Голод

Рико проснулся от того, что кто-то целовал его шею. Сон уходил медленно, нехотя, оставляя после себя тепло и странное чувство безопасности — то самое, которое он никогда не испытывал ни в одной постели, кроме этой. Обычно его пробуждения были резкими — рывок, распахнутые глаза, проверка: где я, один ли я, не случилось ли чего плохого, пока я спал. Но здесь, в этой кровати, в этом доме, с этим мужчиной — тело расслаблялось само, без команды, без усилий. В комнате было светло — солнце уже поднялось высоко, пробиваясь сквозь щели в шторах золотыми полосами, которые ложились на белые простыни, на смятое одеяло, на браслет, блестевший на его запястье. Рико лежал на боку, свернувшись калачиком — поза защиты, которую он не мог оставить даже во сне, — и чувствовал за спиной тепло чужого тела, руку на своей талии, губы на своей шее. Натаниэль. Он не открывал глаза — не хотел разрушать это мгновение. Позволял себе просто лежать, чувствовать, дышать. Губы Натаниэля скользили по его коже — медленно, лениво, без спешки, как будто у них была вечность. Иногда — легкое прикосновение зубов, царапающее, оставляющее едва заметный след. Рико знал, что там, на шее, уже есть красные отметины — он чувствовал легкое жжение, когда Натаниэль проводил губами по одному и тому же месту. И почему-то это не пугало. Не вызывало желания спрятаться, закрыться, убежать. Наоборот — было приятно. Было… своим. Меткой, которая говорила: «Я здесь. Я не один. У меня есть кто-то, кто может меня трогать, и мне не больно». — Натаниэль? — пробормотал он, все еще не открывая глаз. Голос был сонным, хриплым, с нотками удивления — он все еще не привык к тому, что его будят поцелуями, а не криками. — Что ты делаешь? — Любуюсь, — ответил тот, не отрывая губ от его кожи. Голос вибрировал, переходя в теплое дыхание. — И целую. Ты не против? Рико не ответил. Он просто лежал, позволяя этому происходить. Позволял себе быть уязвимым. Позволял себе доверять. Это было странное чувство — доверие, — он почти забыл, как оно ощущается. Как отпустить контроль, не ждать удара, не готовиться к боли. Просто быть. — Сколько времени? — спросил он через минуту. В голове уже просыпались мысли — о делах, о необходимости встать, о том, что мир за окном не ждет. — Десять, — ответил Натаниэль. — Десять утра? — Да. — Мы проспали. — Мы отдыхали, — поправил Натаниэль. — Это разные вещи. Ты не спал нормально несколько дней. Твое тело взяло свое. Не нужно оправдываться за то, что твой организм решил восстановиться. Рико тихо усмехнулся. Он все еще не открывал глаза, но чувствовал, как уголки губ сами собой приподнимаются. Это было странно — просыпаться без страха. Без того липкого, тошнотворного чувства, которое обычно сопровождало его первые минуты бодрствования. Без необходимости вспоминать, где он и не случилось ли чего плохого, пока он спал. Обычно первая мысль была о Тецудзи — он там, в тюрьме, он не может причинить боль, но его тень все равно накрывает каждое утро. Сегодня первой мыслью был Натаниэль. — Нам нужно вставать, — сказал он, но не пошевелился. Тело не слушалось — не потому, что не могло, а потому, что не хотело. Оно хотело остаться здесь, в тепле, в безопасности. — Нужно, — согласился Натаниэль. — Но не сейчас. Они пролежали еще десять минут. Рико считал про себя удары сердца — сначала свои, потом Натаниэля. Свои были быстрыми, нервными — даже в покое они не могли успокоиться. Натаниэля — ровными, сильными, как метроном. Рико чувствовал каждое прикосновение — губы на шее, пальцы, перебирающие край его футболки, дыхание в волосах. Это было почти слишком — столько сенсорной информации, столько близости, столько… нежности. Он не был к этому