — свою бледную, дрожащую, с выступающими венами, и руку Натаниэля — спокойную, неподвижную, с длинными пальцами, которые когда-то перевязывали его порезанный палец, а потом сжимали его бедра в ванной, и Рико жалел что это было только во сне. — Я не хочу к вам, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Я хочу домой. — Вы не хотите домой, — возразил Натаниэль. — Вы хотите убежать. От меня. От себя. От того, что собирались сказать. Я вижу это по вашим глазам, по тому, как вы сжимаете чашку, по тому, как вы дышите — поверхностно, как перед панической атакой. Поехали. Я приготовлю ужин. Мы поговорим. А если вы решите уйти — уйдете. Без вопросов. Без обид. Без "я же говорил". Рико колебался. Внутри все кричало "нет, беги, это ловушка, ты знаешь, чем кончаются такие приглашения". Но ноги уже несли его к выходу, за Натаниэлем, к его машине — черному мерседесу, который стоял на парковке у кафе, как хищник, затаившийся в засаде. Он сел на пассажирское сиденье, пристегнулся и уставился в окно. Дорога до дома Натаниэля заняла полчаса. Они молчали. И это молчание было хуже, чем в кафе. Потому что в машине нельзя было спрятаться за столиком, за чашкой кофе, за нейтральным выражением лица. В машине они были вдвоем — закрытые в металлической коробке, несущейся по трассе, и Рико чувствовал каждую секунду этой поездки, каждое движение Натаниэля, каждый его вздох. Он смотрел, как мелькают за окном деревья, дома, машины, и думал о том, что это, возможно, самый важный разговор в его жизни. И что он, скорее всего, его провалит. ** Дом встретил их тишиной. Кейси была в школе — Натаниэль отвез ее утром, — и Элисон обещала забрать ее и оставить у себя на ночь. Рико знал это, потому что слышал обрывки разговора по телефону, когда Натаниэль готовил кофе. "Да, сегодня она побудет у тебя. Спасибо, Элисон. Да, я в порядке. Просто нужно время". Рико не спросил, зачем ему нужно время. Он боялся ответа. Рико стоял в гостиной, не зная, куда сесть. Диван казался слишком мягким, кресла — слишком глубокими, пол — слишком холодным. Он чувствовал себя чужим в этом доме, хотя провел здесь столько часов, что ему казалось что он в своём доме меньше находился. Он ощущал себя чужим и одновременно — своим. Это было странное, разрывающее ощущение, когда ты хочешь остаться, но каждая клетка тела кричит тебе, что ты здесь лишний. — Садитесь, — сказал Натаниэль, кивнув на диван. — Я принесу воды. Он ушел на кухню, и Рико остался один. Он сел на край дивана, сжал руки в замок, уставился в пол. В голове была пустота — та самая, которая наступала перед панической атакой. Но атака не приходила. Вместо нее пришло странное, тяжелое спокойствие — как перед операцией, когда анестезиолог уже ввел препарат, но ты еще не потерял сознание, и ты знаешь, что сейчас будет больно, но ты уже не можешь остановить процесс. Натаниэль вернулся с двумя стаканами воды — в прозрачных стеклянных бокалах, которые Рико видел в прошлый раз. Поставил их на журнальный столик, сел в кресло напротив. Не слишком близко. Не слишком далеко. Идеальная дистанция для разговора, который никто из них не хотел начинать. — Рико, — сказал он. — Я вижу, что вам некомфортно. Мы можем не говорить сегодня. Можем просто поужинать. Или я отвезу вас домой. Решать вам. Рико поднял взгляд. Натаниэль сидел в кресле, закинув ногу на ногу, сцепив пальцы на колене. Его лицо было спокойным, но Рико заметил напряжение в челюсти — едва заметное, почти незаметное, но он научился читать Натаниэля. Он научился замечать то, что другие не видели. Как дергается уголок его губ, когда он хочет что-то сказать, но сдерживается. Как его зрачки расширяются, когда он смотрит на Рико чуть дольше, чем нужно. Как его дыхание становится глубже, когда они оказываются слишком близко. — Я не знаю, чего хочу, — признался Рико, и это была чистая правда. — Я думал, что знаю. А теперь — нет. Я думал, что приду в кафе, скажу все, что накопилось, и станет легче. Но когда я увидел вас — я забыл все слова. Я забыл, зачем пришел. Я забыл, как дышать. — Тогда давайте начнем с простого, — предложил Натаниэль. — Я задам вопрос. Вы ответите "да" или "нет". Без объяснений. Без оправданий. Без попыток сделать мне приятно. Только правда. Хорошо? Рико кивнул. Горло пересохло, и он сделал глоток воды — холодная, безвкусная, но она помогла проглотить ком, который стоял у него в горле. — Я тебе нравлюсь? — спросил Натаниэль. Обращение переменилось. "Вы" исчезло, уступив место "Ты". Это было интимно. Это было страшно. Это было то, чего Рико ждал и боялся одновременно. — Да, — ответил Рико, и голос не дрогнул. Потому что это было легко. Это было просто. Это была правда, которую он мог сказать, не открывая самых глубоких тайников своей души. — Ты хочешь быть со мной? — спросил Натаниэль. Его голос стал тише, почти шепотом. — Да. — Ты боишься меня? Рико задумался. Это был не тот вопрос, на который можно ответить "да" или "нет". Потому что ответ был сложнее. — Я боюсь не тебя, — сказал он. — Я боюсь того, что ты со мной делаешь. Не специально. Просто… когда ты рядом, я перестаю быть собой. Я становлюсь кем-то другим. Кем-то, кто не боится. Кто не сжимается при прикосновении. Кто не просыпается с криком по ночам. И этот кто-то… он мне нравится. Но я не знаю, как долго он продержится. Я не знаю, не исчезнет ли он, когда ты уйдешь. — Я не уйду, — сказал Натаниэль. — Ты не можешь этого знать. — Могу. — Натаниэль подался вперед, положил локти на колени, сжал руки в замок. — Потому что я уже пробовал. Уйти. От тебя. Не звонить. Не писать. Не думать. И не получилось. Ты был везде — в моих снах, в моих мыслях, в моих пациентах, которых я сравнивал с тобой и находил их скучными. Ты стал частью меня, Рико. И я не хочу от этого избавляться. Рико смотрел на него, и внутри что-то треснуло — стена, которую он строил годами. Стена из "не подходи", "не трогай", "не верь". Она дала трещину, и сквозь эту трещину пробивался свет — теплый, золотистый, как тот сон о детской площадке. — Я не знаю, как это назвать, — сказал Рико, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты был рядом. Когда тебя нет — я чувствую пустоту. Когда ты есть — я чувствую, что могу дышать. Но называть это любовью… я не