Никому не говори

      Колонна из трех машин двигалась по проселочной дороге, уходя все дальше от коттеджа: от леса, от единственного места, которое Илья за последние годы мог назвать убежищем. За окнами мелькали голые деревья — черные на фоне серого неба, и этот монотонный пейзаж бы убаюкивал, если бы не наручники, врезающиеся в запястья…       Хадсон сидел рядом, такой же закованный, а между ними, на сиденье, расположился вооружённый боевик, равнодушно смотревший в окно. Никаких разговоров, только гул двигателя и монотонный шорох шин по гравию.       Через час колонна неожиданно остановилась посреди трассы. Впереди замаячили огни редких машин, и Илья отчего-то на мгновение наивно подумал, что, может быть, это спасение, но дверь со его стороны открылась, и холодный воздух ворвался в салон. — Выходи, живо, — приказал один из боевиков. Илья переглянулся с Хадсоном всего на секунду, а затем выбрался из машины.       Рядом стоял отец, опираясь на трость, и в его фигуре не было ни намека на старость или болезнь; Илья все никак не мог принять этот факт. Боевики отошли на несколько шагов, оставляя пространство для разговора, но находясь в пределах досягаемости, готовые вмешаться в любую секунду. — Пройдись со мной, — велел генерал. Они пошли вдоль обочины, и каждый шаг тяжелой поступи генерала Розанова отдавался в висках Ильи тупой болью. Холодный ветер пробирался под куртку, но это было ничто по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое исходило от отца. — Ты знаешь, сколько я вложил в тебя? — спросил генерал, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы. — Сколько сил, времени, надежд? Ты даже представить себе не можешь, Илья, потому что ты никогда не считал. Ты просто брал, принимал, как должное и шёл своей дорогой, даже не задумываясь о том, что кто-то выстилал эту дорогу для тебя годами. Илья молчал, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое и обжигает внутренности. — Ты должен был стать моим наследником, — продолжал отец всё тем же ровным, почти лекционным тоном. — Продолжить дело, которое я строил всю жизнь. Взять то, что создавалось десятилетиями, и приумножить, а вместо этого... — Вместо этого я узнал, что мой отец — глава картеля, — перебил Илья, и его голос прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри закипала ядовитая ярость. — Что человек, которого я уважал, на которого равнялся, которому верил, все эти годы был... кем? Преступником, лжецом? Или просто монстром, который умело менял маски? Генерал резко остановился и повернулся к сыну. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление, но всего на секунду. — Ты знаешь? — спросил он, и в его голосе впервые проступило хоть что-то живое. — Знаю — что? — Илья смело смотрел в глаза отцу. — Про тебя, про брата, про Томпсона? Про то, что деменция — ложь, а больница — удобное прикрытие, чтобы ты мог управлять своей империей, пока все думают, что ты доживаешь последние дни? Генерал смотрел в ответ долго, и в этом взгляде смешались десятки разных и противоречивых эмоций: от гнева до гордости, от разочарования до странного, почти отеческого одобрения. — Ну надо же… — произнес он, наконец, с усмешкой. — Мой мальчик вырос. Узнал правду. И что ты теперь чувствуешь, Илья? Как тебе живётся с этим знанием? Илья сжал кулаки за спиной, насколько позволяли наручники; ногти впились в ладони. — Я чувствую, что вся моя жизнь была ложью, — ответил он твёрдо. — Что каждый твой совет, каждая твоя проповедь о чести и долге — были просто ширмой, за которой ты прятал свою настоящую сущность. Я потратил годы, стараясь быть похожим на человека, которого на самом деле никогда не существовало. Генерал покачал головой, и в движении этом не было сожаления, только усталость от чужой наивности. — Ты ничего не понимаешь, Илья, совсем ничего. Я не разрушал жизни, я строил порядок: систему, в которой всё работает на благо и процветание, в которой каждый знает своё место и получает награду за пользу, которую привносит. Полиция, преступность, власть — это не противоположности, как тебе внушали в академии. Это части одного механизма, одной большой машины, которая