привычен. Но он учился. — Ты пахнешь… хорошо, — сказал Натаниэль. Голос был приглушенным, потому что он говорил прямо в кожу Рико. — Я пахну тобой, — ответил Рико. — Твоей футболкой. Твоим домом. Твоим мылом. Я уже не знаю, где заканчивается твой запах и начинается мой. — Это одно и то же. Рико ничего не сказал, но внутри у него что-то сжалось — не от страха, от чего-то другого. Того, чему он пока не решался дать имя. Это чувство было большим, чем он мог вместить, и оно росло с каждым днем, с каждым часом, проведенным рядом с Натаниэлем. Они спустились на первый этаж в пол-одиннадцатого. Натаниэль готовил завтрак — кашу, яичницу и тонкие ломтики поджаренного мяса. Рико смотрел на него со стороны, сидя за столом, подперев голову рукой, и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще несколько месяцев назад он не мог находиться в одной комнате с мужчиной без тошноты. Не мог смотреть, как мужские руки режут мясо, не чувствуя, как внутри поднимается паника. А теперь… теперь он спал в его кровати, ел его еду, позволял целовать себя. И не просто позволял — ждал этого. Хотел этого. Мясо было вкусным. Опять тем самым — сладковатым, нежным, с хрустящей корочкой, которая хрустела на зубах. Рико съел три ломтика и не почувствовал отвращения. Только легкое, смутное любопытство — что это за сорт такой редкий, что его приходится заказывать специально? Но он не спросил. Некоторые вопросы лучше не задавать — это он усвоил давно, еще в доме Тецудзи. Иногда знание — это не сила. Иногда знание — это яд, который убивает медленно, но верно. — Спасибо, — сказал он, когда завтрак закончился. — За завтрак. За ночь. За… за то, что ты есть. За то, что не сбежал, когда я ударил тебя. За то, что остался. — Не за что, — ответил Натаниэль. — Я рад, что ты здесь. Я рад, что ты со мной. Я рад, что ты ешь то же, что и я. Он убирал со стола — собирал тарелки, относил к раковине, вытирал столешницу, — когда телефон Рико зазвонил. ** Звук был резким, пронзительным, нарушающим идиллию утра. Он разорвал тишину, как нож — шелк, как удар по стеклу. Рико вздрогнул — не от испуга, а от того, что звонок разорвал ту хрупкую, теплую тишину, которая установилась между ними за завтраком. Тишину, в которой можно было забыть, что за окнами этого дома существует мир — жестокий, требующий, полный опасностей и людей, которые хотят причинить боль. Он посмотрел на экран. Тея. Ее имя высветилось на дисплее — и сердце Рико пропустило удар. Тея не звонила просто так. Тея звонила, когда случалось что-то важное. Обычно — плохое. Он взял трубку, отошел к окну. Натаниэль замер у плиты — Рико видел это краем глаза, чувствовал его напряжение даже со спины. Напряжение, которое было почти осязаемым — как статическое электричество перед грозой. — Тея? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось? — Рико, — голос Теи был напряженным, быстрым, как всегда, когда она говорила о работе. Но сегодня в нем было что-то еще — что-то, что Рико не мог определить. Тревога? Страх? — У меня для тебя новости. Плохие. Он слушал. Она говорила о деле Тецудзи — о том, что его адвокаты подали апелляцию, нашли нарушения в старых уликах, требуют пересмотра дела. О том, что судья склоняется к тому, чтобы пересмотреть приговор. О том, что его могут выпустить — если не сегодня, то в ближайшие недели. О том, что Рико нужен в участке — дать показания, подтвердить факты, возможно, спасти ситуацию. Его голос — голос жертвы — мог стать решающим. — Когда? — спросил он. Голос не дрожал — он научился контролировать его много лет назад, когда плач только разжигал Тецудзи. — Сегодня. Через два часа. Я пришлю адрес. Рико… ты как? Справишься? Я знаю, что это тяжело. Я