хочу. Не потому, что боюсь. Просто это слово слишком маленькое для того, что я чувствую. Оно не вмещает всего. Оно как детская одежда на взрослом теле — жмет, трещит по швам, неудобно. Натаниэль медленно кивнул. Его лицо не изменилось, но Рико заметил, как расслабились его плечи — будто он услышал то, что хотел услышать, даже если это было не "я люблю тебя". — Можно? — спросил Натаниэль, протягивая руку к плечу Рико. Рико посмотрел на его руку — длинные пальцы, чистые ногти, ни одного украшения. Простая, сильная, красивая рука. Рука, которая держала его, когда он плакал. Рука, которая перевязывала его порез. — Нет, — ответил Рико и отстранился. Он не знал, почему сказал "нет". Может быть, потому что боялся, что одно прикосновение разрушит хрупкую конструкцию их разговора. Может быть, потому что боялся, что не сможет остановиться, если позволит себе расслабиться. Может быть, потому что хотел проверить — уберет ли Натаниэль руку? Обидится ли? Надавит ли? Натаниэль убрал руку. Не обиделся. Не спросил "почему". Просто принял. Как принимал все, что Рико ему давал — слова, молчание, слезы, удары. Он принимал и не требовал большего. Они сидели в тишине. Минуту. Две. Пять. Рико смотрел на свои руки, на браслет, на пустой стакан воды на столике. Внутри боролись страх и желание. Желание остаться. Страх остаться. Вечный танец, который он танцевал всю свою жизнь. — Я хочу, чтобы ты остался сегодня, — сказал Натаниэль, нарушая молчание. Его голос был ровным, но Рико услышал в нем то, чего раньше не было — уязвимость. — На ночь. Как в прошлый раз. Не как пациент. Не как… не знаю. Просто останься. Рико молчал. Смотрел на свои руки. На браслет. На свет, падающий из окна. Думал о матери, о Кевине, о Тее. О том, что они сказали бы, если бы знали, где он сейчас и с кем. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я останусь. ** Ужин Натаниэль готовил с особой тщательностью. Это была не просто еда — это был ритуал. Жертвоприношение. Акт единения, который Рико не мог понять, но который Натаниэль вкладывал в каждое движение своих рук. Говяжий стейк — мраморный, сочный, прожаренный ровно до medium rare, с кровоточащим центром. Натаниэль достал мясо из холодильника за час до приготовления, дал ему согреться до комнатной температуры. Посолил крупной морской солью — щедро, с обеих сторон. Поперчил свежемолотым перцем. Сковорода раскалилась добела — он проверил температуру каплей воды: капля затанцевала, зашипела, испарилась за секунду. Он положил стейк на сухую сковороду. Шипение масла — он использовал смесь оливкового и сливочного, для аромата — заполнило кухню. Натаниэль перевернул мясо через минуту, добавил веточку розмарина и раздавленный зубчик чеснока. Полил растопленным маслом — ложка за ложкой, позволяя ароматам впитаться в волокна. Картофель — дольками, с розмарином и чесноком, запеченный до золотистой корочки. Натаниэль нарезал его ровными ломтиками, смешал с оливковым маслом, солью, паприкой и сушеным чесноком. Разложил на противне в один слой — чтобы каждый кусочек пропекся равномерно. Отправил в духовку, разогретую до двухсот градусов. Зелень — свежая, хрустящая, для контраста. Руккола, шпинат, листья салата — он промыл их в холодной воде, обсушил бумажным полотенцем, порвал руками на крупные куски. Заправил оливковым маслом и лимонным соком — капля лимонного сока добавляла кислоту, которая подчеркивала жирность мяса. Он знал, что Рико не ест мясо. Знал, что тот не прикасался к нему четырнадцать лет — с того самого лета, когда нашел голову миссис Паркенсон в морозильнике. Но сегодня Натаниэль хотел, чтобы Рико попробовал. Не потому, что хотел его накормить. Потому что это мясо было особенным. Оно было частью его. Частью их. Мисс Клэнн. Натаниэль переворачивал стейк на сковороде и чувствовал, как внутри поднимается темное, горячее удовлетворение. Рико съест ее. Он сделает ее частью себя. И тогда они станут единым целым — не только в метафорическом смысле, но и буквально. Плоть от плоти. Кровь от крови. Ткани, переваренные в одном желудке, белки, усвоенные одним телом, клетки, которые станут частью Рико и будут жить в нем до конца его дней. Он усмехнулся своим мыслям. Рико не знал. Рико не должен был узнать. Не сегодня. Может быть, никогда. Натаниэль умел хранить секреты. Он хранил их годами — о своей первой жертве, о теле в подвале, о камерах в квартире Рико. Один маленький секрет больше, один меньше — какая разница? Он снял стейк со сковороды, дал ему отдохнуть на деревянной доске — пять минут, чтобы соки распределились внутри. Картофель был готов — золотистый, хрустящий, пахнущий розмарином. Натаниэль разложил все по тарелкам — стейк горкой, картофель рядом, зелень для цвета. Рико сидел за столом, наблюдая за ним. В его глазах было напряжение — но не страх. Скорее, любопытство. Он смотрел, как Натаниэль двигается по кухне, как его руки порхают над сковородками, как он пробует соус на вкус и кивает сам себе, удовлетворенный. — Ты уверен, что хочешь это есть? — спросил Натаниэль, ставя тарелку перед Рико. Стейк источал аромат — дымный, маслянистый, обещающий что-то первобытное, что-то, что спало в глубине сознания миллионы лет. — Нет, — ответил Рико. — Но я попробую. Он взял нож и вилку — Натаниэль заметил, как дрожат его пальцы. Отрезал маленький кусочек — размером с ноготь, тонкий, почти прозрачный. Поднес ко рту. Замер. Глаза расширились — не от страха, от сосредоточения, от того, что он делал то, чего не делал четырнадцать лет. — Не заставляй себя, — сказал Натаниэль. Он сидел напротив, не прикасаясь к своей еде. Смотрел. Ждал. — Если не понравится — не ешь. Никто не заставляет. — Я хочу, — сказал Рико. — Я хочу… быть ближе к тебе. Ты ешь мясо. Я хочу есть то же, что и ты. Я хочу… я не знаю. Я хочу, чтобы между нами не было преград. Даже таких глупых, как еда. Он положил кусочек в рот. Начал жевать. Натаниэль смотрел, не отрываясь. Как двигаются его челюсти — медленно, осторожно, будто он пробовал что-то запретное. Как он морщится — сначала от неожиданности, от незнакомого вкуса, который ворвался в его рот, обжег язык. Потом — от привыкания, когда мышцы вспомнили, как пережевывать мясо, как разделять его на волокна, как глотать. Как его глаза