Голод

Примечание: Глава длинная и очень важная для дальнейшего сюжета. Всем приятного прочтения! Четыре дня после допроса прошли как один — размытые, теплые, полные маленьких ритуалов, которые постепенно становились привычкой. Рико не думал, что переезд может быть таким незаметным. Он ожидал, что будет трудно — прощание со старой квартирой, где он провел столько одиноких ночей, где стены помнили его крики и молчание. Но когда Натаниэль спросил на второй день: "Ты готов?", Рико просто кивнул. — Вещей немного, — сказал он. — Чемодан. Ноутбук. Браслет. Всё. — Браслет на тебе, — заметил Натаниэль. — Значит, чемодан и ноутбук. Они поехали на машине Натаниэля. Рико сидел на пассажирском сиденье, смотрел в окно и чувствовал, как город медленно сменяется спальными районами, а потом — знакомой улицей, где он жил последние пять лет. Дом был серым, безликим, как тысячи других. Рико не любил его — он просто существовал в нем. Ключи от квартиры он достал из кармана — маленький металлический квадрат, который когда-то символизировал свободу. "Мое собственное жилье. Никто не войдет без спроса". Но он никогда не чувствовал себя здесь в безопасности. Только запертым. — Я подожду в машине, — сказал Натаниэль, когда они припарковались. — Если хочешь побыть один. — Нет, — ответил Рико. — Иди со мной. Они поднялись на лифте — старом, гудящем, с царапинами на стенах. Рико смотрел на номер своей квартиры — 44, — и не чувствовал ничего. Ни грусти. Ни облегчения. Только пустоту. Дверь открылась со второго раза — замок заедал, он так и не починил его. Внутри пахло несвежим воздухом, забытыми воспоминаниями и чем-то еще — чем-то, что Рико не мог описать. Может быть, одиночеством. Он прошел в спальню, открыл шкаф. Кофты, джинсы, футболки. Всё темное, всё практичное, всё безликое. Он выбрал те, что носил чаще всего, сложил в чемодан. Ноутбук — на столе, в гостиной. Зарядка — в розетке у кровати. Несколько книг — на полке, которые он так и не прочитал до конца. — Это всё? — спросил Натаниэль, стоя в дверях спальни. — Почти, — ответил Рико. Он прошел в ванную. Зеркало было запотевшим — он не открывал окно несколько дней. Посмотрел на свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, браслет на запястье. Он снял с крючка полотенце — свое, синее, — и бросил его в чемодан. Последнее, что связывало его с этим местом. — Всё, — сказал он, выходя из ванной. Натаниэль взял чемодан, Рико — ноутбук. Они вышли из квартиры. Рико закрыл дверь, повернул ключ один раз, второй, третий. Замок щелкнул. Он сунул ключи в карман — потом отдаст консьержке, на выходе. В лифте он молчал. В машине — тоже. Натаниэль не задавал вопросов. Он просто вел машину, и Рико смотрел на удаляющийся серый дом, пока тот не скрылся за поворотом. — Ты в порядке? — спросил Натаниэль, когда они въехали на подъездную дорожку к его дому. — Не знаю, — честно ответил Рико. — Наверное, да. — Это нормально — не знать. — Знаю. Но все равно странно. Дом встретил их тишиной. Кейси была в школе — Натаниэль специально выбрал время, когда ее нет, чтобы Рико мог освоиться без лишних глаз. Он отнес чемодан в спальню, поставил ноутбук на стол в кабинете, который они договорились сделать общим. Книги Рико встали на полку рядом с книгами Натаниэля — психология, философия, несколько детективов. — Теперь ты здесь, — сказал Натаниэль, когда они закончили. — Дома. Рико посмотрел на него. Внутри что-то дрогнуло — не от страха, от чего-то другого. Теплого, большого, неудержимого. — Дома, — повторил он. ** На третий день после переезда Рико впервые отвез Кейси в школу. Натаниэль должен был уехать на работу пораньше — какой-то срочный пациент, — и попросил Рико помочь. — Ты справишься? — спросил он, завязывая галстук перед зеркалом. — Справиться с чем? Отвезти ребенка в школу? — Рико усмехнулся. — Я, конечно, травмирован, но не настолько. — Кейси может быть… сложной, — сказал Натаниэль. — Она задает много вопросов. — Я отвечу. — И она говорит то, что думает. Не обижайся. — Я не обижаюсь на детей. Натаниэль поцеловал его в лоб — коротко, — и ушел. Рико остался на кухне с чашкой кофе и чувством легкой тревоги. Не перед Кейси — перед тем, что он мог сделать что-то не так. Кейси спустилась через пятнадцать минут — в школьной форме, с рюкзаком за плечами и блокнотом в руках. Волосы были заплетены в две косы — неровно, явно сама старалась. — Папа уехал? — спросила она. — Да, — ответил Рико. — Я отвезу тебя. — Ты умеешь водить? — Умею. — Хорошо. А то иногда папу заменила Элисон — она чуть не врезалась в столб. Потому что смотрела не на дорогу, а в телефон. Рико улыбнулся — первый раз за этот день. — Я не смотрю в телефон за рулем, — сказал он. — Обещаю. Они вышли из дома, сели в машину — не в ту, которую обычно водил Натаниэль, а в его вторую, старую, которую он держал на всякий случай. Рико завел двигатель, проверил зеркала, отрегулировал сиденье. Кейси устроилась на заднем сиденье, пристегнулась и уставилась в окно. Дорога до школы занимала пятнадцать минут. Рико вел машину молча, сосредоточенно. Он не нервничал — водил он хорошо, всегда хорошо, это было одно из немногих умений, которое Тецудзи не смог у него отнять. Но он чувствовал на себе взгляд Кейси — она смотрела на него в зеркало заднего вида, изучала, оценивала. — Ты хороший водитель, — сказала она, когда они остановились на светофоре. — Спасибо, — ответил Рико. — Папа говорит, что ты хороший. Он не врет? — Не знаю. Я не спрашивал. Кейси кивнула, удовлетворенная ответом. Потом спросила: — Ты боишься? — Чего? — Всего. Папа сказал, что ты боишься мужчин. А я не мужчина. Я девочка. Но ты меня боишься? Рико задумался. Боится ли он Кейси? Она была ребенком — шумным, прямым, иногда пугающе взрослым. Но страха не было. Было что-то другое — ответственность, наверное. — Нет, — сказал он. — Я не боюсь тебя. — Хорошо, — ответила Кейси. — А то если бы боялся, я бы сказала папе, чтобы он тебя выгнал. — Он бы меня не выгнал. — Откуда ты знаешь? — Потому что он меня любит. Кейси посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула. — Да, — сказала она. — Любит. Я вижу. Они подъехали к школе. Кейси вылезла из машины, захлопнула дверь, но не ушла сразу. Подошла к окну водителя, постучала. Рико опустил стекло. — Ты заберешь меня сегодня? — спросила она. — Если папа не приедет раньше, — ответил Рико. — Хорошо. — Она помолчала. — Знаешь, ты мне нравишься. Больше, чем Элисон. Она слишком громкая. И убежала, не попрощавшись. Рико смотрел ей вслед и чувствовал, как уголки губ сами собой приподнимаются. На четвертый день он отвозил ее уже без страха. Она