знаю, что ты не хочешь туда возвращаться. Но если ты не придешь, если не подтвердишь показания… — Справлюсь, — ответил он, хотя внутри все сжималось в тугой, холодный ком. Ком, который рос с каждым ее словом, заполнял грудь, поднимался к горлу. — Я приеду. Он повесил трубку и повернулся к Натаниэлю. Тот стоял у плиты, сжимая тарелку так, что пальцы побелели, и смотрел на него своим спокойным, непроницаемым взглядом. Но Рико уже научился видеть за этим спокойствием — напряжение в челюсти, едва заметное сужение зрачков, легкое подрагивание пальцев. — Что случилось? — спросил он. — Дело Тецудзи опять возбудили, — сказал Рико. Он удивился тому, как ровно звучит его голос — будто он говорит не о своей жизни, не о человеке, который пятнадцать лет насиловал его, а о какой-то чужой, далекой истории. — Его могут выпустить. Меня вызывают в участок — дать показания. — Выпустить? — переспросил Натаниэль. В его голосе не было удивления — только холодная, тяжелая сталь. Сталь, из которой делают лезвия. — Адвокаты нашли нарушения. Говорят, улики сфабрикованы. Говорят, он невиновен. Что кто-то подставил его. Что все эти годы он сидел в тюрьме ни за что. — Невиновен? — Натаниэль поставил тарелку на стол. Медленно, осторожно — как будто боялся разбить. — Он насиловал тебя пятнадцать лет. Он убивал женщин. Он закапывал их в лесу. Я читал дело, Рико. Я видел фотографии. Он не невиновен. — Я знаю, — сказал Рико. — Но суд может решить иначе. Деньги решают. Связи решают. Хорошие адвокаты решают. А правда… правда не всегда побеждает. Он смотрел на Натаниэля и видел, как тот меняется. Не внешне — внешне он оставался спокойным, собранным, контролирующим себя. Но что-то в его глазах… что-то темное, глубокое, проснулось и зашевелилось. Рико видел это впервые — или не хотел видеть раньше. Это было похоже на зверя, который спал в клетке, а теперь открыл глаза и потянулся. — Ты отвезешь меня в участок? — спросил он. — Да, — ответил Натаниэль. — Мне все равно нужно съездить по делам. — По каким? — Забрать Кейси у Элисон. И… кое-что еще. Рико не стал спрашивать, что именно. Он не был уверен, что хочет знать ответ. Иногда незнание было защитой — тонкой, хрупкой, но единственной, которая у него оставалась. ** Машина Натаниэля пахла кожей и кофе. Рико сидел на пассажирском сиденье, смотрел в окно и пытался не думать о том, что его ждет. Пытался не представлять комнату для допросов — маленькую, без окон, с зеркалом во всю стену, за которым наблюдают невидимые глаза. Пытался не слышать вопросы — те же самые, которые он слышал много лет назад, когда Тецудзи только арестовали. Тогда он был подростком — испуганным, сломленным, едва способным связать два слова. Сейчас он был взрослым. Сейчас он справится. Должен справиться. Он смотрел на деревья за окном — они мелькали, сливаясь в зеленую полосу. На дома — серые, кирпичные, безликие. На людей — они шли по своим делам, не подозревая, что внутри одной из машин едет человек, который через час будет рассказывать незнакомцам о самом страшном, что с ним случилось. — Ты справишься, — сказал Натаниэль, будто прочитав его мысли. Рико повернулся к нему. Натаниэль вел машину, глядя на дорогу — профиль острый, спокойный, почти невозмутимый. Но Рико заметил, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы на руле, как его челюсть чуть заметно подрагивает. — Откуда ты знаешь? — спросил Рико. — Потому что ты сильный, — ответил Натаниэль. — Ты выжил. Ты расскажешь им правду, и его не выпустят. — А если выпустят? — Рико не знал, зачем задает этот вопрос. Может быть, чтобы услышать, что Натаниэль скажет. Может быть, чтобы подготовить себя к худшему. — Не выпустят. Рико хотел верить. Но в