расширяются — удивление? Удовольствие? Изумление? Натаниэль не мог разобрать, но его собственное сердце забилось быстрее. — Сладкое, — сказал Рико, проглотив. — Мясо оказалось сладким. Натаниэль почувковал, как внутри разливается тепло — не то, которое он привык называть голодом. Другое. Глубокое. Почти нежное. — Это хороший стейк, — сказал он. — Правильно приготовленный. Свежий. Он не уточнил, насколько свежий. Не сказал, что мясо было живым еще несколько дней назад. Не рассказал, как разделывал тушу в ванной, как упаковывал части в мешки, как выбирал лучшие куски для этого ужина. Некоторые вещи лучше оставлять при себе. Рико отрезал еще кусок. Потом еще. Он ел медленно, но с аппетитом — впервые за четырнадцать лет. Сначала с опаской, потом с любопытством, потом с чем-то, похожим на удовольствие. Он жевал, и его лицо разглаживалось, напряжение уходило, уступая место чему-то новому — может быть, принятию. Натаниэль смотрел и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное, всепоглощающее. Гордость. Власть. Любовь. Все вместе, переплетенное в тугой узел, который нельзя было развязать. — Спасибо, — сказал Рико, когда тарелка опустела. Он отодвинулся, вытер губы салфеткой, посмотрел на Натаниэля. В его глазах не было страха. Не было отвращения. Было что-то другое — что-то, что Натаниэль не мог назвать, но что заставляло его сердце биться ровнее. — Это было… неожиданно. Я думал, что ненавижу мясо. Что оно противное, что оно напоминает мне о… о том. Но это было другое. Я не знаю, почему. Может быть, потому что ты его готовил. Может быть, потому что я смотрел, как ты это делаешь. Может быть, потому что я знаю, что ты вложил в это что-то… что-то, чего я не понимаю, но чувствую. — Я рад, что тебе понравилось, — ответил Натаниэль. — Теперь мы едим одно и то же. Рико кивнул, не понимая глубинного смысла этих слов. И Натаниэль позволил себе маленькую, тайную улыбку. Только уголки губ дрогнули — но этого было достаточно. ** После ужина Рико поднялся на второй этаж. Ноги несли его почти автоматически — он уже знал дорогу в этом доме, знал, где повернуть, где ступенька скрипит, где нужно пригнуться, чтобы не задеть низкую притолоку. Он чувствовал странную тяжесть в теле — не физическую, какую-то другую. Мясо, которое он съел, будто просилось наружу, хотело стать частью его, перестроить его изнутри. Желудок переваривал незнакомую пищу, и Рико казалось, что он чувствует, как белки расщепляются, как аминокислоты впитываются в кровь, как чужое становится своим. Он зашел в ванную — ту самую, из сна, — и начал набирать воду. Горячую, почти обжигающую, такую, от которой кожа краснеет и покрывается мурашками. Пар поднимался к потолку, запотевали зеркала, кафель становился влажным и скользким. Рико разделся, глядя в запотевшее зеркало — свое отражение он видел только размытым пятном, бледным, с выступающими ребрами, с темными кругами под глазами. И браслет на запястье, который он не снял даже сейчас. Серебряная цепочка блеснула в свете лампы, кулон-волк сверкнул глазом — будто одобрял. Он залез в воду. Та обожгла, но он не отодвинулся — позволил теплу проникнуть внутрь, расслабить мышцы, отпустить напряжение, которое копилось годами. Кожа горела, но это было приятное горение — как после долгой прогулки на морозе, когда заходишь в тепло и чувствуешь, как кровь отогревает замерзшие пальцы. Закрыл глаза. Вода пахла лавандой — Рико положил в ванную ароматическую соль, и запах успокаивал, обволакивал, как мягкое одеяло. Дверь открылась. Рико не удивился — он ждал этого. Ждал с того самого момента, как согласился остаться. Ждал с прошлой ночи, когда они лежали в одной кровати и не касались друг друга. Ждал с того сна, который приснился ему в первый раз — сон о ванной, о поцелуях, о руках, которые не причиняли боль. — Я принес полотенце, — сказал Натаниэль, входя. В его руках было пушистое белое полотенце — такое же, как в том сне. Полотенце было большим, мягким, пахнущим кондиционером и чем-то еще — тем самым сандалом, который преследовал Рико даже во сне. — Положи на край, — сказал Рико, не открывая глаз. Натаниэль положил полотенце. Но не ушел. Рико чувствовал его взгляд — тяжелый, горячий, раздевающий. Или не раздевающий — он был уже раздет. Изучающий. Изучающий каждую линию его тела, каждый изгиб, каждую родинку, которую вода не скрывала. Взгляд скользил по шее, по ключицам, по груди, по рукам, которые лежали на краях ванны, по пальцам, сжимающим белый эмалированный бортик. Рико чувствовал этот взгляд кожей — там, где он проходил, оставался след, горячий, почти осязаемый. — Ты можешь уйти, — сказал Рико. Это была не просьба. Не приказ. Проверка. — Я знаю, — ответил Натаниэль. — Но я не хочу. Рико открыл глаза. Посмотрел на Натаниэля — на его напряженные плечи, на сжатые кулаки, на глаза, которые потемнели почти до черноты. Зрачки расширились, заняв почти всю радужку, и в них не было ничего, кроме желания — темного, древнего, необъяснимого. На его губы — чуть приоткрытые, будто он хотел что-то сказать, но сдерживался. На его кадык, который дернулся, когда он сглотнул. На его руки, которые дрожали — едва заметно, но Рико видел. Он поднял руку из воды и поманил Натаниэля пальцем. Жест был неловким, неуверенным — он никогда не делал так раньше, не умел, не знал, как это выглядит со стороны. Мокрый палец блеснул в свете лампы, капли воды упали обратно в ванну с тихим "плюх". Но Натаниэль понял. Он закрыл дверь. Медленно, не торопясь, начал раздеваться. Сначала пиджак — бросил на пол, на белый кафель, ткань бесшумно упала, смялась. Потом рубашка — пуговица за пуговицей, сверху вниз. Первая, вторая, третья — открывалась бледная грудь, с тонкой дорожкой волос, уходящей вниз. Четвертая, пятая — плоский живот, мышцы, которые напрягались при каждом движении. Шестая, седьмая — последние пуговицы, и рубашка упала на пол, обнажая широкие плечи, сильные руки, ключицы, которые Рико хотел поцеловать. Потом брюки — расстегнул, стянул, перешагнул, оставаясь в одних трусах. Потом… Он остановился. Посмотрел на Рико — спросил взглядом разрешения. Рико кивнул. Натаниэль снял последнее. Его тело было красивым — не той красивой, что показывают в журналах, а другой, настоящей. Бледная