рассказывала о коте (фиолетовом, с крыльями, живет на Луне, питается звездами), о подружке, которая отобрала у нее фломастер ("я ей потом все равно не дала розовый, который она хотела"), и о том, что на уроках математики скучно, потому что она уже умеет считать до ста, а учительница все еще объясняет, что два плюс два будет четыре. — Ты умная, — сказал Рико. — Знаю, — ответила Кейси без ложной скромности. — Папа говорит, что я слишком умная для своей школы. Но другую он не нашел, где принимают с моими рисунками. — С твоими рисунками? — переспросил Рико. — А что с ними не так? Кейси посмотрела на него — серьезно, по-взрослому. — Их никто не понимает, — сказала она. — Говорят, что коты не летают. А я говорю — летают, если они с Луны. А они не верят. — Я верю, — сказал Рико. — Правда? — Правда. Кейси улыбнулась — впервые так широко, по-настоящему, как обычный ребенок. И Рико вдруг понял, что она не такая уж страшная. Просто другая. Как и он сам. ** По вечерам они смотрели мультики. Кейси выбирала — всегда что-то яркое, шумное, с пингвинами или котами, или говорящими животными, которые попадали в приключения. Рико сидел на диване, Натаниэль рядом, и они смотрели, как на экране что-то взрывается, кто-то поет, а злодей обязательно терпит поражение в последней серии. — Почему злодей всегда проигрывает? — спросила Кейси как-то вечером, когда на экране очередной антагонист падал с обрыва в воду. — Потому что так правильно, — ответил Натаниэль. — А если злодей прав? Если он просто хочет того же, что и герой, но у него не получается? Почему его наказывают? Натаниэль посмотрел на Рико. Рико пожал плечами. — Потому что жизнь несправедлива, — сказал он. — Даже в мультиках. Кейси задумалась, потом кивнула и уткнулась в свой блокнот. Рисовать — конечно, кота. Фиолетового, с крыльями. Иногда Кейси засыпала между ними — на середине серии, с фломастером в руке и блокнотом на коленях. Тогда Натаниэль осторожно вынимал фломастер, закрывал блокнот, и они переглядывались через ее голову. В этих взглядах было что-то, что Рико не мог назвать. Дом. Семья. Тепло. — Отнесу ее в кровать, — говорил Натаниэль. — Хорошо, — отвечал Рико. Когда Кейси уходила спать, они оставались вдвоем. Иногда просто сидели в тишине — Натаниэль читал, Рико листал телефон. Иногда разговаривали — ни о чем, о пустяках, о том, как прошел день. Иногда смотрели кино — что-то взрослое, с обнаженкой. Первый раз это случилось на перый вечер после переезда. Натаниэль включил какой-то европейский фильм — медленный, тягучий, с длинными планами и редкими диалогами. Рико не сразу понял, о чем он. А потом на экране появилась сцена — двое в постели, переплетенные тела, стоны, с которыми невозможно было не ассоциировать себя. — Выключи, — сказал Рико. — Почему? — спросил Натаниэль. — Не знаю. Неудобно. — Со мной? — С собой. Натаниэль выключил. Но на следующий вечер включил снова — другой фильм, тоже с постельными сценоми. Рико не попросил выключить. Он сидел, смотрел на экран, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, незнакомое. Не страх — желание. — Тебе нравится? — спросил Натаниэль, когда на экране актеры уже кончили и лежали в обнимку, тяжело дыша. — Не знаю, — ответил Рико. — Я никогда не смотрел такое с кем-то. — Со мной — первый раз? — Со собой — первый раз вообще. Я не смотрел порно. Натаниэль ничего не сказал. Он просто взял Рико за руку, сжал пальцы. И когда на экране началась новая сцена — уже нежная, медленная, с поцелуями и шепотом, — Рико повернулся к нему и поцеловал сам. С того вечера это стало ритуалом. Они включали что-то взрослое, но не смотрели — целовались. Сначала неуверенно, потом жаднее, глубже. Руки скользили под одежду, дыхание сбивалось, и Рико чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение — не страхом, а желанием. Он целовал Натаниэля так, будто боялся, что завтра этого не будет. Глубоко, жадно, с языком, с прикусами, со стонами, которые он не мог сдерживать. Натаниэль отвечал — спокойно, уверенно, но иногда его дыхание сбивалось, и тогда Рико чувствовал себя победителем. — Ты неугомонный, — сказал Натаниэль как-то вечером, когда Рико забрался к нему на колени прямо посреди фильма. — Я наверстываю упущенное, — ответил Рико, целуя его в шею. — Упущенное? — Мне почти тридцать. Я ни разу в жизни не хотел секса. А теперь хочу. Постоянно. Это твоя вина. Натаниэль усмехнулся, но не отстранился. Его руки скользнули под футболку Рико, пальцы прошлись по позвоночнику, и Рико выгнулся, прижимаясь ближе. — Мы не будем делать это здесь, — сказал Натаниэль. — Кейси может проснуться. — Тогда пойдем в спальню. — А фильм? — К черту фильм. Они выключили телевизор и ушли наверх. В спальне было темно и тихо — только их дыхание, только шелест простыней, только шепот: "Тише, не разбуди Кейси". Рико не думал, что в свои почти тридцать лет он будет чувствовать себя шестнадцатилетним подростком, у которого гормоны бушуют так, что голова кружится. Но, наверное, в шестнадцать у него не было этого — из-за постоянного насилия, из-за страха, из-за того, что его тело принадлежало не ему, а дяде. Теперь тело проснулось. И требовало. И Рико не знал, что с этим делать. Иногда, после того как они целовались до изнеможения и расходились по разным сторонам кровати, чтобы остыть, Рико лежал в темноте и думал. О Тецудзи. О том, что его могут выпустить. О том, что тогда все это — их дом, их вечера, их поцелуи — может рухнуть. ** Страх не уходил. Он сидел внутри — глубоко, под слоями новой жизни, новых ощущений. Рико пытался его игнорировать, но он выползал в самые неожиданные моменты. Когда он вез Кейси в школу и видел полицейскую машину на перекрестке — ему казалось, что его сейчас остановят и спросят о Тецудзи. Когда Натаниэль уходил на работу и не отвечал на сообщения несколько часов — Рико представлял, что ему позвонили из полиции и сообщили, что Тецудзи уже на свободе. Когда они смотрели мультики с Кейси — он вдруг ловил себя на мысли, что Тецудзи когда-то тоже смотрел с ним мультики. До того, как все изменилось. Он не боялся Тецудзи. Не физически. Он перестал бояться дяди после той ночи, когда Натаниэль сказал: "Я не позволю ему даже приблизиться к тебе". Но он боялся за свое только-только восстановленное равновесие. За ту хрупкую, нежную конструкцию, которую они построили в этом доме. За то, что Тецудзи, даже не выходя из тюрьмы, мог разрушить это одним своим существованием. Он просыпался по ночам и подолгу лежал с открытыми глазами, слушая дыхание Натаниэля. Думал. Вспоминал. Представлял. Он вспоминал тот день в морозильнике. Голову миссис Паркенсон. Ее