глубине души он знал: правда не всегда побеждает. Иногда побеждают деньги, связи, хорошие адвокаты. Иногда побеждают те, кто заслуживает ада. Его собственная мать была невиновна — но это не спасло ее от смерти. Тецудзи был виновен — но это не помешало ему прожить долгую жизнь на свободе, прежде чем его наконец посадили. Система не была справедливой. Она никогда не была справедливой. Они остановились у полицейского участка. Здание было серым, унылым, с выцветшим флагом над входом и треснутыми ступенями. Рико смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тошнота — та самая, которая всегда приходила, когда он приближался к этому месту. Месту, где его допрашивали в пятнадцать лет. Месту, где ему не поверили — сначала. Где сказали: "Ты уверен? Он же твой дядя. Он тебя растил. Может быть, ты все придумал?". — Я вернусь за тобой через час, — сказал Натаниэль. — Максимум — два. — А если меня арестуют? — спросил Рико с горькой усмешкой. Он пытался шутить, но шутка вышла плоской, как всегда, когда за ней стоял настоящий страх. — За что? — За соучастие. Я знал о его убийствах. Я молчал. Я не пошел в полицию, когда нашел голову миссис Паркенсон в морозильнике. Я просто закрыл дверцу и пошел спать. Я был соучастником. — Ты был ребенком, — твердо сказал Натаниэль. Он взял Рико за руку — сжал, заставляя посмотреть на себя. — Ты был жертвой. Ты не виноват. Повтори это. — Я не виноват, — эхом повторил Рико. Голос был безжизненным, механическим. — Еще раз. — Я не виноват. — В этот раз прозвучало чуть увереннее. — Верю. Рико кивнул. Выдохнул — долго, шумно. Вышел из машины. Не оглядываясь, пошел к входу — медленно, как приговоренный к казни. Он не оглядывался, потому что знал: если посмотрит на Натаниэля, то не сможет уйти. Развернется, сядет обратно в машину, уедет, запрется в доме и больше никогда не выйдет. Но он должен был это сделать. Не для себя — для того, чтобы Тецудзи остался за решеткой. Для того, чтобы другие дети не пострадали так, как пострадал он. Для того, чтобы его собственная боль хоть кому-то помогла. Дверь участка была тяжелой — металлической, обитой черной кожей. Рико толкнул ее, вошел внутрь, и мир за его спиной исчез. ** Его встретила Тея — высокая, в строгом костюме, с папкой в руках. Она обняла его — быстро, крепко, как умела только она, — и отстранилась. От нее пахло духами — чем-то цветочным, сладким. Такой знакомый запах из прошлого. — Ты как? — спросила она, глядя ему в глаза. Ее взгляд был профессиональным — оценивающим, — но Рико видел в нем и беспокойство. Настоящее, человеческое беспокойство. — Нормально, — соврал Рико. Он не мог сказать ей правду — что внутри у него все дрожит, что он хочет развернуться и убежать, что каждое слово, которое он скажет, будет выдирать из него куски души. — Ты бледный. — Я всегда бледный. Тея не стала спорить. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: если Рико говорит "нормально", значит, он не хочет говорить вообще. Она провела его по коридору — длинному, с казенными стенами и люминесцентными лампами под потолком, которые гудели и мерцали. В воздухе пахло дезинфекцией и старыми бумагами. В комнату для допросов. Маленькую, без окон, с зеркалом во всю стену (Рико знал, что за ним кто-то наблюдает — может быть, следователи, может быть, психологи, может быть, адвокаты). Стол, два стула, диктофон на столе. Все как в старых фильмах — только в фильмах это выглядело драматично, а здесь было просто мерзко и душно. — С тобой будет говорить следователь Мартинес, — сказала Тея. — Он… жесткий. Но справедливый. Ты не бойся. — Я не боюсь, — сказал Рико. Это была правда. Он не боялся следователей. Он боялся воспоминаний, которые они