Мои чувства между строк

Мирону же, к слову, тоже запомнился Слава. Нет, каким бы ни был тот интерес, это вовсе не любовь, как мог подумать каждый из вас. Вячеслав был откровенно странным, по крайней мере, для Яновича. Если Федоров — человек абсолютно спокойный, особенно при диалоге с кем-то, то в Славе прямо-таки чувствуется некая тревожность, какая-то постоянная, фоновая, но заметная нервозность. Он словно избегал зрительного контакта, когда говорил, да и когда слушал тоже. Мнение о себе, однако, Машнов оставил неоднозначное, даже, можно сказать, не очень приятное. Даже если полагаться на стереотип о том, что противоположности притягиваются, здесь этого вовсе не скажешь, ведь Мирон любил себе подобных. Ему было крайне тяжело вести диалог с теми, в чьих интересах один лишь тикток; кто в речи не использует гениальные, с множеством отсылок на книги и музыку сравнения; кто общается на примитивном русском сленге, который Мирон считал противным. Ведь в нем даже слово, обозначающее отвращение, а именно «кринж», звучит, сука, кринжово. Так же кринжово, как и общаться с теми, в чьих сердцах и чьей памяти Есенин действительно повесился. А может, был убит тем, за что сейчас выражают респект. Соблюдение трендов и использование модных приколов и терминов — когда это всё заменило до мурашек чувственные описания страсти, как в романе «Евгений Онегин», беспримерное количество выражающих искренние чувства эпитетов, словно в стихах Сергея Есенина? Когда же тренды, которые мы имеем ныне, стали такими абсурдными и бессмысленными? Не приятней ли прочесть хотя бы одно произведение Стругацких, нежели погрузить свой мозг в яд брейнрота, бесследно расщепляющего извилины? Почему в нынешних реалиях мы имеем инфантильных детей, главный интерес коих — интернет? Почему эти же дети так убедительно базарят, что каждый человек особенный, но тем не менее деление на «нефоров», «нормисов», «NPC» и прочих, скажем так, «рас» уже стало подобно расизму? Каждый стремится быть «нефором», не таким, как все? Каждый хочет выделяться, боится стать примитивным «нормисом»; господа, это и делает вас одинаковыми. Все стремятся мыслить иначе, каждый хочет быть социопатом, но по итогу оказывается циником. Объяснения этому нет, но субъективно поразмышлять я могу: виной всему интернет, как бы заезженно и тупо это ни звучало. Да, штука это полезная, безусловно. Но, однако, глупость людей и необдуманность их действий порешали всё. Сейчас интернет стал крайне опасной паутиной, а мы слепо, словно букашки, в эту паутину вляпываемся, не имея возможности высвободиться, скинуть тягостные кандалы. Интернет стал местом растления и мошенничества, унижений, а впоследствии — самоуничижения людей. А оттуда и та добрая половина населения земли, которая сидит и давится нестабильным психическим состоянием, бескрайними депрессиями; оттуда и рост численности не населения, а наоборот — суицидов. Мнение это исключительно субъективно, ведь, чую, значимая часть людей с описанным выше не согласится. Ну и с Богом: я не преследую цель навязать, вывести в свет и сделать сказанное мною объективным. Да и ироничен факт, что читаете всё это вы в интернете, innit? Но, думаю, размышлений здесь сполна. Вернемся к сеньору Мирону. Хотя… и про него уже всё, вроде, сказано. * Вернувшись домой, Вячеслав решил кануть в мир иной: но, наконец, не в загробный, а в тот, что держал на данный момент в руках. Заварив себе крепкого чая, он включил тусклый ночник, в котором давно бы стоило поменять лампочку: слишком уж теплым светом она светила, так что слова в книге Машнову едва удавалось различать. Но настолько Славе это напоминало детство, что одиночество и беспросветная тоска отчасти отлегали, позволяя почувствовать даже какой-то комфорт. Длинные пальцы Славы открыли первую страницу, вдыхая блаженный книжный аромат, которым издание было напрочь пропитано. Читал Вячеслав взахлеб; к слову, по-другому он и не умел. Машнов — человек усидчивый и вдумчивый: стоит ему за что-то взяться, он уйдет в это дело с головой. Да и книга для него оказалась вполне себе интересной. Прочитав страниц двести, Слава поднял глаза: четыре утра. Во сколько он начал, честно, вспомнить не мог, но судя по сонливости и постепенной потере восприимчивости, часов пять прошло точно. На вид это кажется бредом: двести страниц — слишком уж пугающая цифра, но если читать со Славиным рвением и продолжительностью чтения, это даже мало. Ведь читать старался он вдумчиво, а осмысленное чтение, с целью вникнуть, выжать всё из своего мыслительного процесса, занимает гораздо больше времени, чем хотелось бы. Сколько бы он ни внимал, непонятным ему было решение Клиффорда, которое он принял ещё в первой главе и которое стало отправной точкой всего сюжета. Отложив книгу, Слава выключил ночник и плюхнулся на кровать: его настигла дума. Дума та была противоречива: вроде бы Клиффорд хотел как лучше для своей жены, он осознавал, что после ранения супружеский долг исполнять не в силах, оттого и позволил любимой ощутить забытую страсть в другом. Но с другой стороны… ему ведь нужно было потомство, как и всем людям того времени. Слава не понимал: где же, где искренние чувства? Где искрящаяся в каждом слове и взгляде их любовь? Где эмоции? Почему этого всего прочувствовать не было дано? Неужели в то время любые чувства разжигал лишь секс, что стоило мужчине оказаться для этого непригодным, так, скажем, так супруги начинали отдаляться эмоционально? Было трудно вообразить реалии того времени, где в приоритете стояли плотские утехи да расширение семейства, а не какие-то искренние чувства и эмоции. Либо же Слава до конца не понимал все те нюансы. Он просто не мог понять: как Клиффорду пришло в голову добровольно отпустить в чужую постель свою женщину, с которой он связан узами брака, и как Конни согласилась на такое, коль уж чувства оставались, несмотря на то, насколько они отдалились? Или стоило кончиться сексу, так прошла и любовь? А для чего тогда это всё было вообще? Да и стоит отдать должное: ныне мало кто поймёт поступок Клиффорда, особенно романтики и однолюбы. Мыслей у Славы было бескрайнее множество, и большинство из них крутилось вокруг того, насколько со временем изменились людские ценности. Так он и уснул, утонув в своей думе, накрытый одеялом из ярко-оранжевых солнечных лучей.