пустые глазницы. Иней на губах. Как он закрыл дверцу и пошел спать, потому что не мог ничего сделать. Он вспоминал Тревиса. Как тот лежал на нем, тяжелый, теплый, и кровь текла по его лицу, капала на грудь Рико. Как Тецудзи поднял тело, как закинул в багажник, как они ехали в лес, и деревья мелькали за окном, и Рико смотрел на них и думал: "Я следующий". Он представлял, как Тецудзи выходит из тюрьмы. Как он улыбается своей масляной улыбкой, как оглядывается по сторонам, как втягивает воздух, свободный, не тюремный. Как он садится в машину — кто-то встречает его, у него есть друзья, связи, деньги. Как он едет в город. Как он ищет его — Рико. И находит. Не потому, что Рико боялся — потому что Тецудзи умел находить. Он всегда умел. Когда Рико сбегал на площадку, Тецудзи находил его через час. Когда Рико прятался в шкафу, Тецудзи открывал дверцу и говорил: "Ты думал, я тебя не найду?" — Что с тобой? — спросил Натаниэль как-то утром, за завтраком. — Ты не спал? — Спал, — соврал Рико. — Ты выглядишь уставшим. — Я всегда выгляжу уставшим. Натаниэль посмотрел на него долгим взглядом. Не поверил. Но не стал давить. — Если захочешь поговорить — я здесь, — сказал он. Рико кивнул. Он не хотел говорить. Он хотел, чтобы Тецудзи не существовало. Чтобы его никогда не было. Чтобы Рико мог жить своей новой жизнью — с Натаниэлем, с Кейси, с их домом, их вечерами, их поцелуями, — не оглядываясь на прошлое. Но прошлое не отпускало. Оно сидело на его плече, как ворон, и каркало: "Он выйдет. Он найдет тебя. Он заберет то, что ты построил. Потому что ты ничего не заслуживаешь. Потому что ты всегда был его". Рико сжимал браслет на запястье — мамино наследство, — и шептал про себя: "Я не его. Я не его. Я ничей. Я свой". Но ворон не замолкал. ** Натаниэль не любил офисы. Слишком много людей, слишком много фальши, слишком много запахов — дешевого кофе, офисной бумаги, чужого пота, смешанного с дезодорантами и духами, которые должны были скрыть, что человек провел здесь двенадцать часов. Офис Эндрю Миньярда ничем не отличался от тысячи других — серые стены, пластиковые растения в углах, стол, заваленный папками, и обязательно — кофемашина, которая варила жижу, называемую эспрессо. Но адвокат был профессионалом, а профессионализм Натаниэль ценил выше интерьера. Звонок от Эндрю пришел в середине рабочего дня. Натаниэль только что закончил сеанс с пациенткой — женщиной, которая боялась выходить из дома, потому что ей казалось, что все на нее смотрят. Обычный случай. Скучный. Рутинный. Такие пациенты не требовали от него ничего, кроме профессиональной маски и стандартных техник когнитивно-поведенческой терапии. Он взял трубку после третьего гудка. — Веснински, — сказал он, не называя имени. — Привет, доктор, — голос Эндрю был хриплым, с легкой хрипотцой курильщика, который не собирается бросать. — Есть что обсудить. По твоему делу. Можешь приехать сегодня? — Во сколько? — Часа через два. У меня сейчас клиент, потом освобожусь. — Я приеду. Натаниэль закрыл рабочий день пораньше. Сказал секретарше, что у него срочные дела, отменил последнего пациента — мужчину с ОКР, который все равно не отличал один сеанс от другого, — и вышел из клиники. Коллеги не спрашивали, куда он идет. Они уже привыкли, что Натаниэль Веснински живет по своим правилам. Элисон, правда, бросила на него быстрый взгляд, но промолчала. Она научилась не задавать лишних вопросов. Офис Эндрю находился в центре города, на седьмом этаже стеклянного здания, которое было слишком современным для такого старого циника, как Миньярд. Зеркальные стены, автоматические двери, консьерж в униформе — все здесь кричало о деньгах, которые адвокат зарабатывал на чужих несчастьях. Натаниэль вошел в лифт, нажал кнопку седьмого этажа, и двери закрылись. В зеркале лифта он увидел свое отражение — бледное лицо, острые скулы, глаза, в которых не было ничего, кроме холодной, выверенной пустоты. Идеальная маска психиатра, который видел слишком много человеческой боли, чтобы она могла его задеть. Он прошел по коридору — длинному, с одинаковыми дверями и табличками с фамилиями. "Эндрю Миньярд, адвокат. Лицензия № 7842". Постучал — три коротких удара. — Войдите, — раздалось изнутри. — Веснински, — сказал он, не вставая. Кивнул на стул напротив. — Проходи, садись. Кофе будешь? — Нет, — ответил Натаниэль, садясь. Он не любил кофе у Эндрю. Слишком горький, слишком крепкий, оставляющий на зубах неприятный налет. И вообще, он не любил пить с людьми, которым не доверял. А Эндрю Миньярду он не доверял. Он доверял его профессионализму, его жадности, его способности делать то, за что ему платят. Но не ему самому. — Зря, — сказал Эндрю, отхлебывая из своей кружки. — У меня хороший. Итальянская обжарка. Свежемолотый. — Я не за кофе. Эндрю усмехнулся, откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Сразу к делу. Похвально. — Он кивнул на папку, лежавшую на столе — толстую, потрепанную, с закладками из стикеров разных цветов. — Я просмотрел дело твоего дружка. Тецудзи Морияма. Вдоль и поперек. Потратил на это две ночи, между прочим. И знаешь что? — Что? — Натаниэль старался, чтобы голос звучал спокойно, ровно, без эмоций. Внутри все кипело, но он не позволял этому вырваться наружу. — Это одно из самых простых дел, которые мне давали. — Эндрю похлопал по папке, и из-под обложки вылетело несколько пожелтевших листов. — Я сам не понимаю, как его вообще посадили. Серьезно. Я видел дела, где улик было кот наплакал, но здесь же просто дыра на дыре. Натаниэль молчал. Он знал, что Эндрю не блефует. Он заплатил ему не за блеф — за правду. Какой бы горькой она ни была. — Улик, указывающих на убийство, нет, — продолжал Эндрю, открывая папку и вытаскивая несколько листов, испещренных пометками. — Вообще. Ноль. Те тела, которые видел твой… как его… Рико? — Натаниэль кивнул. — Те тела были найдены в других местах. В лесу, в реке, на стройке. Без отпечатков Мориямы. Без ДНК. Без свидетелей, которые видели бы их вместе. Кто-то постарался их подчистить — или изначально они были не в его доме. — Рико видел голову миссис Паркенсон в морозильнике, — сказал Натаниэль. — Он не мог этого выдумать. — Я не говорю, что выдумал, — Эндрю поднял руку, останавливая его. — Я говорю, что улик нет. Тело миссис Паркенсон было найдено в парке, в кустах, через три недели после ее исчезновения. Без головы. Голову так и не нашли. Отпечатков Мориямы на месте захоронения — ноль. Свидетелей — ноль. Мотив — есть, но это не улика. Натаниэль сжал подлокотники кресла. Пальцы побелели. — Дальше — больше, — продолжал Эндрю, переворачивая страницы. — Недавно