заставят его пережить. — Я знаю, что ты уже проходил это. Поэтому и боюсь. Не за тебя — за то, что это с тобой сделает. Она вышла. Рико остался один. Сидел на жестком стуле, смотрел на пустой стол, на диктофон, на свои руки. Браслет блестел на запястье — серебряное сердце, мамино наследство. Он провел пальцем по кулону, как делал всегда, когда нервничал. Маленький ритуал, который помогал ему не развалиться на части. Он думал о матери — о том, что она сказала бы, если бы увидела его сейчас. Наверное, обняла бы. Наверное, сказала: "Ты сильный, мой мальчик. Ты справишься". Через пять минут вошел следователь Мартинес. Мужчина лет пятидесяти, с сединой в висках и тяжелым взглядом. Он сел напротив, включил диктофон, представился. Начал задавать вопросы. Сначала простые — имя, возраст, адрес. Место работы. Семейное положение. Рико отвечал автоматически, как робот, включенный в сеть. Потом сложнее — об отношениях с Тецудзи. Как долго он жил с ним? Когда началось насилие? Помнит ли он первый раз? Рико помнил. Он помнил каждый раз. Каждый звук, каждый запах, каждое прикосновение. Его память была фотографической — проклятие, которое он носил в себе. Потом — самые страшные вопросы. — Расскажите, что с вами делали, — сказал Мартинес. — Подробно. Рико рассказывал. Сначала тихо, потом громче. Он говорил о том, как Тецудзи заходил в его комнату каждую ночь, ровно в девять. О том, как он кричал, а потом перестал кричать — когда понял, что крики только разжигают дядю. О том, как научился отключаться — уходить внутрь себя, в пустоту, в серую тишину, где не было ни боли, ни страха, ни его рук. О том, как Тецудзи заставлял его быть благодарным — благодарить за еду, за кров, за то, что он не убил его, как убивал других. О том, как он ел то, что ему давали, и не спрашивал, что это. О том, как он находил волосы в своей еде — длинные, женские — и не говорил ни слова. Мартинес слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым — профессиональным, как маска. Рико ненавидел это лицо. Ненавидел то, что он должен был обнажать свою душу перед незнакомцем, который записывал его боль на диктофон, чтобы потом использовать как улику. Ненавидел зеркало на стене, за которым, наверное, сидели другие люди и делали заметки о его психическом состоянии. — Можете ли вы подтвердить, что Тецудзи Морияма убивал женщин? — спросил Мартинес. — Я видел одну, — сказал Рико. — В морозильнике. В подвале. Миссис Паркенсон. Ее голову. — Вы видели именно голову? — Да. Она была в целлофановом пакете. Я открыл морозильник, чтобы взять мороженое, и увидел ее. — И вы не сообщили об этом в полицию? — Мне было двенадцать, — сказал Рико. — Я боялся. Я думал, что если скажу, он убьет меня. Или заставит смотреть, как он убивает кого-то еще. Я был ребенком. Я не знал, что делать. — Понимаю, — сказал Мартинес, и в его голосе впервые появилось что-то человеческое. — Продолжайте. Рико продолжал. Он говорил о том, как Тецудз убил Тревиса — сына своего подельника-полицейского. О том, как он ударил его битой по голове — один раз, сильно, так, что череп треснул. О том, как он закопал его в лесу, в яме, которую вырыл заранее. О том, как Рико сидел на заднем сиденье машины и смотрел, как мелькают деревья, и не мог ничего сделать. О том, как он держал язык за зубами следующие пять лет, пока Тецудзи не арестовали за другое убийство. В какой-то момент — он не заметил когда — голос начал срываться. Слова стали путаться, мысли — разбегаться, как испуганные птицы. Он смотрел на стол, но видел не коричневую лакированную поверхность, а лицо Тецудзи — его масляную улыбку, его маленькие заплывшие жиром глаза, его толстые пальцы, которые гладили его по голове и