Голод

Натаниэль не знал, в какой момент сон наконец накрыл его. Бессонная ночь, проведенная в наблюдении за Рико, в размышлениях о крови и плоти, о любви и смерти, истощила даже его — человека, привыкшего обходиться четырьмя часами сна в сутки. Где-то на грани рассвета, когда небо за окном начало сереть, а тени в комнате — таять, он провалился в темноту. Это был не сон в привычном понимании — скорее, провал, черная яма, в которую он упал и мгновенно потерял связь с реальностью. И к счастью — или к несчастью — ему ничего не снилось. Ни Рико, смотрящего на него с ужасом. Ни Тецудзи, которого он так хотел убить. Только пустота. Только тишина. Только тяжелое, давящее ничто, которое было лучше, чем кошмары. Его тело отдыхало, но разум продолжал работать на периферии — где-то глубоко, на грани сознания, он все еще чувствовал Рико рядом, его дыхание, его тепло, его присутствие. Он проснулся в десять утра. Это было поздно — для него необычно поздно. Солнце уже стояло высоко, золотые лучи пробивались сквозь щели в шторах, падая на белые простыни, на смятое одеяло, на темные волосы Рико, разметавшиеся по подушке. В комнате было тихо — только дыхание Рико, ровное и глубокое, и где-то далеко за окном крик вороны. Натаниэль открыл глаза и первым делом увидел его — спину, обтянутую его футболкой, позвонки, выступающие под тканью, браслет на тонком запястье, блеснувший в луче света. Он смотрел на линию позвоночника, на то, как футболка сползла с плеча, открывая бледную кожу с едва заметными следами от его вчерашних поцелуев. И не смог пошевелиться. Не потому, что тело не слушалось — оно слушалось идеально, как всегда, мышцы были готовы к действию, рефлексы — к защите. А потому, что он не хотел. Не хотел вставать. Не хотел отрываться от этого тепла. Не хотел отпускать Рико, даже на расстояние вытянутой руки. Каждая секунда, проведенная в этой постели, была украдена у реальности — у полицейских участков, у Тецудзи, у всего того дерьма, которое ждало их снаружи. И он хотел украсть как можно больше. Он лежал, прижимая Рико к себе, чувствуя, как поднимается и опускается его грудная клетка при каждом вдохе. Рико спал — спокойно, глубоко, без кошмаров. Его лицо было расслабленным, губы чуть приоткрыты, ресницы дрожали во сне — быстрые, едва заметные движения, которые Натаниэль мог разглядывать часами. Он выглядел почти счастливым — насколько вообще мог выглядеть счастливым человек, носивший в себе столько боли. В морщинках у глаз, в легком румянце на щеках, в том, как его пальцы расслабленно лежали поверх одеяла — без привычного сжатия в кулак. Натаниэль не удержался. Он начал целовать его шею — медленно, лениво, не торопясь, смакуя каждое прикосновение. Губы скользили по нежной коже, по тому месту, где бился пульс — быстро, ровно, успокаивающе. Он чувствовал под губами тепло, вкус — солоноватый, с легкой горчинкой, такой живой, такой настоящий, что у Натаниэля перехватывало дыхание. Кожа Рико была мягкой, почти шелковистой, и Натаниэль не мог насытиться этим ощущением — теплая, живая, отзывающаяся на каждое его движение даже во сне. Иногда он останавливался, чтобы провести кончиками зубов по коже — не кусая, не причиняя боли, просто царапая, оставляя едва заметные следы. Следы, которые исчезнут через час, но которые он успел оставить. Следы, которые говорили: "Я был здесь. Я люблю тебя. Ты мой". Он представлял, как эти следы будут краснеть на белой коже, как Рико увидит их в зеркале и вспомнит о нем. Это было собственничество в чистом виде — примитивное, животное, но Натаниэль не стыдился его. Он имел право метить свое. Рико зашевелился. Сначала просто повел плечом, отгоняя щекотку — движение было сонным, автоматическим. Потом вздохнул — глубже, чем во сне, с легким стоном. Потом открыл глаза. — Натаниэль? — Голос был сонным, хриплым, с ноткой удивления. Ресницы хлопали, глаза еще не фокусировались, зрачки расширены от только что прерванного сна. — Ты… ты что делаешь? — Любуюсь, — ответил Натаниэль, не отрывая губ от его шеи. Он говорил прямо в кожу, чувствуя, как вибрируют слова, переходящие в теплое дыхание. — И целую. Ты не против? Рико не ответил. Но он не отодвинулся. Не напрягся. Не замер, как делал раньше при любом прикосновении — сжатый, готовый к удару, ожидающий боли. Он просто лежал, позволяя Натаниэлю делать то, что тот хотел, и это молчаливое разрешение было громче любых слов. Его тело было расслабленным, дыхание — ровным, и только сердце билось чуть быстрее — Натаниэль чувствовал это, прижавшись