кожа, покрытая легкими шрамами — Рико не знал, откуда они, и не спрашивал. Широкие бедра, сильные ноги. И возбуждение — явное, не скрываемое. Рико не отводил взгляда. Внутри все кричало "страшно, закрой глаза, отвернись, не смотри, это неправильно, он мужчина, он психиатр, он может сделать больно". Но он не слушал. Он смотрел, как Натаниэль заходит в воду, как садится напротив — между его ног, как во сне. Вода поднялась, плеснула через край, потекла на пол горячей волной. Рико не обратил внимания. Натаниэль сел так, что их колени соприкоснулись под водой. Кожа к коже — теплая, скользкая от воды и пены. Рико почувствовал, как по телу пробежала дрожь — не от холода. Натаниэль был так близко, что Рико чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, но участившееся. Чувствовал запах его кожи — мыло, сандал, что-то еще, темное и сладкое, как то мясо, которое он ел за ужином. Натаниэль не заговорил. Он просто смотрел на Рико — долго, внимательно, будто видел его впервые. Будто разглядывал картину в музее, которую можно рассматривать часами, и каждый раз находить что-то новое. Его взгляд скользил по лицу Рико — по бровям, по ресницам, по губам, по скулам. По шее, по ключицам, по груди, по рукам, которые лежали на краях ванны. По животу, по бедрам, по тому, что скрывала вода. Потом он наклонился и поцеловал Рико в лоб. Губы были теплыми, сухими, нежными. Поцелуй длился всего секунду — но Рико показалось, что время остановилось. Что весь мир сжался до этой точки — его лоб, губы Натаниэля и тишина, полная смысла. Он почувствовал, как кровь прилила к щекам. Покраснел — ярко, заметно, даже в полумраке ванной, даже под слоем пены. Щеки горели, уши горели, даже шея, кажется, покраснела. — Все в порядке? — спросил Натаниэль, отстраняясь. В его голосе была мягкость, которой Рико не слышал раньше. Нежность, от которой хотелось плакать. — Ты красный. — Вода горячая, — соврал Рико. Голос дрожал — он ненавидел себя за эту дрожь, но ничего не мог с собой поделать. — Вода уже остыла, — возразил Натаниэль, проведя рукой по поверхности. Пальцы скользнули по воде, оставляя за собой рябь. — Она едва теплая. — Значит, я просто… не привык. К тому, что меня целуют. Натаниэль усмехнулся — не зло, не насмешливо, а как-то… тепло. Будто Рико сказал что-то забавное и трогательное одновременно. Его губы изогнулись в мягкой улыбке, и от этой улыбки у Рико перехватило дыхание. Не стал спорить. Они сидели в тишине. Минуту. Две. Три. Четыре. Рико смотрел на воду, на свои колени, торчащие из пены, на браслет, который блестел даже под водой, отражая свет лампы. Натаниэль смотрел на него. В его взгляде не было давления. Не было требования. Было только ожидание — спокойное, бесконечное, как море. Потом Натаниэль поднял руку. Медленно, чтобы Рико мог отстраниться, если захочет. Очень медленно, давая ему время на раздумья, на страх, на сомнения. Вода стекала с его пальцев тонкими струйками, падала обратно в ванну с тихим звоном. Провел большим пальцем по нижней губе Рико — от уголка до уголка, мягко, почти невесомо, как художник, который проводит первую линию на чистом холсте. Кожа на губах была чувствительной — Рико чувствовал каждую линию на пальце Натаниэля, каждую шероховатость, каждое биение пульса. Это прикосновение было легче легкого, но оно обожгло, как огонь. Рико замер, не дыша. Он выдохнул. Выдох получился долгим, дрожащим, полным того, что он не мог выразить словами. Он подвинулся ближе к Натаниэлю — вода колыхнулась, плеснула на пол, заливая кафель. Грудные клетки почти касались — Рико чувствовал, как поднимается и опускается грудь Натаниэля, как его дыхание становится глубже и чаще. Рико кивнул. Натаниэль поцеловал его. Не в лоб. Не в щеку. В губы — мягко, но мокро, страстно, так, как Рико целовали только во сне. Губы Натаниэля были уверенными, требовательными, но не грубыми. Он не брал — он просил. Он не вторгался — он приглашал. Язык скользнул между губ Рико, и тот открылся, позволил, углубил поцелуй. Рико чувствовал вкус Натаниэля — мята, что-то еще, темное и сладкое, как то мясо, которое он ел за ужином. Это было странно — узнавать этот вкус здесь, на губах человека, который только что кормил его. Но это не пугало. Это было правильно. Это было… как возвращение домой. Натаниэль целовал его так, будто хотел выпить до дна — но не грубо, не жадно, а с какой-то бесконечной нежностью, от которой у Рико кружилась голова. Его губы двигались медленно, исследуя, пробуя, запоминая. Язык скользил по губам Рико, по зубам, по нёбу, сплетался с его языком в медленном, ленивом танце. Руки Натаниэля скользнули по его бокам — мокрым, горячим, дрожащим. Пальцы прошлись по ребрам — Рико почувствовал каждый дюйм, каждое прикосновение, каждый след, который оставляли его пальцы на коже. Сжали бедра — сильно, почти до боли, но не той боли, от которой хочется кричать. Другой. Той, от которой хочется стонать. Пальцы впились в кожу, оставляя следы — красные полумесяцы, которые будут видны завтра утром. И притянули его ближе. Рико оказался у него на коленях, лицом к лицу, грудью к груди. Вода плескалась вокруг, пена оседала на плечах, на волосах, на ресницах. Их тела соприкоснулись — везде, где вода не мешала. Грудь к груди — Рико чувствовал, как бьется сердце Натаниэля, быстро, сильно, как у зверя, который наконец догнал добычу. Живот к животу — кожа горела там, где они касались друг друга. Бедра к бедрам — и Рико чувствовал его возбуждение, твердое, горячее, прижатое к его животу. Натаниэль обхватил его шею — осторожно, как держат хрупкую вещь — и прижался плотнее. Их лбы соприкоснулись, носы почти касались. Рико смотрел в его глаза — черные, расширенные, бездонные — и тонул в них. — Ты не передумал? — прошептал Натаниэль. Голос был хриплым, прерывистым. — Нет, — ответил Рико. — Не передумал. Он положил руку на грудь Натаниэля — почувствовал сердцебиение, быстрое, сильное, как у зверя, который наконец догнал добычу. Открыл рот шире, углубил поцелуй, позволил языку Натаниэля исследовать его рот, его зубы, его нёбо. И Натаниэль… сломался. Рико видел это — как что-то щелкнуло в его глазах, как исчезла последняя сдержанность, как он перестал быть психиатром, доктором, контролирующим себя человеком — и стал просто мужчиной, который хотел его. Который всегда хотел. Который ждал этого момента, возможно, всю свою жизнь. Его руки стали более требовательными — они скользили по спине Рико, по ягодицам, по бедрам, сжимали, гладили, исследовали. Его губы спустились с губ Рико на подбородок, на шею — поцелуи были жадными, влажными, оставляющими следы. Он целовал ключицы, плечи, грудь — и везде, где проходили его губы, кожа горела, покрывалась мурашками. Рико запрокинул голову, позволяя Натаниэлю делать все, что он захочет. Позволял себе чувствовать — без страха, без оглядки, без мысли о том, что завтра будет больно. Завтра будет потом. Сейчас — только сейчас. Только его руки на своем теле, только его губы на своей коже, только его дыхание, смешанное с паром от горячей воды. Натаниэль приподнял его — легко, будто Рико ничего не весил — и усадил к себе на колени так, чтобы их тела совпали идеально. Рико обхватил его ногами за талию, руками — за шею. Они смотрели друг на друга — и в глазах Натаниэля было что-то, чего Рико никогда не видел. Не только желание. Не только голод. Что-то еще. Что-то, похожее на благоговение. — Можно? — спросил Натаниэль. — Да, — ответил Рико. — Пожалуйста. То, что произошло дальше, было медленным, глубоким, почти ритуальным. Натаниэль вошел в него осторожно — так осторожно, будто боялся сломать. Рико выдохнул, впуская его, принимая, становясь одним целым. Вода плескалась вокруг, ритмично ударяясь о бортики ванны, пар поднимался к потолку, запотевшие зеркала скрывали их отражения. Было тесно. Было жарко. Было тесно, жарко и влажно — но не страшно. Рико смотрел в глаза Натаниэля, видел, как расширяются его зрачки, как дергаются губы, как напрягаются мышцы. Чувствовал каждое его движение — внутри и снаружи. Каждое было как удар током — по позвоночнику, по затылку, по кончикам пальцев. Натаниэль двигался медленно, глубоко, не торопясь. Его руки сжимали бедра Рико, пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Рико вцепился в его плечи, в мокрую кожу, в мышцы, которые перекатывались под пальцами. Он слышал свое дыхание — прерывистое, громкое. Слышал дыхание Натаниэля — тяжелое, хриплое. Слышал, как вода плещется, как капает с крана, как стучит его сердце. Они двигались вместе — в одном ритме, в одном дыхании, в одном желании. Рико забыл, где он. Забыл, кто он. Забыл, что есть внешний мир, что есть прошлое, что есть будущее. Осталось только это — его тело, тело Натаниэля и вода, которая соединяла их, делала единым целым. Когда все закончилось, они сидели в остывшей воде, тяжело дыша. Пена почти исчезла, осев на поверхности тонкой пленкой. Вода стала мутной, теплой, почти неприятной. Рико смотрел на свои руки — они дрожали. Не от страха. От того, что тело помнило. От того, что оно хотело большего. От того, что оно уже скучало по прикосновениям, которые прекратились всего минуту назад. Он вышел из ванны первым. Вода стекала с него на пол, оставляя мокрые следы на кафеле. Ноги дрожали — он оперся о раковину, чтобы не упасть. Вытерся полотенцем, которое принес Натаниэль — пушистым, теплым, пахнущим кондиционером и тем самым сандалом. Надел его футболку и штаны — свободные, мягкие, пахнущие сандалом и тем самым запахом, который он уже научился узнавать как "запах дома". Натаниэль вышел следом. Вытерся. Оделся. Подошел к Рико со спины, легонько обнял — так, чтобы можно было отстраниться, если тот захочет. Его руки сомкнулись на талии Рико, подбородок уперся в макушку. Рико чувствовал его дыхание на своих волосах — теплое, ровное, успокаивающее. — Если хочешь, я пойду спать на диван, — сказал Натаниэль. Рико замер. Потом резко развернулся и ударил Натаниэля по лицу... Удар не был сильным — скорее, символическим. Ладонь скользнула по щеке, оставив красный след. Но Натаниэль даже не пошевелился, только чуть повернул голову, принимая удар, как принимал все, что Рико ему давал. — Если ты планировал просто трахнуть меня и свалить, — сказал Рико, его голос дрожал от злости, от обиды, от страха, который вдруг прорвался наружу, — ты сильно пожалеешь. Я могу прямо сейчас позвонить в полицию и сказать, что ты меня изнасиловал. Улики на мне остались. ДНК, следы, синяки, все дела. Я психиатр, я знаю, как это оформляется. Так что если ты решил строить из себя мужчину — будь добр, бери ответственность за свои действия. Не смей предлагать мне диван, как будто я какая-то дешевая интрижка, которую можно сплавить после секса. Натаниэль посмотрел на него. В его глазах не было страха — только удивление. И восхищение. Чистое, незамутненное восхищение человеком, который только что оттрахал его в ванной, а потом ударил по лицу и пригрозил полицией. Это было безумие. Это было прекрасно. Это было так по-риковски, что Натаниэль не мог не улыбнуться. Он усмехнулся — не зло, не насмешливо, а как-то… тепло. Потом наклонился и поцеловал Рико в висок — мягко, почти невесомо, будто извиняясь за то, что вообще посмел предложить диван. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Обещаю. Рико выдохнул. Злость ушла так же быстро, как пришла, оставив после себя пустоту и смутную неловкость. Он ударил Натаниэля. Он пригрозил ему полицией. И Натаниэль поцеловал его в висок. Это было неправильно. Это было безумно. Это было… идеально. — Прости за удар, — сказал Рико. — Не извиняйся, — ответил Натаниэль. — Ты имел право. Они пошли в спальню. Легли в кровать — каждый на свою сторону, как в прошлый раз, но теперь между ними не было расстояния. Рико чувствовал тепло тела Натаниэля рядом, его дыхание, его запах. Боялся придвинуться — не потому, что боялся его, а потому, что боялся, что не сможет остановиться, если прикоснется снова. Натаниэль лежал на спине, смотрел в потолок. Через минуту он повернулся на бок, протянул руку — но не коснулся. Замер в сантиметре от талии Рико. — Можно? — спросил он. Рико прокашлялся — тихо, неуверенно, давая разрешение. Натаниэль понял. Обнял его за талию, прижал к себе, уткнулся носом в затылок. Их тела соприкоснулись — грудь к спине, бедра к бедрам, руки переплелись на животе Рико. — Спи, — прошептал Натаниэль. Рико закрыл глаза. Внутри было странно — не спокойно, но и не страшно. Что-то среднее. Он чувствовал сердцебиение Натаниэля