говорили: «Ты мой хороший, ты мой послушный». Смотрел на диктофон, но слышал не свое эхо, а его голос: "Ты мой. Ты всегда будешь моим. Никто тебя не заберёт". Мир начал сужаться. Комната стала меньше, воздух — плотнее, свет — тусклее. Рико чувствовал, как его тело немеет — сначала пальцы рук, потом ладони, потом руки, плечи, шея. Он знал это состояние. Он вызывал его сотни раз, когда был ребенком, когда боль становилась невыносимой. Это был его секретный трюк — способ исчезнуть, не умирая. Он хотел остановиться. Хотел встать, выбежать, разбить зеркало, за которым кто-то наблюдал. Хотел закричать: «Хватит! Я больше не могу!». Но он не мог пошевелиться. Тело стало чужим — тяжелым, неподъемным, как у статуи. Мартинес что-то говорил, но Рико не слышал слов — только звуки, неразборчивые, далекие, как из-под воды. Он смотрел перед собой, но глаза не фокусировались — картинка расплывалась, превращалась в серое пятно. Он дышал, но не чувствовал воздуха — легкие работали на автомате, как насосы, качающие воду из пустого колодца. "Отключись, — сказал он себе. — Просто отключись. Как тогда. Уйди внутрь. Спрячься. Там, где он не может тебя достать". И он отключился. Но не так, как думали Тея и полицейские. Не в кататонический ступор — в тот самый серый, безболезненный транс, который он освоил в двенадцать лет, чтобы выживать в доме дяди. Он был здесь — в комнате, на стуле, с открытыми глазами. Но он был и там — в своей голове, в своем убежище, в тихой, пустой комнате с белыми стенами и мягким полом, где никто не мог до него добраться. Он мог оставаться там часами, пока опасность не проходила. Или пока кто-то, кому он доверял, не приходил за ним. Он слышал, как Мартинес позвал Тею. Как они говорили о нем — о ступоре, о травме, о враче. Как кто-то щупал его пульс, заглядывал в глаза, светил фонариком — яркий белый свет пробился сквозь серую пелену, но Рико не моргнул. Кто-то вскрикнул — кажется, Тея. Кто-то сказал: "Вызывайте скорую". Кто-то возразил: "Не нужно, у него есть психиатр, он уже едет". Он не реагировал. Не потому, что не мог — потому что не хотел. Потому что если бы он вернулся в реальность, ему пришлось бы продолжать. А он не мог. Не сейчас. Не после того, как снова пережил все это. "Подожди, — сказал он себе из своего серого убежища. — Просто подожди. Натаниэль приедет. Он тебя вытащит. Он всегда приезжает". И он ждал. ** Рико не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, целая вечность. В его серой комнате не было часов — только белые стены, мягкий пол и тишина. Он сидел, скрестив ноги, смотрел на пустоту и ждал. Ждал знакомого голоса. Ждал теплых рук. Ждал спасения. Он думал о Натаниэле — о том, как тот выглядит, когда готовит завтрак: сосредоточенный, спокойный, красивый. О том, как он улыбается — редко, но всегда вовремя. О том, как он говорит «я рядом» — и это правда. О том, как он целует его в лоб — нежно, как будто Рико был чем-то хрупким и ценным. И он услышал его. Не громкий, не требовательный — тихий, спокойный, как всегда. Голос, который он узнал бы из тысячи. Голос, который говорил ему: «Ты не там. Ты не в доме дяди. Ты в полицейском участке. Я рядом. Я не уйду». Рико не сразу вернулся. Он позволил себе еще несколько секунд в безопасности — в той тишине, где не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Потом медленно, осторожно, как ныряльщик, поднимающийся на поверхность, начал возвращаться. Стены его убежища начали таять, звуки внешнего мира — пробиваться сквозь серую пелену. Он почувствовал, как Натаниэль взял его за руку. Пальцы были теплыми, уверенными, знакомыми. Он сжал их в ответ — едва заметно, но Натаниэль понял. Он всегда понимал. — Рико, — сказал