грудью к его спине. — Сколько времени? — спросил Рико через минуту. Он все еще не открывал глаз, но уголки его губ чуть приподнялись — Натаниэль видел это краем глаза. — Десять. — Десять утра? — Да. — Мы проспали. — Мы отдыхали, — поправил Натаниэль. — Это разные вещи. Ты не спал нормально несколько дней. Твое тело взяло свое. Это не лень — это необходимость. Рико тихо засмеялся — коротко, почти неслышно, но Натаниэль почувствовал вибрацию на своих губах. Смех был хриплым, сонным, но настоящим — не той защитной усмешкой, которой Рико прикрывался в первые недели знакомства. И это было лучше, чем любой завтрак. Лучше, чем любой кофе. Лучше, чем все, что он мог себе представить. — Нам нужно вставать, — сказал Рико, но не пошевелился. Наоборот, он чуть плотнее прижался спиной к груди Натаниэля — движение было почти незаметным, но Натаниэль почувствовал его каждой клеткой. — Нужно, — согласился Натаниэль. — Но не сейчас. Они пролежали еще десять минут. Натаниэль целовал его шею, плечи, затылок — каждый сантиметр, до которого мог дотянуться. Рико молчал, но его дыхание становилось глубже, а тело — расслабленнее. В какой-то момент он даже чуть откинул голову назад, открывая Натаниэлю доступ к более чувствительным местам — к ямке у основания черепа, к линии челюсти, к месту за ухом, где кожа была особенно тонкой. — Ты пахнешь… хорошо, — сказал Натаниэль в его кожу. Вдохнул глубоко, заполняя легкие запахом Рико — теплым, сладковатым, с нотками кофе и чего-то еще, что он не мог описать. — Я пахну тобой, — ответил Рико. — Твоей футболкой. Твоим домом. Твоим… — он запнулся, подбирая слово, — …твоим мылом. И твоей кожей. На подушке. Я чувствовал это всю ночь. — Это одно и то же. Рико ничего не сказал. Но Натаниэль почувствовал, как уголки его губ приподнялись в улыбке — той самой, редкой, которую он видел всего несколько раз. Улыбка была невидной, но он знал, что она там — по легкому напряжению мышц, по тому, как дыхание Рико стало чуть глубже. Они лежали, обнявшись, и мир за окном не существовал. Не было полицейских участков, не было Тецудзи, не было Теи, Кевина, Элисон. Был только этот момент — утро, кровать, тепло двух тел, сплетенных воедино. Натаниэль знал, что это не продлится долго. Знать, что реальность ворвется в их убежище, как только они встанут. Но пока — пока он позволял себе верить, что это навсегда. ** Они спустились на первый этаж в пол-одиннадцатого. Рико был в той же футболке Натаниэля и мягких штанах, которые ему дали — слишком больших, но от этого еще более уютных. Его волосы были растрепаны, на шее виднелись красноватые следы от губ и зубов — Натаниэль смотрел на них с удовлетворением, граничащим с гордостью. Это были его метки, его подпись на теле человека, который принадлежал ему. Рико, кажется, не замечал их — или делал вид, что не замечает. — Ты готовишь, или я? — спросил Рико, садясь за стол. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и Натаниэль заметил, как блеснул браслет на его запястье. — Я, — ответил Натаниэль, направляясь к плите. — Ты гость. — Я уже не гость, — возразил Рико, и в его голосе не было вопроса — только констатация факта. — Тогда — любимый человек. Который, тем не менее, не умеет готовить ужин без того, чтобы не порезать палец. — Я порезался один раз. Один! — И этого достаточно, чтобы я не доверял тебе острые предметы. Рико покраснел. Натаниэль отвернулся к плите, чтобы не видеть этого — слишком яркого, слишком откровенного, слишком опасного для его самоконтроля. Краска заливала щеки Рико, поднималась к ушам, делала его похожим на подростка, которого застали за чем-то запретным. Он решил приготовить завтрак, который был бы одновременно и обычным, и символическим. Рисовая каша — на молоке, с маслом и щепоткой соли, с добавлением ванили и корицы, — то, что он ел сам в детстве, когда был еще ребенком, а не тем, кем стал. Воспоминания о той каше были смутными — теплыми, молочными, пахнущими домом, которого больше не существовало. Яичница — три яйца, взбитых с молоком, обжаренных до золотистой корочки, с зеленью и тертым сыром. И тонкие, почти прозрачные кусочки мяса — вчерашний стейк, который он нарезал ломтиками и снова обжарил на сливочном масле до хруста. Мисс Клэнн. Он положил мясо на отдельную тарелку — Рико не обязан был его есть, но Натаниэль хотел предложить. Хотел посмотреть, как Рико сделает выбор. Хотел снова увидеть, как чужое становится его частью. Он наблюдал, как мясо шипит на сковороде, как края становятся коричневыми и хрустящими, как жир