вскрылись новые улики — или, точнее, их отсутствие. Я говорю о так называемых "новых обстоятельствах", которые адвокаты Мориямы предъявили суду. Ни одна из женщин, которых обвиняют Морияму, не связана с ним напрямую. Нет звонков, нет писем, нет свидетелей, которые видели бы их вместе за неделю до исчезновения. Только косвенные связи — соседка, знакомая, женщина, которая иногда заходила в гости. — Как миссис Паркенсон, — сказал Натаниэль. — Да. Как она. — Эндрю отложил бумаги. — И рассказы твоего парня. Которые, сам понимаешь, в суде без подтверждения — ничего не значат. — А насилие над несовершеннолетним? — спросил Натаниэль. Вопрос прозвучал тише, чем он хотел. Внутри поднималась тьма — та самая, которую он сдерживал все эти дни. Эндрю вздохнул. Его лицо стало серьезным — впервые за весь разговор. — Еще проще, — сказал он. — Прямых доказательств нет. Фото — нет. Видео — нет. Медицинских заключений — нет, потому что Рико ни разу не обращался к врачу после этих… э-э-э… инцидентов. Не было госпитализаций, не было заявлений в полицию, не было ничего, что можно было бы предъявить в суде как материальное доказательство. Единственное, что есть — показания самого Рико. А этого, сам знаешь, в суде недостаточно. Особенно если у защиты есть хороший психолог, который объяснит присяжным, как легко травмированный ребенок может искажать воспоминания. Натаниэль знал. Он был психиатром. Он сам мог бы дать показания на стороне защиты — и они были бы убедительными. — Был еще свидетель, — сказал он, вспомнив то, что читал в старых протоколах. — Пять лет назад, когда Тецудзи только посадили. Кто-то, кто давал показания против него. Эндрю кивнул, его лицо стало еще серьезнее. — Был. И это самое интересное во всем деле. — Он вытащил из папки еще один лист — пожелтевший, с печатями и подписями. — Тот свидетель — мужчина, бывший сослуживец Мориямы, — по медицинским справкам страдал конфабуляцией. Ты знаешь, что это такое, доктор? Ты же психиатр. — Синдром ложных воспоминаний, — ответил Натаниэль. — Человек искренне верит в то, чего не было. Его мозг сам генерирует воспоминания, заполняя пробелы. — Именно. — Эндрю постучал пальцем по листу. — Его показания — бред. Чистой воды бред. Он рассказывал, что видел, как Морияма убивал женщину на чердаке, но в доме Мориямы нет чердака. Он называл даты, когда Морияма был в командировке. Он путался в именах, в лицах, в деталях. Как его показания вообще приняли — загадка. Скорее всего, следователи были в отчаянии — дело громкое, пресса давит, надо было кого-то посадить — и ухватились за что угодно. А этот свидетель умер два года назад. Инсульт. Так что его уже не допросить. И не перепроверить. Натаниэль сжал подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал, как внутри поднимается тьма — та самая, которую он сдерживал все эти дни, которая просыпалась каждый раз, когда он думал о Тецудзи. Если Тецудзи выйдет, если его оправдают… Рико не переживет этого. Их дом рухнет. Их семья развалится. Кейси снова останется без того, кто стал для нее матерью — хотя Рико не был ей матерью, но он стал кем-то. Кем-то важным. — Если его выпустят, — сказал Натаниэль, стараясь, чтобы голос не дрожал, — посадят ли Рико? За клевету, за ложные показания, за то, что он дал показания, которые привели к ложному обвинению? Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. Его маленькие, цепкие глаза сузились. Потом он покачал головой. — Нет. — Ответил он. — У Рико — справки. Много справок. Я видел их в другом деле. О его психологическом состоянии. О ПТСР. О депрессии. О панических атаках. О диссоциативных эпизодах. И состояние это, скажем так, не самое удовлетворительное. — Эндрю усмехнулся — без веселья, скорее с сочувствием. — Суд не станет сажать человека с таким диагнозом за то, что он дал показания — даже если эти показания окажутся ложными. Его признают невменяемым или ограниченно вменяемым. Максимум — штраф. Скорее всего — ничего. Просто закроют дело за отсутствием состава преступления. Натаниэль выдохнул. Не облегченно — слишком рано, слишком много неизвестных. Но хотя бы Рико не посадят. Хотя бы он не окажется в тюремной камере, где его снова будут трогать чужие руки. — Когда его выпустят? — спросил он. — Через несколько недель. — Эндрю пожал плечами, как будто говорил о погоде. — Может быть, через месяц. Судьи не торопятся — боятся общественного резонанса. Дело громкое, в прессе его мусолили годами. Если они выпустят Морияму, а он снова кого-нибудь убьет — им не поздоровится. Но выпустят. Это вопрос времени. Улик нет, апелляция подана грамотно, адвокаты у него хорошие. Дорогие. Очень дорогие. — А запретительный ордер? — Натаниэль знал, что это единственная защита, которую можно получить легально. Бумажка. Слова на бумаге. Но лучше, чем ничего. — Когда он выйдет из-под стражи, ему сразу вручат запретительный ордер на приближение к Рико. — Эндрю кивнул, подтверждая. — Стандартная процедура для таких случаев. Я сам прослежу, чтобы документы оформили правильно. Он не сможет подойти к Рико ближе чем на сто метров. Не сможет звонить, писать, следить, нанимать частных детективов. За нарушение — тюрьма. Реальная, а не та, из которой его только что выпустили. Так что твой парень будет в безопасности. По крайней мере, юридически. Натаниэль кивнул. Он не верил в юридическую безопасность. Законы нарушались каждый день — богатыми, бедными, умными и глупыми. Запретительный ордер не остановит пулю. Не остановит нож. Не остановит человека, который пятнадцать лет насиловал ребенка и не был пойман. Но ордер — это хотя бы что-то. Хотя бы бумажка, которую можно предъявить в полицию, если Тецудзи приблизится. Хотя бы основание, чтобы вызвать наряд и успеть увести Рико. — Спасибо, — сказал Натаниэль, вставая. — Не за что, — ответил Эндрю. Он тоже встал, протянул руку для рукопожатия. Ладонь была влажной, теплой, но хватка крепкой. Вторую часть можешь не отправлять, гонорара в размере 180 тысяч долларов, будет достаточно. А так же буду держать тебя в курсе если что— позвоню. И, Веснински… — Что? — Береги своего парня. Он через многое прошел. Такие, как он, редко находят покой. А если находят — теряют еще больнее. Натаниэль ничего не ответил. Вышел из офиса, прошел по коридору, спустился на лифте. В зеркале лифта его лицо было спокойным — маска держалась. Но внутри бушевала тьма. Тецудзи выйдет. Это было неизбежно. И Натаниэль должен был быть готов. Не только защитить Рико — он должен был убедиться, что Тецудзи больше никогда не сможет причинить боль. Ни Рико. Ни Кейси. Никому другому. Даже если для этого придется сделать то, что он делал уже не раз. Даже если придется испачкать руки. Он завел двигатель и поехал домой, к Рико, к Кейси, к их хрупкому, только-только построенному миру. И по дороге он думал о том, как скажет Рико правду. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Потому что Рико заслуживал знать, что Тецудзи выйдет. И что Натаниэль сделает все, чтобы он не стал угрозой. Он въехал на подъездную дорожку, заглушил двигатель. Посмотрел на дом — свет горел в окнах гостиной. Рико ждал его. Кейси, наверное, рисовала. Он улыбнулся — коротко, одними уголками губ. И пошел к двери. ** Кейси сидела рядом на диване, но не рисовала. Это было странно — не похоже на неё. Обычно её блокнот был открыт, фломастеры разбросаны по дивану, на журнальном столике, иногда даже на полу. Она рисовала везде и всегда — за завтраком, в машине по дороге в школу, между мультиками. Рисование было её способом дышать, наверное. Как для него — молчание. Но сейчас блокнот лежал закрытым на её коленях. Фломастеры — аккуратно сложенные в коробку, на столике. Кейси смотрела в одну точку на стене — неподвижно, не мигая, как кукла. Её лицо было серьёзным, почти взрослым. Слишком серьёзным для восьмилетней девочки. Рико сначала не заметил — слишком был поглощён экраном телефона. Он в сотый раз за день просматривал новости, вбивал в поисковик "Морияма Тецудзи дело", "Морияма апелляцию", "Морияма освобождение". Ничего. Тишина. Как будто его вообще не существовало. Тея не отвечала на звонки — сказала, что не хочет его тревожить, пока не будет точной информации. Кевин звонил каждый день, но Рико врал ему, что всё хорошо, что он не боится, что он справится. Кевин не верил — он всегда чувствовал ложь, — но не давил. Когда Рико наконец убрал телефон и посмотрел на Кейси, его кожа покрылась мурашками. Девочка сидела всё так же неподвижно. Её глаза — медово-карие, как у Натаниэля, — смотрели в пустоту. Грудь едва поднималась — она дышала так тихо, что Рико на секунду показалось, что она не дышит вовсе. — Кейси? — позвал он. Девочка не ответила. Не повернулась. Не моргнула. — Кейси, — повторил Рико громче, осторожно трогая её за плечо. Плечо было напряжено — каменное, как у человека, который замер в ожидании удара. Такое же, каким было его собственное плечо много лет назад, когда он слышал шаги Тецудзи в коридоре. Кейси повернулась к нему. Медленно. Очень медленно, как в замедленной съёмке. Сначала голова, потом плечи, потом корпус. Её лицо было серьёзным — не капризным, не детским, не тем, с которым она жаловалась на учительницу или просила добавки. Это было лицо человека, который собрался сказать что-то важное. — Знаешь, почему меня бросила моя родная мать? — спросила она. Голос был ровным, без интонаций, как у робота. Ни слез, ни дрожи, ни горечи. Просто констатация факта, как будто она говорила о погоде или о том, что на завтрак была каша. Рико замер. Он не знал, что ответить. Он вообще не знал, что Натаниэль не был биологическим отцом Кейси. Это никогда не обсуждалось. Натаниэль никогда не говорил о её матери — только о том, что развёлся, что Кейси осталась с ним, что бывшая жена уехала. Ни слова о том, почему. — Кейси, я… — начал он, но не знал, что сказать. — Она оставила меня с ним, — продолжала Кейси, не дожидаясь его ответа. — С Натаниэлем. Он даже не мой отец. Не по крови. Он просто взял меня, когда она ушла. Потому что она сказала, что не хочет меня больше видеть. — Кейси, тебе не обязательно… — Она сказала, что я монстр, — перебила Кейси. — Такая же, как он. И что я должна сгнить в аду. Рико почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно — горячей, пульсирующей волной. В груди сжалось что-то холодное, липкое, знакомое. Страх. Но не за себя — за Кейси. Она произнесла эти слова без слез, без дрожи в голосе. Просто констатировала факт, как будто говорила о том, что два плюс два — четыре. Как будто "монстр" и "сгнить в аду" были такими же обычными словами, как "кот" и "рисовать". — Кейси, ты не монстр, — сказал Рико, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, хотя внутри у него всё дрожало. — Ты ребёнок... — Я знаю, что ты хочешь сказать, — перебила она снова. — Ты хочешь сказать, что я хорошая. Что я не виновата. Что мама была неправа. Но я вижу, как люди на меня смотрят. В школе. На улице. Они видят что-то. И отворачиваются. — Кто отворачивается? — спросил Рико. — Я не отворачиваюсь. — Ты другой, — сказала Кейси. — Ты тоже монстр. Поэтому ты и не отворачиваешься. Она сказала это так спокойно, так буднично, что Рико не нашёл слов для ответа. Монстр. Она назвала его монстром. И в этом не было обиды, не было злости — только факт. Как будто она говорила: "У тебя карие глаза" или "Ты любишь чёрный кофе". Она встала с дивана — резко, одним движением, — и направилась к журнальному столику, где лежали её фломастеры. Села на пол, открыла блокнот и начала рисовать. Её лицо снова стало безмятежным, почти счастливым. Как будто ничего не произошло. Рико смотрел на неё, и внутри у него всё холодело. Он вдруг понял, что Кейси — не просто ребёнок. Не просто девочка, которая рисует котов и смотрит мультики. В ней есть что-то, чего он не замечал раньше. Что-то, что делало её похожей на Натаниэля. Не внешне — внутренне. Та же способность отключаться от эмоций, когда нужно. Та же маска спокойствия, за которой скрывается нечто тёмное, глубокое, непонятное. "Ты тоже монстр", — сказала она. Рико не знал, что это значит. Не знал, видит ли она в нём то, чего он сам в себе не замечает. Или просто проецирует свою боль — боль ребёнка, которого бросила мать, назвав чудовищем. Он хотел что-то сказать, спросить, обнять её — но не успел. Входная дверь открылась. Натаниэль вернулся с работы — раньше обычного, но Рико был рад. Он не знал, как долго ещё смог бы сидеть рядом с Кейси, которая рисовала котов с улыбкой на лице, хотя минуту назад говорила о том, что её мать отправила её в ад. — Я дома, — сказал Натаниэль, снимая пальто. Кейси подняла голову, улыбнулась — ярко, искренне, как будто не было того разговора, как будто она не называла себя монстром. — Папа! — закричала она, вскакивая с пола. — Ты принёс что-то вкусное? — Конфеты, — ответил Натаниэль, доставая из сумки пакет. — Но только после ужина. Он посмотрел на Рико. В его взгляде был вопрос — Рико видел это. Натаниэль чувствовал, что что-то не так. Может быть, по его лицу, по тому, как он сидел, сжавшись, по тому, как побелели его костяшки. Рико покачал головой — едва заметно, одними глазами. Не сейчас. Потом. Не при Кейси. Натаниэль кивнул. Не стал спрашивать. Он подошёл к Кейси, погладил