за своей спиной — ровное, сильное, успокаивающее. Его дыхание на своих волосах — теплое, глубокое. Его руки на своем животе — тяжелые, уверенные, не требующие ничего, кроме присутствия. — Натаниэль, — сказал он. — Мм? — Ты тоже мой дом. Рука Натаниэля сжалась — сильнее, чем нужно. На секунду. Потом расслабилась. — Я знаю, — ответил он. — И никуда не уйду. Они уснули в обнимку. Рико снилась мать. Она стояла на той самой площадке, под теплым солнцем, и улыбалась. На руке у нее блестел браслет — такой же, как у Рико. — Ты счастлив? — спросила она. — Да, — ответил Рико. — Кажется, да. — Тогда не бойся, — сказала мать. — Он не причинит тебе боли. Он не такой, как другие. А может и нет. Рико хотел спросить, откуда она знает, но солнце стало слишком ярким, и он проснулся. ** Он не спал. Лежал в темноте, чувствуя тепло тела Рико, прижатого к его груди, и не мог закрыть глаза. Не потому, что не хотел — потому что боялся того, что увидит за веками. Свои собственные мысли. Свои собственные желания. Свою собственную тьму, которая стала только темнее после того, как Рико согласился быть с ним. После того, как Рико съел её мясо. После того, как Рико сказал «ты мой дом». После того, как они слились воедино в горячей воде ванной, и Натаниэль почувствовал, как граница между «я» и «ты» стала тонкой, почти прозрачной, почти исчезающей. Он был счастлив. Это было странное, болезненное счастье — как удар током, от которого не умирают, но и не живут нормально. Рико был с ним. Рико хотел его. Рико сказал «ты мой дом» — и это должно было наполнить его светом, теплом, надеждой. Должно было утолить тот голод, который терзал его годами. Должно было сделать его человеком — нормальным, любящим, способным на нежность без примеси жестокости. Но вместо этого Натаниэль чувствовал только голод. Усилившийся. Ненасытный. Глубокий, как пропасть, в которую он падал и не мог достичь дна. Каждый раз, когда он получал немного — прикосновение, слово, взгляд, — пропасть становилась шире. Каждый раз, когда Рико давал ему себя — в ванной, в кровати, в тишине кухни, — Натаниэль понимал, что этого мало. Что он хочет большего. Всего. Каждой секунды. Каждого вздоха. Каждой клетки. Он смотрел на затылок Рико, на его тонкую шею, на позвонки, выступающие под кожей. Футболка — его футболка, которую он дал Рико переодеться, — сползла с плеча, открывая бледную кожу, на которой еще виднелись красные следы от его губ, от его пальцев. Натаниэль смотрел на эти следы и чувствовал, как внутри поднимается темное, горячее удовлетворение. Он оставил их. Он пометил своё. Рико носит его метки на своем теле, и весь мир, если бы мог видеть, понял бы, кому принадлежит этот человек. Он представил, как проводит языком по позвоночнику Рико — от основания шеи до копчика, медленно, смакуя каждый миллиметр. Как прикусывает — не сильно, чтобы не поранить, но достаточно, чтобы оставить след — красный, влажный, принадлежащий ему. Как Рико стонет — от удовольствия или от боли, неважно. Главное, чтобы этот стон был для него. Только для него. Чтобы никто другой никогда не услышал, как Рико может стонать. Чтобы никто другой никогда не увидел, как Рико может изгибаться под чужими руками, раскрываться, принимать в себя. Он думал о том, как Рико трогал кто-то другой. Тецудзи. Тревис. Эти руки, эти рты, эти тела, которые прикасались к нему без спроса, брали без разрешения, ломали без жалости. Натаниэль не знал их лиц — он видел только их тени, но ненавидел так сильно, что у него темнело в глазах, а пальцы сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Он представлял их — жирных, потных, с масляными улыбками и липкими пальцами, — и его тошнило. Не от отвращения — от ярости. От бессильной, всепоглощающей ярости, которая требовала выхода. Он хотел убить их. Снова. Даже тех, кто уже был мертв. Он хотел вытащить Тецудзи из тюремной камеры — если Это вообще возможно — расчленить, скормить собакам. Он хотел найти Тревиса — того, что лежал в лесу под слоем земли, — выкопать, сжечь, развеять пепел по ветру, чтобы даже памяти не осталось. Он хотел, чтобы они исчезли. Чтобы их никогда не было. Чтобы Рико принадлежал только ему — с самого начала, с первого вздоха, с первой секунды жизни, когда он открыл глаза и увидел свет. Чтобы никто не оставил на нем своих следов, кроме Натаниэля. Он хотел убить всех. Каждого мужчину, который смотрел на Рико в кафе. Каждую женщину, которая улыбалась ему на улице. Каждого ребенка, который тянул к нему руки в супермаркете, прося конфету. Каждого коллегу, который здоровался с ним в коридоре. Каждого таксиста, который вез его домой. Каждого продавца в магазине, который говорил ему "хорошего дня". Каждого соседа, который кивал ему в лифте. Всех, кто отвлекал внимание Рико от него. Всех, кто существовал в его мире, не имея на это права. Он знал, что это безумие. Знал, что нормальные люди так не думают. Что нормальные люди, занявшись сексом с тем, кого любят, испытывают удовлетворение, умиротворение, желание уснуть в обнимку и проснуться вместе. А не лежат с открытыми глазами и планируют убийства. Но Натаниэль никогда не был нормальным. Он был психиатром, который лечил безумцев, и сам был безумцем — просто более функциональным. Более контролирующим. Более опасным. Остаться должны были только они втроем. Он. Рико. И их дочь Кейси. Они — семья. Натаниэль уже считал их семьей. С того самого момента, как Рико впервые переступил порог его дома — испуганный, сжатый, готовый к удару, с глазами, которые видели слишком много, чтобы когда-либо смотреть на мир с доверием. С того ужина, когда Рико съел ризотто и сказал "спасибо", и в его глазах не было страха — только удивление от того, что еда может быть не сделкой, а даром. С той ночи, когда Рико уснул в его объятиях и не кричал во сне — впервые за много лет, впервые с тех пор, как покинул дом Тецудзи. С того утра, когда Рико проснулся в его кровати и не сбежал, а остался, и спросил, как прошел его день, и слушал ответ, и улыбался — криво, неуверенно, но искренне. А сегодня… сегодня Рико съел мясо. Её мясо. Мисс Клэнн. Она осмелилась тронуть Кейси — пристыдить при всем классе, назвать агрессивной. Она посмела критиковать его воспитание — сказать, что он не умеет