вытапливается и смешивается с маслом. Запах наполнил кухню — дымный, мясной, обещающий. Запах, от которого у нормальных людей текут слюнки. От которого у Натаниэля кружилась голова — от предвкушения. — Каша, яичница и… — Рико посмотрел на мясо. В его глазах мелькнуло что-то — страх? любопытство? — но он быстро спрятал это за маской спокойствия. — Опять мясо? — Опять, — подтвердил Натаниэль, ставя тарелки на стол. Он расставил их с особой тщательностью — кашу слева, яичницу справа, мясо в центре, на маленькой белой тарелке с золотой каймой. — Ты не обязан его есть. Но я подумал, что, возможно, тебе понравилось вчера. Вкусы могут меняться. Тело знает, что ему нужно. Рико молчал. Смотрел на тонкие ломтики, поджаристые, с коричневой корочкой, источающие аромат, от которого у него самого, кажется, заурчало в животе. Потом протянул руку, взял один ломтик, поднес к носу — понюхал. Его лицо было сосредоточенным, почти серьезным. Потом положил в рот. — Вкусно, — сказал он, прожевав. Голос был ровным, но в глазах мелькнуло удивление. — Хрустяще. Соленое. И опять — сладкое послевкусие. Что это за мясо? Я никогда не пробовал такого. — Особый сорт, — ответил Натаниэль, садясь напротив. Он взял свой кусок, отрезал маленький кусочек, положил в рот. Жевал медленно, смакуя. — Дорогой. Редкий. Я заказал его специально для нас. С небольшой фермы, где животных кормят особыми травами. Мясо получается нежным и сладковатым. — Для нас? — Рико поднял бровь. — Ты заказал его до того, как я согласился есть мясо? — Я верил, что ты согласишься, — сказал Натаниэль, глядя ему прямо в глаза. — Рано или поздно. Ты хотел быть ближе ко мне. Я дал тебе способ. Рико посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было подозрения — только любопытство и что-то еще, что Натаниэль не мог прочитать. Может быть, принятие. Может быть, благодарность. Может быть, любовь — та самая, которую он так боялся назвать. — Ты странный, — сказал Рико. — Но это я уже говорил. — И я не спорил. Они ели в тишине — но не той, неловкой, из кафе, а той, уютной, из их лучших вечеров. Рико съел кашу — ложка за ложкой, с аппетитом, которого Натаниэль раньше не замечал. Потом яичницу — не спеша, отрезая маленькие кусочки, жуя, задумчиво глядя в окно. И три ломтика мяса — каждый раз поднося ко рту, он на секунду замирал, будто борясь с чем-то внутри, а потом все же отправлял в рот и жевал, и его лицо разглаживалось. Натаниэль съел все остальное. Он не торопился — наслаждался каждым куском, каждым глотком кофе, каждым мгновением, проведенным с Рико. Он смотрел, как Рико ест, как двигаются его челюсти, как он облизывает губы, как проводит пальцем по тарелке, собирая остатки соуса. И думал о том, что они стали единым целым — не только в метафорическом смысле, но и буквально. Одна плоть. Одна кровь. Одна тьма на двоих. Когда тарелки опустели, Рико отодвинулся, вытер губы салфеткой и посмотрел на Натаниэля. Его глаза были спокойными, почти счастливыми. — Спасибо, — сказал он. — За завтрак. За ночь. За… за то, что ты есть. За то, что не сбежал, когда я ударил тебя. За то, что остался. — Не за что, — ответил Натаниэль. — Я рад, что ты здесь. Я рад, что ты со мной. Я рад, что ты ешь то же, что и я. Он убирал со стола, когда телефон Рико зазвонил. ** Звук был резким, пронзительным, нарушающим идиллию утра. Он разорвал тишину, как нож — шелк. Натаниэль замер с тарелкой в руках. У него заболела голова — мгновенно, остро, как удар кинжалом в висок. Боль пульсировала за глазом, отдавала в челюсть, в зубы. Он не знал, почему. Может быть, потому что звонок разорвал тишину — ту самую, хрупкую, которую они так долго строили. Может быть, потому что он почувствовал — что-то случилось. Что-то, что нарушит их покой. Что-то, что попытается забрать у него Рико. Шестое чувство, которое никогда не подводило. Рико взял телефон, посмотрел на экран. Его лицо — еще секунду назад спокойное, расслабленное, с легким румянцем после завтрака — изменилось. Стало напряженным, бледным, сжатым. Он встал из-за стола — резко, чуть не опрокинув стул, — отошел к окну, повернулся спиной к Натаниэлю. Ответил: — Тея? Что случилось? Натаниэль стоял у плиты, сжимая тарелку так сильно, что пальцы побелели, а под ногтями выступили белые полумесяцы. Он не слышал слов Теи — только обрывки ответов Рико. "Да". "Нет". "Когда?". "Я понял". "Я приеду". Голос Рико был ровным, но Натаниэль чувствовал в нем напряжение — как натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Он видел, как дрожат пальцы