её по голове, чмокнул в макушку. — Иди, помоги мне накрыть на стол, — сказал он. — Я сегодня приготовил твою любимую пасту. — С брокколи? — С брокколи и сыром. — Ура! Кейси убежала на кухню, волоча за собой пакет с конфетами. Натаниэль подошёл к Рико, сел рядом. Взял его за руку — пальцы были холодными, как у Рико. — Что случилось? — спросил тихо, чтобы Кейси не слышала. — Потом, — ответил Рико. — После ужина. Натаниэль не стал настаивать. Он сжал его руку, потом встал и пошёл на кухню готовить ужин. ** Ужин прошёл в тишине — не той, уютной, к которой они привыкли за эти дни, а той, напряжённой, когда все чувствуют, что что-то не так, но никто не говорит. Кейси ела пасту, рисовала на салфетке котов и улыбалась — как будто не было того разговора на диване. Натаниэль был задумчив, отвечал на вопросы Кейси односложно, поглядывал на Рико. Рико ковырял еду, не чувствуя вкуса. — Папа, а Рико останется с нами? — спросила Кейси, когда они почти закончили. Натаниэль посмотрел на Рико. Тот кивнул. — Да, — сказал Натаниэль. — Рико теперь будет жить с нами. Насовсем. Кейси улыбнулась — широко, по-настоящему, как обычный ребёнок, а не тот, кто минуту назад говорил о том, что её мать назвала её монстром. — Хорошо, — сказала она. — А то я боялась, что он уйдёт. Как мама. Она встала из-за стола, обняла Рико — неловко, порывисто, прижалась щекой к его плечу. Рико замер — не от страха, от неожиданности. Он не привык к детским объятиям. Его никто не обнимал в детстве — только трогал. Но он не отстранился. Он осторожно положил руку на её спину, погладил между лопаток. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Обещаю. — Тогда спокойной ночи, — сказала Кейси, отстраняясь. — Я спать. Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, Рико. Она убежала наверх, громко топая по ступенькам. Через минуту сверху донёсся звук закрывающейся двери — её комнаты. Потом тишина. Рико выдохнул — долго, шумно, как после задержки дыхания. — Ты как? — спросил Натаниэль. — Не знаю, — ответил Рико. — Она… она странная. — Она ребёнок. — Она назвала себя монстром. Сказала, что её мать назвала её монстром. И сказала, что я тоже монстр. Поэтому я и не отворачиваюсь от неё. Натаниэль замер. Его лицо не изменилось, но Рико заметил, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих вилку. — Она никогда не говорила мне об этом, — сказал он. — Я думал, она не помнит. Ей было три года, когда мать ушла. — Она помнит, — сказал Рико. — И она говорит об этом очень спокойно. Слишком спокойно. Как будто… как будто она давно это приняла. Натаниэль молчал. Потом кивнул. — Поговорим об этом позже, — сказал он. — Не сейчас. Я пойду в душ. Ты уберёшь посуду? — Да, — ответил Рико. — Иди. Натаниэль встал, подошёл к Рико, поцеловал его в лоб — коротко, по-хозяйски. Потом поднялся наверх. Рико слышал его шаги по лестнице, потом звук закрывающейся двери спальни, потом — шум воды. Он остался один на кухне. ** Рико собирал тарелки, ставил их в посудомоечную машину, вытирал стол. Движения были механическими — он делал их не думая. Голова была занята другим — Кейси, её словами, её спокойствием. «Я монстр. Ты тоже монстр». Что она имела в виду? Что видела в нём? Или просто проецировала свою боль — боль ребёнка, которого бросила мать, назвав чудовищем? Он открыл ящик, чтобы убрать чистые салфетки — и увидел их. Документы. Белые листы, скреплённые скрепкой, с шапкой юридической фирмы. "Консультация по вопросу трудового права. Клиент: Веснински Натаниэль, дата: сегодняшнее число". Рико замер. Он не хотел смотреть — это было не его дело. Натаниэль имел право на личную жизнь, на свои проблемы, на свои секреты. Но пальцы уже тянулись к бумагам, глаза — к буквам. Он вытащил документы из ящика, сел за стол, начал читать. Юридическая консультация. Трудовое право. Вопрос об увольнении по инициативе работодателя. Натаниэль Веснински, психиатр, частная практика, работает по контракту с клиникой. В контракте есть пункт о моральной этике — запрет на романтические или сексуальные отношения с пациентами в течение двух лет после окончания терапии. Рико читал, и внутри у него поднималось странное чувство — не облегчение, нет. Другое. Какое-то… тепло? Натаниэль не врал ему. Документы были именно о том, о чём он сказал — об увольнении. Ни слова о Тецудзи. Ни слова о деле. Только трудовое право, только этика, только возможные последствия его отношений с Рико. Он перечитал последний абзац: "На основании вышеизложенного, увольнение клиента по данному основанию является законным, однако клиент имеет право обжаловать его в судебном порядке, если докажет, что отношения с бывшим пациентом начались после официального прекращения терапевтического альянса. Рекомендуется подготовить документальное подтверждение даты последнего сеанса". Натаниэль не врал. Он действительно боялся, что его уволят. Из-за него. Из-за них. Рико положил документы обратно в ящик. Закрыл его. Постоял минуту, сжимая край столешницы, пока дыхание не выровнялось. Он думал о Натаниэле. О том, как тот рисковал своей карьерой, своей репутацией, своей лицензией — ради него. Ради того, чтобы быть рядом. Чтобы спать в одной постели. Чтобы готовить завтраки и смотреть мультики с Кейси. И о том, как он сам, Рико, только что заподозрил его во лжи. Как он испугался, что Натаниэль скрывает от него правду о Тецудзи. Как он почти разозлился — не спросив, не проверив, не дав Натаниэлю шанса объясниться. Внутри было стыдно. Глухо, тяжело, как камень на дне желудка. Он не заслуживал Натаниэля. Не заслуживал этого дома, этой семьи, этого тепла. Он был сломанным, подозрительным, привыкшим, что каждый мужчина в его жизни рано или поздно предаёт. И он переносил это на Натаниэля — единственного, кто не предал. Он выключил свет на кухне, проверил, закрыта ли входная дверь, и пошёл наверх. В спальне было темно и тихо. Натаниэль ещё не вышел из душа — Рико слышал шум воды. Он переоделся в пижаму — футболку Натаниэля и мягкие штаны, которые уже стали своими, — лёг на свою сторону кровати и уставился в потолок. Вода перестала шуметь. Через несколько минут дверь открылась, и Натаниэль вошёл в спальню — в пижамных штанах и майке, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. От него пахло гелем для душа — чем-то свежим, мятным, успокаивающим. Он лёг рядом, обнял Рико за талию, прижался к его спине. — Ты долго, — сказал он. — Убирал посуду, — ответил Рико. — Всё в порядке? Рико молчал. Потом перевернулся, посмотрел на Натаниэля в темноте. Его глаза блестели — в них была усталость и что-то ещё, что Рико не мог прочитать. Беспокойство, наверное. — Натаниэль, — сказал