он. — Ты меня слышишь? Рико моргнул. Один раз. Медленно. Веки были тяжелыми, как будто к ним привязали гири. — Я знаю, что ты напуган, — продолжал Натаниэль. — Я знаю, что ты снова переживаешь то, что он с тобой делал. Но это закончится. Я вытащу тебя отсюда. Мы поедем домой. Я приготовлю ужин. Ты поешь. Ляжешь спать. А завтра будет новый день. Рико моргнул снова. Его пальцы чуть сильнее сжали руку Натаниэля — давая знать, что он здесь, что он слышит, что он почти вернулся. — Ты не один, — сказал Натаниэль. — У тебя есть я. Есть Кейси. Есть Кевин. Есть Тея. Мы не отпустим тебя. Мы не дадим ему забрать тебя снова. Из глаз Рико выкатилась слеза. Одна. Медленно потекла по щеке, остановилась у уголка губ. Он не плакал — слеза вытекла сама, без рыданий, без всхлипов, без движения. Рико позволил себе выдохнуть. Глубоко, как после долгого пребывания под водой. Потом открыл глаза — по-настоящему, сфокусированно, впуская реальность обратно. Натаниэль сидел на краю кушетки — кто-то перенес его сюда, пока он был в трансе, — наклонившись к нему. Его лицо было спокойным, но в глазах — Рико видел — было что-то, похожее на страх. Натаниэль Веснински боялся? Рико не знал, возможно ли это. Но сейчас, глядя в его медово-карие глаза, он видел там что-то, что не мог описать. — Я здесь, — сказал Рико. Голос был хриплым, слабым — он не говорил несколько часов. — Ты в порядке? — спросил Натаниэль. — Врач сказал, что это кататонический ступор. Что ты не реагируешь. Что ты можешь остаться в таком состоянии на несколько часов или даже дней. Тея была в панике. — Я в порядке, — перебил Рико. Он посмотрел на дверь — та была закрыта. В комнате они были одни. Тея и полицейские, наверное, ждали снаружи. Врач, наверное, уже ушел. — Я сделал это специально. Натаниэль замер. Его лицо не изменилось, но Рико почувствовал, как его пальцы сжались на его руке. — Что? — Я отключился, — сказал Рико, понижая голос. — Не потому, что мне стало плохо. Потому что я не хотел продолжать. Я научился этому, когда был ребенком. Отключаться. Уходить внутрь себя. Это был… это был способ выжить. И я использовал его сегодня, чтобы все закончилось быстрее. Натаниэль смотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? восхищение? гнев? Рико не мог разобрать. Натаниэль был мастером скрывать свои эмоции — даже сейчас, когда Рико только что признался ему в симуляции. — Ты симулировал ступор? — переспросил он. Голос был ровным, но Рико чувствовал напряжение — как статическое электричество перед грозой. — Да, — сказал Рико. — Я не мог больше говорить. Не мог вспоминать. Не мог сидеть в этой комнате и смотреть на этого следователя, который записывал мои слова на диктофон, как будто я рассказываю не о своей жизни, а о какой-то чужой. Я просто… я ушел. И ждал тебя. — Ждал меня? — Знал, что ты приедешь. Что вытащишь меня. Что не оставишь здесь. Ты всегда приезжаешь. Ты всегда вытаскиваешь. Натаниэль молчал. Его лицо было непроницаемым — как маска. Но Рико видел, как дернулся его кадык — он сглотнул. Потом он медленно кивнул. — Ты умнее, чем я думал, — сказал он. — И опаснее. — Я учился у лучших, — ответил Рико. — У Тецудзи. Он научил меня лгать. И у тебя. Ты научил меня выживать. Не физически — ментально. Ты показал мне, что я могу использовать свою травму как инструмент, а не как слабость. Натаниэль ничего не сказал. Но его рука сжала пальцы Рико — крепко, почти до боли, до хруста. И Рико не отстранился. Он позволил этой боли быть — потому что это была боль от Натаниэля, а не от Тецудзи. И это было не одно и то же. — Поехали домой, — сказал Натаниэль. — Поехали, — ответил Рико. ** Они вышли из участка вместе. Тея пыталась остановить