Рико, сжимающие телефон, как напряжены его плечи, как побелели костяшки. Рико повесил трубку и повернулся к Натаниэлю. Его лицо было серым — не просто бледным, а серым, как пепел. Глаза расширены, зрачки то сужаются, то расширяются — признак панической реакции, которую он пытается подавить. — Что случилось? — спросил Натаниэль, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он поставил тарелку на стол, вытер руки о полотенце, подошел к Рико. — Это Тея, — сказал Рико. Его голос дрожал — едва заметно, но Натаниэль слышал. — Дело Тецудзи опять возбудили. Новые обстоятельства. Какие-то старые улики перепроверили, нашли несоответствия. Они хотят… — Он запнулся, сглотнул. Кадык дернулся. — Они хотят снять с него обвинения. Выпустить из тюрьмы. Натаниэль поставил тарелку на стол. Медленно. Осторожно. Чтобы не разбить. Внутри поднималась тьма — та самая, которую он сдерживал всю ночь. Она была горячей, липкой, она поднималась из желудка в грудь, из груди в горло, и он боялся, что если откроет рот, из него вырвется не голос, а рык. — Выпустить? — переспросил он. Голос был ровным — слишком ровным. — За что? — Адвокаты нашли какие-то нарушения в старом деле. Говорят, что часть улик была сфабрикована. Что у Тецудзи не было мотива. Что он мог быть невиновен. Что… — Рико замолчал, прижал кулак ко рту, будто пытался сдержать тошноту. — Невиновен? — Натаниэль почувствовал, как внутри поднимается тьма. Та самая, которую он сдерживал всю ночь. Она была горячей, липкой, она поднималась из желудка в грудь, из груди в горло, и он боялся, что если откроет рот, из него вырвется не голос, а рык. — Он насиловал тебя пятнадцать лет. Он убивал женщин. Он закапывал их в лесу. Он… — Я знаю, — перебил Рико. Его голос дрожал. Глаза блестели — не от слез, от той сухой, горячей боли, которая бывает, когда сил плакать уже не осталось. — Я знаю, что он виновен. Но суд может решить иначе. Тея сказала, что меня вызывают в участок. Дать показания. Подтвердить, что… что он делал со мной. Что я не придумал. Что я не лгу. Натаниэль подошел к нему. Взял за плечи — крепко, но не больно. Посмотрел в глаза. В них был страх — тот самый, первобытный, который Рико так долго учился прятать. Страх ребенка, которого снова заставляют смотреть в лицо монстру. — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильный. Ты выжил. Ты расскажешь им правду, и его не выпустят. — А если выпустят? — Рико смотрел на него с ужасом, которого Натаниэль не видел в его глазах уже несколько недель. — Если он выйдет? Он найдет меня. Он убьет меня. Или… или заберет обратно. Скажет, что я его, что я всегда был его, что… — Он не заберет тебя, — перебил Натаниэль. Его голос стал жестче, увереннее. — Потому что ты — мой. И я не позволю ему даже приблизиться к тебе. Рико посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах страх медленно сменялся чем-то другим — доверием, может быть, или просто усталостью бояться. Потом кивнул. Выдохнул — долго, шумно, как после бега. — Ты отвезешь меня в участок? — Да. Мне все равно нужно съездить по делам. — По каким? — Забрать Кейси у Элисон. И… кое-что еще. Натаниэль не солгал. Он действительно собирался забрать Кейси. И он действительно собирался сделать "кое-что ещё"— но не то, о чем мог рассказать Рико. Звонок Эндрю Миньярду, например. Звонок, который изменит все. Потому что если Тецудзи собираются выпускать — значит, нужно действовать на опережение. Нужно, чтобы он вышел, но вышел в нужное время, в нужном месте, в нужных обстоятельствах. Но об этом — позже. ** Натаниэль вел машину молча. Тишина в салоне была тяжелой, давящей — не той уютной, к которой они привыкли, а той, которая бывает перед бурей. Рико сидел на пассажирском сиденье, сжавшись, глядя в окно. Его пальцы теребили браслет — нервно, почти судорожно, накручивая цепочку на палец и снова распутывая. Натаниэль хотел взять его за руку, сжать, успокоить, но не сделал этого. Потому что сейчас было не время для нежностей. Сейчас было время для действий. Он думал о Тецудзи. О мужчине, который пятнадцать лет насиловал Рико. Который сломал его, превратил в тень человека. Который заставлял его есть человеческое мясо — Натаниэль был уверен в этом, хотя Рико никогда не говорил. Который убивал женщин, а потом, возможно, кормил ими Рико. Который был монстром — таким же, как Натаниэль, но хуже. Потому что Натаниэль убивал только тех, кто заслуживал смерти. А Тецудзи убивал невинных. И теперь этого монстра могли выпустить. Он прокручивал в голове лица — женщин, которых