он. — Ммм? — Зачем тебе юридическая консультация? Рука Натаниэля на его талии напряглась. На секунду — всего на секунду. Потом расслабилась. — Откуда ты знаешь? — спросил он. В его голосе не было злости — только удивление. — Я нашёл документы в ящике, — сказал Рико. — Случайно. Я не рылся. Я просто убирал салфетки и увидел. Натаниэль молчал. Потом вздохнул — глубоко, шумно. — Меня хотят уволить с работы, — сказал он. — Из-за нас. Кто-то узнал, что я встречаюсь с бывшим пациентом. Настучал руководству. Я хотел убедиться, законно ли это. — И законно? — Да. По контракту — да. Но я могу обжаловать, если докажу, что мы начали встречаться после того, как я официально прекратил терапию. — А мы начали после? Натаниэль посмотрел на него долгим взглядом. — Формально — нет, — сказал он. — Но я готов рискнуть. Рико молчал. Внутри боролись недоверие и желание верить. Недоверие проиграло. Потому что Натаниэль никогда ему не врал — по крайней мере, Рико так думал. Потому что документы подтверждали его слова. Потому что если бы Натаниэль хотел скрыть что-то о Тецудзи, он бы не оставил бумаги в ящике на кухне, где их мог найти кто угодно — Кейси, например. — Прости, что я не сказал раньше, — добавил Натаниэль. — Я не хотел тебя тревожить. У тебя и так стресса хватает. — Ты всегда не хочешь меня тревожить, — сказал Рико. — Но я не ребёнок. Я могу выдержать правду. — Знаю. Просто… — Натаниэль замолчал, подбирая слова. — Я боюсь за тебя. Боюсь, что каждое плохое известие отбрасывает тебя назад. А мы так далеко продвинулись. Рико не ответил. Он обнял Натаниэля — прижался к его груди, чувствуя тепло, сердцебиение, запах. В нём не было причин не верить. Но где-то глубоко, в самом дальнем углу сознания, шевелился червячок сомнения. Он не слушал его. Не хотел слушать. — Я люблю тебя, — сказал Рико в грудь Натаниэля. — Я тебя тоже, — ответил тот, целуя его в макушку. Они лежали в тишине. Рико закрыл глаза, но не спал. Он чувствовал, как рука Натаниэля скользит по его спине — медленно, успокаивающе. Как его дыхание становится глубже. Как напряжение уходит из тела — не до конца, но достаточно, чтобы расслабиться. Он думал о Кейси. О её словах. О том, что она назвала себя монстром. И его — тоже монстром. Может быть, она была права. Может быть, они все были монстрами — Натаниэль, Кейси, он сам. Просто разными. Одни убивали, другие выживали, третьи рисовали котов с крыльями, чтобы не сойти с ума. Но монстры тоже могли любить. И быть любимыми. И строить дома, где было тепло и безопасно. Рико сжал браслет на запястье, прошептал в темноту: — Я останусь. Обещаю. Он не знал, кому это сказал — Натаниэлю, Кейси, себе. Но это было правдой. Он останется. Что бы ни случилось. ** — Ты не спишь, — сказал Натаниэль. Не вопрос — утверждение. — Не спится, — ответил Рико, глядя в потолок. — Кейси уснула? — спросил он. — Да, — ответил Натаниэль. — Я проверил. Она спит. — Ты запер дверь? — Да вроде бы. Рико кивнул. Ему стало легче — не потому, что он боялся Кейси, а потому, что не хотел, чтобы она видела их такими. Вместе. В одной постели. В темноте, где происходило то, что не предназначено для детских глаз. Натаниэль повернулся на бок, опёрся на локоть, посмотрел на Рико сверху вниз. В лунном свете его лицо было бледным, почти призрачным, глаза блестели — в них было что-то, что Рико уже научился узнавать. Желание. — Ты очень красивый, — сказал Натаниэль. — Ты говоришь это каждый вечер, — ответил Рико. — Потому что это правда каждый вечер. Рико усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Он не привык к комплиментам. Тецудзи никогда не говорил ему "ты красивый". Он говорил "ты вкусный", "ты мой", "ты послушный". Красота была не тем, что имело значение. Значение имела покорность. Но с Натаниэлем было иначе. Натаниэль смотрел на него так, будто он был произведением искусства — хрупким, ценным, единственным в своём роде. И Рико начинал в это верить. — Поцелуй меня, — сказал он. Натаниэль наклонился и поцеловал — мягко, почти невесомо, как будто пробуя на вкус. Губы были тёплыми, сухими, уверенными. Рико ответил — сначала осторожно, потом жаднее, глубже. Его рука скользнула на затылок Натаниэля, пальцы запутались в ещё влажных волосах. Поцелуй становился горячее. Натаниэль прижался к нему всем телом — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Рико чувствовал его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое к его бедру. И это знание пьянило. Он сделал это с ним. Он вызвал эту реакцию. — Я хочу тебя, — прошептал Натаниэль в его губы. — Я знаю, — ответил Рико. — Я тоже. Он перевернул Натаниэля на спину — резко, но не грубо, с силой, которую сам в себе не подозревал. Тот не сопротивлялся — только выдохнул удивлённо, когда его лопатки коснулись матраса. Рико оказался сверху, верхом на его бёдрах, и он чувствовал себя голым, хотя был одет. — Раз хотел трахаться, — сказал он, наклоняясь, чтобы расстегнуть пуговицы на пижамной рубашке Натаниэля, — на хрен одевался. Он расстегнул одну пуговицу, вторую, третью. Пальцы дрожали — не от страха, от возбуждения, от нетерпения. Натаниэль помог — стянул рубашку через голову, отбросил её в сторону. Его торс был бледным, с тёмными сосками и тонкой дорожкой волос, уходящей вниз, за пояс штанов. Рико провёл ладонью по его груди — почувствовал сердцебиение, быстрое, сильное, как у зверя, который наконец догнал добычу. — Я думал, мы просто… ну, знаешь… — Натаниэль запнулся, и в его голосе появилось что-то, похожее на смущение. — Я думал, я заставлю тебя кончить пальцами, и мы ляжем спать. Рико остановился. Посмотрел на него сверху вниз. В лунном свете глаза Натаниэля блестели — в них было смущение, которого Рико никогда не видел. Натаниэль Веснински смущался? Это было так неожиданно, так не похоже на него, что Рико на секунду растерялся. — Ты серьёзно? — спросил он. — Я думал, ты устал. После всего, что было. После Кейси. После разговора. Я не хотел давить. — Я не устал, — сказал Рико. — Я хочу тебя. Не твои пальцы. Тебя. Он стянул с Натаниэля штаны — резко, рывком, вместе с трусами. Тот не сопротивлялся — приподнял бёдра, помогая. Его член был твёрдым, напряжённым, с капелькой прозрачной жидкости на головке. Рико смотрел на него, и внутри всё сжималось — не от отвращения, от желания. — Ты готов? — спросил Натаниэль, когда Рико спустил с себя трусы и сел на него сверху, чувствуя, как головка упирается в его вход. — Да, — ответил Рико. — Просто… медленно. Натаниэль вошёл в него медленно — так медленно, что Рико чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждое биение