Рико, задать вопросы — как он себя чувствует, нужна ли ему помощь, хочет ли он поговорить с психологом. Но Натаниэль загородил его собой, сказал что-то тихо, резко, на ухо — и она отступила. Рико не слышал, что именно он сказал, но видел, как Тея побледнела и сделала шаг назад. В машине Рико сидел молча, смотрел в окно. Участок остался позади — серое здание, выцветший флаг, треснутые ступени. Он не оглядывался. Не хотел запоминать это место. Не хотел, чтобы оно осталось в его памяти еще одним кошмаром. — Ты злишься? — спросил он Натаниэля. — Нет, — ответил тот. — Должен. Я соврал полицейским. Я симулировал болезнь. Я потратил их время. Я заставил Тею волноваться. Это… это неправильно. — Это был самосохранение, — сказал Натаниэль. — Не ложь. Не симуляция. Ты защищал себя. Это не преступление. Ты не обязан жертвовать своим психическим здоровьем ради того, чтобы доказать, что ты не врешь. — А если они узнают? Если поймут, что я притворялся? Если кто-то из наблюдателей заметит, что мой ступор был не настоящим? — Не узнают. Ты хороший актер. Лучший, которого я видел. И даже если бы узнали — что они сделают? Обвинят тебя в том, что ты не захотел продолжать рассказывать о своем насилии? Это не преступление. Это право. Рико усмехнулся — горько, без веселья. — Я не актер, — сказал он. — Я просто… научился прятаться. Там, внутри. Это единственное, что я умею хорошо. — Ты умеешь еще много чего, — сказал Натаниэль. — Ты умеешь выживать. Ты умеешь любить. Ты умеешь доверять. Ты умеешь есть мясо, которое я готовлю, и не спрашивать, откуда оно. Ты умеешь засыпать в моей кровати и не кричать во сне. Ты умеешь быть здесь — со мной — несмотря на все, что с тобой сделали. Рико повернулся к нему. Натаниэль смотрел на дорогу — профиль острый, спокойный, но Рико заметил, как напряжены его плечи. Он думал о том, что сказал Натаниэлю. О том, что симулировал ступор. О том, что ждал его. Это было откровение — не для Натаниэля, для себя. Он впервые признался, что использует свои старые травматические навыки не только для выживания, но и для манипуляции. И это знание пугало его больше, чем любой кошмар. — Ты боишься меня? — спросил он вдруг. — Нет, — ответил Натаниэль. — А должен? Я только что признался, что могу симулировать психическое расстройство, чтобы избежать некомфортной ситуации. Я могу врать полицейским. Я могу врать тебе. — Можешь, — согласился Натаниэль. — Но не врешь. Ты сказал мне правду. Сразу, как только мы остались одни. Ты мог бы продолжать притворяться. Ты мог бы сказать, что не помнишь, что с тобой было. Но ты не сделал этого. Ты доверился мне. Рико кивнул. Ему было достаточно. Не объяснений, не оправданий — просто того, что Натаниэль не отвернулся. Не испугался. Не сказал: "Ты болен, тебе нужна помощь". Они ехали молча. Рико смотрел на деревья за окном, на дома, на людей, которые жили своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то есть такие, как он — сломанные, но живые. Такие, как Натаниэль — спокойные, но опасные. Он думал о Тецудзи — о том, что тот может выйти на свободу. О том, что сделает с ним Натаниэль, если это случится. О том, что он сам будет делать. Он не знал ответов. Но знал одно: он больше не был один. У него был дом. У него был человек, который приехал за ним в полицейский участок, который вытащил его из серой комнаты, который держал его за руку и говорил: "Я рядом". И этого было достаточно. Должно было быть достаточно. Они въехали на подъездную дорожку к дому Натаниэля. Солнце светило ярко — слишком ярко для дня, когда Рико снова пережил все свои кошмары наяву. Но внутри машины было тепло. И тихо. И спокойно. Потому что они были вместе. А большего Рико и не нужно было.