растить детей, что Кейси нужен специалист, что он плохой отец. Она посмела встать между ним и его дочерью — между ним и единственным существом на этой земле, которое он любил до встречи с Рико. Она встала между ним и его счастьем — между ним и Кейси, между ним и той нормальной жизнью, которую он так хотел и никогда не сможет иметь. Он приготовил её — долго, тщательно, с любовью, которой, казалось, не был способен. Разделал в ванной, отрезая части одну за другой, складывая в мешки, убирая в морозильник. Выбрал лучшие куски — филе, вырезку, то, что можно было прожарить. Вложил в этот стейк всю свою ненависть, всю свою одержимость, всю свою надежду. И Рико съел его. Съел и сказал "сладкое". Они стали единым целым. Натаниэль закрыл глаза и почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, горячее, неудержимое. Желание — не сексуальное, нет. Более глубокое. Более первобытное. Он хотел содрать кожу с Рико. Не чтобы причинить боль — чтобы залезть внутрь, стать частью его, раствориться в его крови, в его костях, в его дыхании. Он хотел, чтобы не было границы между ними. Чтобы Рико был им, а он — Рико. Чтобы они никогда не могли расстаться. Чтобы даже смерть не могла их разлучить, потому что они будут одним существом на двоих — двумя телами с одной душой, одной плотью, одной тьмой. Он сжал Рико сильнее, чем следовало — руки впились в его талию, пальцы надавили на ребра. Он почувствовал под пальцами каждое ребро — тонкие кости, которые можно было пересчитать, как четки. Рико был таким хрупким. Таким ломким. Одного неосторожного движения могло быть достаточно, чтобы сломать его. И это знание пугало Натаниэля — не потому, что он боялся причинить боль. А потому, что он боялся, что однажды не сможет остановиться. Рико зашевелился во сне, что-то пробормотал — неразборчиво, тихо, — но не проснулся. Его дыхание стало чаще на секунду, потом снова выровнялось. Натаниэль замер, потом расслабил хватку. Посмотрел на свои руки — они дрожали. Не от холода. От напряжения. От той силы, которую он сдерживал в себе каждую секунду каждого дня. — Ты мой, — прошептал он в темноту. Голос был хриплым, почти незнакомым — голосом человека, который говорит сам с собой, потому что боится, что если замолчит, то сделает что-то непоправимое. — Только мой. Никто тебя не тронет. Никогда. Я убью любого, кто посмотрит на тебя не так. Я убью любого, кто встанет между нами. Даже если этот кто-то — ты сам. Он не спал всю ночь. Смотрел на Рико, слушал его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. В темноте спальни, освещенной только тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах, лицо Рико казалось вырезанным из слоновой кости — бледным, прекрасным, почти нереальным. Ресницы отбрасывали тени на щеки, губы были чуть приоткрыты, браслет на запястье блестел при каждом повороте. Натаниэль вдыхал его запах — страх, который почти исчез, уступив место чему-то другому, чему-то, что пахло доверием. Кофе, который он пил в кафе несколько часов назад — горький, терпкий, еще чувствовавшийся на его губах, когда они целовались в ванной. И что-то сладкое, что Натаниэль не мог описать, но что заставляло его сердце биться быстрее — может быть, сам Рико, его суть, его душа, то, что делало его уникальным, единственным в своем роде. И думал. Думал о том, как расскажет ему правду. Когда-нибудь. Может быть, когда они станут еще ближе. Когда Рико уже не сможет уйти, даже если захочет. Когда его зависимость от Натаниэля станет такой же сильной, как зависимость Натаэля от него. Когда он будет просыпаться и засыпать с мыслью о Натаниэле, когда его день будет состоять из ожидания встречи, когда его тело будет помнить прикосновения Натаниэля так же остро, как сейчас помнит прикосновения Тецудзи — только не со страхом, а с тоской. "Я убил человека, Рико. Я убил учительницу Кейси. Я скормил её тебе. Ты съел её. Ты сделал её частью себя. Теперь ты такой же, как я. Теперь ты не можешь меня бросить, потому что мы одно целое". Он не знал, как Рико отреагирует. Прокручивал в голове варианты, как кинопленку, кадр за кадром. Может быть, ужаснется — отшатнется, закричит, попытается убежать. Его глаза расширятся, в них появится тот самый страх, который Натаниэль так долго вытравливал из него. Он отпрянет, прижмется к стене, начнет оглядываться в поисках выхода. И Натаниэль будет смотреть на это — на то, как рушится все, что они построили, — и не сможет ничего сделать. Может быть, сбежит — вызовет такси, уедет, запрет дверь на три оборота и больше никогда не откроет. Перестанет приходить на сеансы, перестанет отвечать на звонки, перестанет существовать в мире Натаниэля. И тогда Натаниэлю придется искать его. Следить. Ждать. А потом — забрать силой, потому что он не может жить без Рико. Потому что Рико стал его воздухом, его водой, его хлебом. Может быть, позвонит в полицию — и тогда Натаниэля арестуют, посадят, может быть, казнят. Он представил себе зал суда, скамью подсудимых, наручники на запястьях. Рико в свидетельском кресле, бледного, с красными глазами, рассказывающего, как его психиатр-каннибал кормил его человечиной и смотрел, как он ест, с улыбкой на губах. И Натаниэль почувствовал бы не страх — гордость. Потому что даже в этом сценарии Рико был бы его. Даже в тюрьме, даже на эшафоте, даже в аду — он бы думал о Рико, и Рико думал бы о нем. А может быть… может быть, останется. Потому что Рико тоже был монстром — просто другим. Сломанным. Темным. Он тоже носил в себе тьму, просто прятал её глубже, под слоями травмы, боли и отрицания. Он тоже смотрел на мир с недоверием, тоже боялся близости, тоже знал, что люди могут делать друг с другом такие вещи, о которых нормальные даже не догадываются. Может быть, услышав правду, Рико не отшатнется, а, наоборот, придвинется ближе. Потому что он узнает в Натаниэле родственную душу. Потому что он поймет: они оба — чудовища. Только Натаниэль убивает тела, а Рико убивал свою душу каждый день, год за годом, пока не осталось ничего, кроме пустоты и желания заполнить её чем-то — кем-то — кто поймет. Натаниэль улыбнулся в темноте. Улыбка была не доброй — она была голодной. Хищной. Улыбкой человека, который знает, что его добыча никуда не денется, потому что добыча