пульса внутри себя. Он закусил губу, чтобы не застонать — слишком громко, слишком откровенно. Сладкая боль наполнения смешалась с желанием, с жаром, с тем, что он не мог назвать. — Ты такой тугой, — прошептал Натаниэль. — Такой горячий. — Не говори, — выдохнул Рико. — Просто двигайся. Натаниэль начал двигаться — медленно, глубоко, ритмично. Рико сидел на нём, сжимая бёдрами его талию, и чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, неудержимое. Он наклонился, чтобы поцеловать Натаниэля — и в этот момент дверь открылась. — Папа, я не могу заснуть, — сказала Кейси с порога. Рико замер. Натаниэль отреагировал быстрее — спустил Рико со своего тела, натянул одеяло на них обоих, повернулся к дочери. Его лицо было спокойным — как будто ничего не случилось, как будто они просто лежали в кровати и разговаривали. — Кейси, мы говорили — нужно стучаться, — сказал он. Голос был ровным, без паники. — Я постучала, — ответила Кейси. — Ты не ответил. Рико лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Он чувствовал, как его лицо горит — красный, как помидор, как в тот раз в ванной, когда Натаниэль впервые взял его. Красный от стыда, от смущения, от того, что его застали в такой момент. Он сжимал простыни в кулаках, боялся пошевелиться, боялся, что Кейси увидит его лицо — и поймёт. — Иди сюда, — сказал Натаниэль, вставая с кровати. Он натянул штаны — быстро, как мог, — подошёл к Кейси, взял её за руку. — Пойдём, я уложу тебя. — А Рико? — спросила Кейси. — Он тоже придёт? — Рико останется здесь. Он устал. — Ладно. Они вышли. Рико остался один. Он лежал на животе, сжимая подушку, и не мог пошевелиться. Внутри всё кипело — от стыда, от желания, от неловкости. Он только что собирался заняться сексом с мужчиной — и его застала восьмилетняя девочка. Его, который ещё месяц назад панически боялся мужских прикосновений. Его, который считал секс с мужчинами чем-то грязным, навязанным, болезненным. А теперь он сам хотел этого. Сам хотел Натаниэля. Сам сел на него сверху, сам расстегнул его рубашку, сам… Он закрыл лицо руками и тихо застонал — от смущения, от желания, от того, что не мог поверить в то, кем стал. Через несколько минут вернулся Натаниэль. Он закрыл дверь — и Рико услышал щелчок замка. — Я запер её дверь и нашу, — сказал он, садясь на кровать. Голос был спокойным, но Рико чувствовал в нём напряжение. — Теперь нас точно никто не побеспокоит. Я убедился, что она спит. Я посидел с ней, подождал, пока её дыхание не стало ровным. Она уснула. Рико не поднял головы. Он всё ещё лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и не мог заставить себя посмотреть на Натаниэля. — Может, не сегодня? — пробормотал он в подушку. — Она может услышать. Двери тонкие. Стены тонкие. Она проснётся. — Она спит, — повторил Натаниэль. Он провёл рукой по спине Рико — по голой коже, по позвоночнику, по ямочкам на пояснице. — И просто будь по тише милый. — Это ты громкий, — возразил Рико, всё ещё не поднимая головы. — Я обещаю быть тихим, — сказал Натаниэль. — Но ты должен мне кое-что обещать. — Что? — Не останавливайся. Пожалуйста. Не позволяй ей встать между нами. Не позволяй страху победить. Рико поднял голову. Посмотрел на Натаниэля — в темноте его глаза блестели, и в них было что-то, что Рико не мог описать. Не только желание — что-то ещё. Тоска? Мольба? Любовь? — Хорошо, — сказал он. — Не остановлюсь. Натаниэль стянул с него трусы доконца — медленно, осторожно, как будто раздевал что-то хрупкое и ценное. Рико остался лежать на животе, лицом в подушку. Он знал, как выглядит сейчас — бледная кожа, браслет на запястье, который он так и не снял. И он знал, что Натаниэль смотрит на него. Что ему нравится то, что он видит. — Аппетитно, — прошептал Натаниэль, и Рико не был уверен, что расслышал правильно. Натаниэль стянул с себя штаны, трусы, придвинулся ближе. Рико чувствовал его возбуждение — горячее, твёрдое, прижатое к его ягодицам. — Ты готов? — спросил Натаниэль. — Да, — ответил Рико. — Просто… медленно. Натаниэль вошёл в него медленно — так медленно, что Рико чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждый толчок. Он закусил подушку, чтобы не закричать — от ощущений, от наполненности, от того, как Натаниэль заполнял его, становился частью его. Он застонал — в подушку, приглушённо, но Натаниэль услышал. И ускорился. Толчки стали чаще, глубже, ритмичнее. Рико вцепился в простыни, выгибаясь навстречу, чувствуя, как внутри нарастает что-то горячее, неудержимое. — Я сейчас, — прошептал Натаниэль. — Я… Он кончил. Раньше, чем планировал. Раньше, чем хотел. Раньше, чем Рико. Рико замер. Потом тихо засмеялся — в подушку, сдавленно, но весело. Смех был нервным, но настоящим — не той защитной усмешкой, которую он носил как маску, а чем-то живым, неподдельным. — Ты обещал, — сказал он, поворачивая голову. — Обещал, что кончу только от твоих пальцев. А кончил сам. И так быстро. Я даже не успел ничего почувствовать. Натаниэль замер. Его лицо в темноте было трудно разобрать, но Рико чувствовал, как он напрягся — смущение, неловкость, может быть, даже стыд. — Я… — начал он. — Не извиняйся, — перебил Рико. — Но пока я не кончу, ты из меня не выйдешь. Понял? Он приподнялся на локтях, посмотрел на Натаниэля через плечо. В лунном свете его лицо было растерянным — Натаниэль Веснински, который всегда всё контролировал, который никогда не терял самообладания, сейчас выглядел как пойманный за руку подросток. Натаниэль выдохнул — не то смешок, не то вздох облегчения. — Да, — сказал он. Его рука скользнула по животу Рико, ниже, туда, где тот был твёрдым и горячим. — Тогда я начну сначала. — Умница, — сказал Рико, укладываясь обратно на подушку. — А теперь — тихо. Чтобы Кейси не проснулась. Натаниэль усмехнулся — беззвучно, одними уголками губ — и принялся за дело. Рико закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Натаниэля обхватывают его член, как большой палец проводит по головке, собирая капельку смазки. Это было странно — его собственная рука никогда не делала так. Но рука Натаниэля… рука Натаниэля знала, что делала. — Я люблю тебя, — прошептал Натаниэль в его затылок. — Я тебя тоже, — ответил Рико, проваливаясь в темноту, где были только их тела, их дыхание и тихие, сдавленные стоны, которые не могли разбудить спящего ребёнка. Он не знал, что будет завтра. Не знал, выйдет ли Тецудзи. Не знал, узнает ли правду о Натаниэле. Не знал, сможет ли Кейси простить свою мать. Не знал, сможет ли он сам простить себя. Но сейчас — сейчас был этот момент. Его тело, тело Натаниэля, их дыхание, смешанное воедино. И этого было достаточно.