убил Тецудзи. Женщины, которые просто оказались не в том месте не в то время. Которые улыбнулись не тому человеку. Которые зашли в гости и не вышли. Натаниэль не знал, радоваться ему или злиться. С одной стороны, если Тецудзи выйдет на свободу, он сможет добраться до него. Сможет сделать с ним то, что хотел сделать много лет — пытать, резать, кормить собакам под хвост. Он сможет заставить его страдать так же, как страдал Рико. Он сможет посмотреть в его глаза, когда тот будет умирать, и прошептать: "Это за Рико. За каждую слезу. За каждую ночь. За каждое прикосновение, которое ты ему навязала". Он представлял это с такой ясностью, будто это уже произошло — руки Тецудзи, связанные за спиной, его рот, заклеенный скотчем, его глаза, полные ужаса. И нож в руке Натаниэля — медленный, острый, знающий, куда входить. С другой стороны, если Тецудзи выйдет, Рико будет в опасности. Рико будет бояться. Рико может сломаться — снова, еще сильнее, чем в первый раз. И тогда все, что Натаниэль строил — их близость, их доверие, их любовь — может рухнуть. Он представил Рико — сжавшегося, бледного, с пустыми глазами, не отвечающего на вопросы, не реагирующего на прикосновения. Таким, каким он был, когда Натаниэль только начал его лечить. Таким, каким он не должен был стать снова. Значит, нужно было сделать так, чтобы Тецудзи вышел, но не смог приблизиться к Рико. Чтобы он был на свободе, но под контролем. Чтобы Натаниэль мог добраться до него, но Рико оставался в безопасности. Идеальный план — выпустить зверя из клетки, но сразу же надеть на него ошейник. Так, чтобы он думал, что свободен, но на самом деле был уже мертв. Это было сложно. Но Натаниэль любил сложные задачи. Он остановился у полицейского участка — серого, унылого здания с выцветшим флагом над входом и треснутыми ступенями. Рико посмотрел на него, и его лицо стало еще бледнее. Он сжал браслет, прижал его к запястью, будто искал защиты. — Ты справишься, — сказал Натаниэль, наконец взяв его за руку. Пальцы Рико были ледяными, хотя в машине было тепло. — Я вернусь за тобой через час. Максимум — два. — А если меня арестуют? — спросил Рико с горькой усмешкой. Усмешка не коснулась глаз — они оставались пустыми, испуганными. — За что? — За соучастие. Я знал о его убийствах. Я молчал пятнадцать лет. Я мог остановить его. Мог позвонить в полицию. Мог… — Ты был ребенком, — твердо сказал Натаниэль. Он сжал его руку, заставляя посмотреть на себя. — Ты был жертвой. Ты не виноват. Повтори это. — Я не виноват, — эхом повторил Рико. Голос был безжизненным. — Еще раз. — Я не виноват. — Верю. Рико кивнул. Вышел из машины. Не оглядываясь, пошел к входу — медленно, как приговоренный к казни. Натаниэль смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Считал шаги — двадцать три до двери. Запомнил, как дернулась его рука, когда он толкнул тяжелую дверь. Потом завел двигатель и поехал к дому Элисон. Он не мог думать о том, что сейчас происходит с Рико. Не мог представить его в комнате для допросов, напротив полицейских, которые задают вопросы о самом страшном в его жизни. Не мог позволить себе злость — она помешала бы ясности мысли. Поэтому он сосредоточился на дороге, на машинах, на светофорах. На том, что будет дальше. ** Дом Элисон находился в двадцати минутах езды от участка — аккуратный коттедж с палисадником и качелями на крыльце. Белые стены, синие ставни, горшки с геранью на окнах — все было слишком правильным, слишком уютным, слишком нормальным. Натаниэль ненавидел этот дом. Не потому, что он был плохим — он был слишком хорошим. Слишком светлым. Слишком напоминающим о том, чего у него никогда не было и не будет. Он припарковался, вышел из машины, постучал в дверь. Элисон открыла почти сразу. Она была в домашнем халате — мягком, розовом, с вышитыми цветами, — с чашкой кофе в руках и с легким удивлением на лице. Ее светлые волосы были собраны в небрежный пучок, на ногах — пушистые тапочки. — Натаниэль? — Она удивилась. — Ты рано. Я думала, ты заедешь только к обеду. — Планы изменились, — ответил он, проходя в дом. — Кейси готова? — Она завтракает. Проходи. Кухня у Элисон была светлой, уютной — с желтыми шторами и горшочками с цветами на подоконнике. Пахло свежезаваренным кофе, тостами и еще чем-то сладким — может быть, корицей. Кейси сидела за столом, ела овсяную кашу с ягодами и рисовала в своем блокноте — очередного кота, фиолетового, с крыльями и почему-то в шляпе. — Папа! — закричала она, увидев Натаниэля. Ее лицо осветилось улыбкой — той