уже в его руках, в его постели, в его сердце. Улыбкой волка, который смотрит на ягненка и знает: ты мой. Ты всегда был моим. Ты просто еще не знал этого. — Мы созданы друг для друга, — прошептал он. Голос был едва слышен — даже в тишине спальни он казался далеким, приходящим откуда-то из глубины, из той самой пропасти, которая разверзлась у него внутри. — Ты просто еще этого не понял. Но поймешь. Я сделаю так, чтобы ты понял. Я покажу тебе, кто я. Я покажу тебе, кто ты. А потом ты останешься. Потому что у тебя не будет выбора. Он поцеловал Рико в макушку — долгим, медленным поцелуем, впитывая его запах, его тепло, его присутствие. Губы прижались к волосам — мягким, шелковистым, пахнущим шампунем и чем-то еще, только Рико присущим. Поцелуй длился несколько секунд — Натаниэль не торопился отрываться, наслаждался каждым мгновением, каждой молекулой, которую он мог вобрать в себя. Потом закрыл глаза и позволил себе провалиться в полудрему — не сон, но и не бодрствование. Пограничное состояние, в котором реальность смешивается с фантазией, а желание становится действием. Там, на границе, он видел их будущее. Дом, в котором они живут втроем — он, Рико и Кейси. Не этот дом, слишком большой и пустой, а другой — поменьше, с садом, с качелями для Кейси, с большой кроватью для них двоих. Утром они завтракают все вместе — Кейси рисует своих котов, Рико пьет кофе, Натаниэль читает газету. Потом он отвозит Кейси в школу, а Рико остается дома — работает удаленно, или не работает, неважно. Главное, что он ждет. Ждет возвращения Натаниэля. Вечером они ужинают — и на столе всегда есть мясо. Разное мясо. Не один человек. Натаниэль готовит, Рико ест, и в его глазах нет страха — только доверие. Только любовь. Только принятие. Ночью они лежат в одной кровати, и Рико не боится прикосновений. Он сам тянется к Натаниэлю, сам целует его, сам шепчет "я люблю тебя" — не в полусне, не в забытьи, а наяву, глядя прямо в глаза. И Натаниэль верит ему. Потому что нет причин не верить. Потому что Рико никогда не врет — он просто не говорит всей правды. Но эту правду он скажет. Когда-нибудь. А когда Рико узнает — о браслете, о камерах, о теле в подвале, — он не убежит. Он посмотрит на Натаниэля долгим взглядом, а потом скажет: "Я знал. Я всегда знал, что ты монстр. Я просто ждал, когда ты мне это скажешь сам". И Натаниэль заплачет — впервые за много лет — от облегчения. Потому что его приняли. Потому что его увидели настоящего и не отвернулись. Он хотел этого. Он хотел этого больше, чем воздуха. Больше, чем еды. Больше, чем жизни. И он был готов убить любого, кто встанет на пути к этой мечте. Даже самого Рико, если тот попытается уйти. Но лучше — не надо. Лучше пусть остается. Любит. Ест. Спит в его объятиях. Принадлежит ему — телом, душой, каждой клеткой, каждой мыслью, каждым вздохом. Пусть станет его навсегда — не потому, что Натаниэль заставит, а потому что сам захочет. Потому что поймет: лучшее место для него — рядом с монстром, который будет его защищать, а не ломать. Рядом с тем, кто смотрит на него и видит не сломанную игрушку, а единственного человека, ради которого стоит быть чуть менее чудовищным. Натаниэль открыл глаза. Рассвет только начинался — серый, холодный, через шторы пробивался бледный, молочный свет. Он смотрел, как медленно светлеет небо за окном, как тени в комнате меняют очертания, как мир просыпается и начинает свой новый день. Рико спал, свернувшись калачиком, его лицо было спокойным, почти детским — беззащитным, каким он не показывал себя никому, кроме Натаниэля. Браслет на его запястье блеснул в первых лучах солнца — и Натаниэль подумал, что это знак. Знак того, что они связаны. Что мать Рико одобряет. Что все правильно. Что этот союз благословлен даже теми, кто уже не может говорить. — Я люблю тебя, — прошептал он. Голос был хриплым после бессонной ночи, почти незнакомым. — Так, как не должен любить. Так, как никто не поймет. Так, как нельзя любить человека, который доверил тебе свою душу. Но это правда. Это единственная правда, которая у меня есть. Он сжал Рико чуть крепче — но осторожно, чтобы не разбудить. Прижался щекой к его макушке, вдохнул его запах. Закрыл глаза. Не спать — просто чувствовать. Просто быть. Просто знать, что этот человек — его. Навсегда. В этом мире и в любом другом. В этой жизни и в следующей. В аду, куда они оба, наверное, попадут, — и там они будут вместе, потому что даже ад лучше, чем существование без Рико. — Ты мой дом, — повторил он слова Рико, пробуя их на вкус. — И я никогда не позволю тебе уйти. Даже если мне придется убить тебя, чтобы ты остался со мной навсегда. Он не знал, шутит ли он. Или говорит серьезно. Граница между шуткой и правдой давно стерлась в его сознании, как старая краска на стене, которую закрашивали снова и снова, пока не осталось только однородное, пустое пятно. Он лежал, смотрел, как светлеет небо, как тени уползают в углы, как мир наполняется звуками — за окном запели птицы, где-то вдалеке проехала машина, в соседней комнате тихо загудел холодильник. И думал о том, что этот день будет особенным. Что он запомнит его навсегда — как первый день, когда Рико стал его по-настоящему. Не как пациент. Не как гость. Как любовник. Как партнер. Как часть его самого. Он поцеловал Рико в макушку — еще раз, легкий, почти невесомый поцелуй — и прошептал в его волосы: — Сладких снов, мой маленький кусочек. Скоро ты узнаешь всё. А пока — спи. Ты в безопасности. Я рядом. Он не спал. Не мог спать. Каждая секунда, проведенная с закрытыми глазами, была секундой, украденной у наблюдения за Рико. А он не мог позволить себе украсть ни секунды. Потому что Рико был здесь. Потому что Рико был его. Потому что завтра — или через неделю, или через месяц — Рико может уйти. И тогда Натаниэль будет жалеть о каждой секунде, которую он провел в темноте своих век, вместо того чтобы смотреть на свет, исходящий от этого человека. Он смотрел. Слушал. Чувствовал. И улыбался — той улыбкой, которую никто никогда не видел. Улыбкой человека, который нашел то, что искал всю жизнь. Даже если это искажение. Даже если это безумие. Даже если это любовь — неправильная, запретная, опасная. Рико был его. И Натаниэль никогда его не отпустит. Никогда.