самой, искренней, которую она показывала только ему. — Ты приехал! — Приехал, — ответил он, садясь рядом. Он поцеловал ее в макушку — волосы пахли детским шампунем и чем-то фруктовым. — Доедай. Мы уезжаем через десять минут. Элисон поставила перед ним чашку кофе — черного, без сахара, как он любил, с тонким ободком пены на поверхности. Натаниэль сделал глоток, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло, прочищает мысли, возвращает его в реальность. — Ты выглядишь уставшим, — заметила Элисон, садясь напротив. Она смотрела на него с беспокойством — тем особенным беспокойством, которое она позволяла себе только с ним. — Не спал? — Спал, — соврал Натаниэль. — Плохо. — Из-за того пациента? — Она понизила голос, чтобы Кейси не слышала. Ее глаза сузились — она что-то заподозрила. — Рико? Он вчера оставался у тебя? — Да. — Натаниэль, это… это не профессионально. — Я знаю. — Ты можешь лишиться лицензии. Коллеги узнают — и тебя выгонят из ассоциации. Пациенты откажутся от тебя. Репутация… — Я знаю, — повторил Натаниэль, не повышая голоса. — И тебе все равно? Натаниэль поднял на нее взгляд. В его глазах не было ничего — ни страха, ни сомнений, ни раскаяния. Только холодная, спокойная уверенность. — Мне не все равно, — сказал он. — Но он стоит риска. Он стоит больше, чем лицензия. Больше, чем репутация. Больше, чем все, что у меня есть. Элисон покачала головой, но ничего не сказала. Она знала Натаниэля достаточно хорошо, чтобы понимать: спорить с ним бесполезно. Когда он принял решение, ничто не могло его изменить — ни уговоры, ни угрозы, ни логика. Кейси доела кашу, отодвинула тарелку, вытерла рот тыльной стороной ладони и уставилась на Натаниэля своим цепким, взрослым взглядом. В ее медово-карих глазах — было что-то, что заставляло взрослых нервничать. — Папа, — сказала она. — Вы с Рико встречаетесь? Натаниэль замер с чашкой у губ. Элисон поперхнулась кофе, закашлялась, замахала рукой. — Кейси! — воскликнула она, когда откашлялась. — Что за вопросы? Это не твое дело. Нельзя спрашивать взрослых о таких вещах! — Нормальные вопросы, — ответила девочка, не сводя глаз с отца. — Я видела, как он спит в твоей кровати, когда пришла за забытым рюкзаком. Он носит твою одежду. Он ест с нами за одним столом. Это не просто пациент. Натаниэль поставил чашку. Посмотрел на дочь. В ее глазах не было осуждения — только любопытство, только желание понять мир, в котором она жила. Кейси была умнее своих лет — слишком умнее. Она видела то, что другие не замечали, и делала выводы, которые другие боялись делать. — Да, — сказал он. — Мы встречаемся. — Натаниэль! — снова воскликнула Элисон, но в ее голосе уже не было возмущения — только усталость. — Он больше не мой пациент, — добавил Натаниэль, не глядя на нее. Он смотрел только на Кейси, потому что ее реакция была важнее. — Сегодня утром я принял решение. Я перестаю быть его психиатром. Остаюсь только… другом. Или кем-то большим. — А он знает? — спросила Кейси. — Еще нет. Я скажу ему сегодня. — Хорошо, — кивнула Кейси. — Потому что если вы встречаетесь, он может жить с нами. У нас есть свободная комната. Та, что напротив моей. Там большая кровать. Я могу помочь ему обустроиться. Элисон закрыла лицо руками. Натаниэль усмехнулся — впервые за этот день. Усмешка была короткой, почти незаметной, но она смягчила его лицо, сделала его почти человеческим. — Я подумаю об этом, — сказал он. Он допил кофе, встал, взял Кейси за руку. Ее ладошка была маленькой и теплой, пальцы обхватили его руку с доверием, которого он, возможно, не заслуживал. — Нам пора. — Уже? — спросила Элисон. — Может, останетесь до обеда ? Я приготовила суп. Ты же не ел нормально уже несколько дней, я вижу по твоему лицу. — Не сегодня. Спасибо, что присмотрела за ней. Они вышли на улицу. Кейси села на заднее сиденье, пристегнулась и уставилась в окно, наблюдая, как дом Элисон удаляется. — Папа, — сказала она, когда Натаниэль завел двигатель. — У нас новая классная руководительница. Вместо мисс Клэнн. Натаниэль посмотрел на нее в зеркало заднего вида. В ее глазах не было подозрения — только обычная детская болтовня. — И какая она? — Добрая. Она улыбается. Не кричит. Сказала, что мы можем рисовать на уроках, если нам скучно. И что она будет защищать нас, если кто-то обижает. И еще она принесла конфеты и раздала всем. — Это хорошо, — сказал Натаниэль. — Да, — кивнула Кейси. — Гораздо лучше, чем та, старая. Куда она делась, кстати? Мисс Клэнн? Ее никто не видел уже несколько дней. Учителя говорят, что она заболела, но я не верю. Она не болела никогда. Даже когда грипп был, она приходила. Натаниэль посмотрел на дорогу. На серый асфальт, на разметку, на встречные машины. На свои руки на руле — спокойные, уверенные, без единой царапины. — Наверное, уволилась, — сказал он. — Или уехала. Неважно. — Наверное, — согласилась Кейси и уткнулась в свой блокнот. Натаниэль вел машину и думал о том, как легко дети принимают исчезновение взрослых. Как они не задают лишних вопросов. Как верят в "уволилась" и "уехала". Как не догадываются, что за этими словами может стоять ванная, топор и мясо в морозильнике. И как хорошо, что они не догадываются. Он надеялся, что Кейси никогда не узнает правду. Ни о мисс Клэнн. Ни о его истинной природе. Ни о том, кем он был на самом деле. Но если узнает — он надеялся, что она примет его. Так же, как Рико. Так же, как Элисон — хотя она не знала всей правды. Так же, как никто другой не принимал. ** Дома Натаниэль закрылся в кабинете. Кейси осталась в гостиной — смотреть мультики и рисовать. Он сказал ей, что ему нужно поработать, и она не стала спорить. Она вообще редко спорила, когда он говорил "работа". Она знала, что работа — это то, что приносит деньги, а деньги — это еда, одежда и ее уроки рисования. Он сел за стол, открыл ноутбук, достал телефон. Нашел номер, который хранил в памяти, но никогда не использовал. Номер, который достался ему от одного из пациентов — бывшего адвоката, который задолжал нужным людям и поплатился за это. Адвоката уже не было в живых, но его записная книжка осталась. Эндрю Миньярд. Они познакомились много лет назад, в университете. Эндрю был на курсе старше, учился на юриста, подрабатывал в дешевой адвокатской конторе, защищал мелких преступников и растовался с неверными парням. Они не были друзьями — Натаниэль вообще не умел дружить, — но у них были общие интересы. Эндрю любил деньги. Натаниэль любил людей, которые делали то, что он просил, если заплатить достаточно. Их отношения были простыми и удобными: Натаниэль платил, Эндрю делал. Он нажал «вызов». Гудки были длинными, тяжелыми. На четвертом гудке ответили. — Веснински? — Голос Эндрю был хриплым, сонным, с нотками удивления. На заднем плане слышалась мужская речь — телевизор или радио. — Ты звонишь мне в… — послышался шорох, вздох, — … в час дня? Что случилось? Ты никогда не звонишь. Только пишешь. И то раз в год. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал, — сказал Натаниэль без предисловий. — Ты работаешь с уголовными делами? — Иногда. Зависит от клиента и гонорара. — Гонорар не проблема. — Тогда слушаю. Натаниэль сделал паузу. Посмотрел в окно — на деревья, на небо, на облака, которые медленно плыли по голубизне, на птицу, севшую на ветку клена. Подумал о Рико, сидящем в полицейском участке, дающем показания против человека, который сломал его жизнь. О том, как дрожали его пальцы, когда он выходил из машины. О том, как он не оглянулся — будто боялся, что если посмотрит на Натаниэля, то не сможет уйти. — Есть один человек, — сказал он. — Его зовут Тецудзи Морияма. Он сидит в тюрьме по обвинению в убийствах и растлении несовершеннолетних. Я хочу, чтобы ты вытащил его оттуда. Тишина. Натаниэль слышал, как Эндрю дышит в трубку — ровно, глубоко, обдумывая. Слышал, как скрипит его кресло — он, наверное, сел прямо, отбросив сонную расслабленность. — Ты хочешь, чтобы я защищал педофила-убийцу? — переспросил Эндрю. В его голосе не было осуждения — только профессиональное любопытство. — Я хочу, чтобы ты вытащил его из тюрьмы, — повторил Натаниэль. — Не защищал. Не оправдывал. Просто нашел лазейки, нарушения, ошибки следствия. Сделал так, чтобы его выпустили. — Зачем тебе это? — Это не твое дело. — Если я берусь за дело, это мое дело. Клиент имеет право знать мотивы заказчика. Я не хочу вляпаться во что-то, о чем потом пожалею. Натаниэль сжал телефон так сильно, что пластик затрещал, а под пальцами образовались белые пятна. — Он причинил боль человеку, которого я уважаю, — сказал он. Голос был спокойным, но в нем слышалась сталь. — Я хочу, чтобы он вышел. Чтобы я мог сделать с ним то же самое. Эндрю молчал. Потом засмеялся — коротко, без веселья, скорее хмыкнул. — Ты псих, Веснински. Ты это знаешь? — Знаю. — И ты готов заплатить? — Назови цену. Эндрю назвал. Сумма была огромной — годовой доход небольшой фирмы, годовая зарплата десяти врачей, сумма, которую Натаниэль копил несколько лет, точнее у него была сумма в двое привышая ту которую запрашивал Миньярд. Натаниэль кивнул, хотя Эндрю не мог этого видеть. — Я переведу аванс сегодня, — сказал он. — Остальное — когда он выйдет. — Договорились, — ответил Эндрю. — Но учти: если его выпустят, он будет свободен. Ты не сможешь просто так к нему подойти. У него будут адвокаты, полицейские, может быть, охрана. Ты не сможешь его тронуть. — Я справлюсь, — сказал Натаниэль. — Справляйся со своей частью. Остальное — мое. Он повесил трубку, не прощаясь. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Теперь оставалось только ждать. Он думал о Тецудзи. Представлял его лицо — он видел его на фото в старых газетах, когда читал дело Рико. Грубое, с тяжелой челюстью и маленькими, заплывшими глазами. Руки — большие, с тонкие пальцами, которыми он трогал Рико. Рот — влажный, с тонкими губами, которыми он целовал его туда, куда не должен был целовать никто. Голос — сиплый, масляный, которым он шептал: "Ты мой, ты всегда будешь моим". Натаниэль хотел убить его. Хотел так сильно, что у него тряслись руки, а в груди разрасталась горячая, пульсирующая боль. Но не сразу. Сначала он заставит его страдать. Заставит его понять, что такое быть беспомощным. Что такое чувствовать чужую руку на своем теле и не иметь возможности оттолкнуть. Что такое молить о пощаде и не получать ее. Он сделает с ним то же, что Тецудзи сделал с Рико. Только дольше. Только больнее. Только изощреннее. Он представил подвал — не тот, в котором держали Рико, а свой. Чистый, белый, с инструментами на стенах. Тецудзи на стуле, привязанный, с кляпом во рту. Его глаза, расширенные от ужаса. Его тело, дрожащее от страха. И Натаниэль, стоящий перед ним, с хирургической точностью выбирающий, с чего начать. А потом, когда Тецудзи будет умолять о смерти, когда его голос сорвется от крика, когда из его глаз потекут слезы, которых он не заслуживает, Натаниэль убьет его. И съест. Сделает частью себя — как мисс Клэнн. Как тех, кого он убивал раньше. Потому что Тецудзи заслуживал стать частью его — не как почетный гость, а как переваренный белок, как аминокислоты, которые питают его тело. Как дерьмо, которое он смоет в унитаз. Он улыбнулся в тишине кабинета. Улыбка была голодной. Хищной. Улыбкой человека, который знает, что его жертва никуда не денется — потому что он сам притянет ее к себе. — Скоро, Тецудзи, — прошептал он. — Скоро ты узнаешь, что такое настоящий ад. Он открыл глаза. На столе лежал телефон. Он взял его, посмотрел на экран — сообщений от Рико не было. Значит, показания еще не закончились. Или закончились плохо. Он уже собирался позвонить Морияма, спросить, как дела, когда телефон зазвонил сам. Незнакомый номер. — Мистер Веснински? — Голос был женским, резким, встревоженным. Тея. Он узнал его по тому, как она выговаривала «р» — с легким акцентом, который Рико как-то упоминал. — Да. — Это Тея Мулдани. Подруга Рико. Мы не знакомы, но… — Я знаю, кто вы, — перебил Натаниэль. — Что случилось? — Рико… с ним что-то не так. Он давал показания, и в середине допроса ему стало плохо. Очень плохо. Он побледнел, начал задыхаться, потом просто… выключился — врач сказал что это реакция на травму. Он не может говорить. Не может двигаться. Мы не можем его вывести из этого состояния. Натаниэль встал. Сердце забилось быстрее — не от страха, от ярости. Ярости на Тецудзи, который даже из тюрьмы умудрялся ломать Рико. Ярости на полицейских, которые заставили его вспоминать. Ярости на себя, что он не остался с ним. — Я еду, — сказал он. — Вы в участке? — Да. Но его уже перевели в медицинскую комнату. Он лежит на кушетке, смотрит в потолок. Мы не знаем, что делать. — Ничего не делайте. Я разберусь. — Мистер Веснински… — Я сказал — я разберусь. Он повесил трубку, вышел из кабинета. Кейси сидела на диване, смотрела мультики — пингвины в шарфах что-то обсуждали на экране. Она подняла голову, когда он вошел. — Кейси, — сказал он, надевая куртку. — Мне нужно уехать. Я оставляю тебя одну. Никому не открывай дверь. Если кто-то позвонит — не отвечай. Я вернусь, как только смогу. — Что случилось? — спросила девочка, не отрывая глаз от экрана. Но в ее голосе не было обычной детской беззаботности — было беспокойс тво. — Рико нужна помощь. — Он болен? — Да. Очень. — Тогда поезжай. Я справлюсь. — Она повернулась к нему, посмотрела серьезно, по-взрослому. — Только привези его обратно. Хорошо? — Постараюсь. Натаниэль подошел к ней, поцеловал в макушку. Потом вышел из дома, сел в машину и поехал в участок. Всю дорогу он сжимал руль, смотрел на дорогу, и в голове его билась одна мысль: "Только держись. Я еду. Я заберу тебя".