перемалывает всё и всех на своем пути. Ни одна из этих частей никогда не будет выше других. Ни одна из них не уйдет. Добро и зло, тьма и свет — две крайности одной и той же сущности, сын. Но кто-то должен этой машиной управлять, иначе она сожрет всех без разбора… — Поэтому ты продавал смерть? Прикрывал убийц? Брал деньги с наркоторговцев и называл это «управлением»? — Поэтому я делал то, что делал, — спокойно ответил отец, и в его голосе не было и тени сомнения. — Чтобы у тебя и таких, как ты — положительных персонажей нашей истории, — была иллюзия справедливости, чтобы вы могли ходить на работу, ловить мелких сошек и чувствовать себя героями. Но настоящая работа — она всегда за кулисами, Илья, там, где не дают званий и не раздают медали. Розанов смотрел на генерала и не узнавал. Где тот строгий, но справедливый отец, который учил его кататься на коньках на замерзшем пруду, который впервые привел его на хоккей и смотрел, как Илья делает первые неуверенные шаги на льду? Где человек, который говорил, что честь дороже денег, а слово мужчины должно быть нерушимым? — А Алексей? — спросил Илья, меняя тему, потому что чувствовал, что ещё немного — и он сорвется. — Он тоже часть этого. Ты и его так воспитал. Впервые за весь разговор в глазах генерала мелькнуло что-то, похожее на тепло. — Алексей — молодец, — сказал он, и в голосе прозвучало неподдельное одобрение. — Он понял. Принял. Стал частью системы, не пытаясь с ней бороться. Он знал, что мир не чёрно-белый, и сделал правильный выбор. — Правильный выбор? — Илья не сдержал горькой усмешки. — Ты называешь правильным выбором то, что твой сын стал наркоманом, предателем и частью картеля, который уничтожает людей? — Я называю правильным выбором то, что он здесь, со мной, свободный, — отрезал генерал, и его голос стал жёстче. — В отличие от тебя. Это ты сидишь в машине в наручниках рядом с человеком, ради которого ты готов разрушить всё, что я строил, — злая усмешка исказила лицо генерала. — Ты сам-то чем лучше, сынок? Илья промолчал, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное и тёмное: гнев, боль, отчаяние — смертоносная смесь из самых разрушительных эмоций. — А теперь ты спишь с этим… — отец скривился, будто слово было кислым на вкус. — С этим, как ты сам говоришь — торговцем смертью, который разрушил больше жизней, чем ты можешь себе представить. — Ты ни черта не знаешь… — ощетинился Илья. — Ты ничего о нём не знаешь. — О, я знаю достаточно, сынок, — генерал брезгливо повёл плечом, будто сбрасывая с себя невидимую грязь, затем усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья, лишь токсичность и яд. — Знаю я и то, что ты для него — просто способ выжить, Илья, инструмент, который можно использовать, послушная полицейская шестерёнка. — Может быть, — спокойно ответил Илья. — Но это мой выбор, и я его давно сделал. Отец покачал головой, и в этом жесте было столько разочарования, сколько Илья не видел в свой адрес за всю жизнь. — Ты даже не представляешь, как глубоко ошибаешься. Но ничего, у тебя будет время подумать, много времени… Он развернулся и пошёл обратно к машинам, Илья двинулся следом, чувствуя, как гравий хрустит под ногами, отсчитывая последние секунды мнимой свободы. — Знаешь, — тихо сказал он в спину отцу, когда они почти вернулись к колоне. — Я всегда хотел быть тобой. Равнялся на тебя. Думал, что ты — идеал, к которому нужно стремиться. Отец остановился, но не обернулся: — А теперь?.. — А теперь я жалею, что ты мой отец. Жалею, что не узнал правду раньше. Жалею, что мама не смогла сбежать от такого чудовища и в итоге поплатилась жизнью, и теперь я понимаю — почему. Я мог бы выбрать другую жизнь. Жизнь, в которой не пришлось бы ненавидеть собственного отца до конца дней своих… Генерал молчал несколько долгих секунд, и в этой тишине было столько всего, что Илья почти физически ощущал тяжесть его несказанных слов, а потом отец пошел дальше, не обернувшись.       Розанова снова грубо затолкали в машину. Хадсон вопросительно посмотрел на него через боевика, сидящего между ними. Илья едва заметно кивнул: флешка на месте, отец ничего не знает, разговор ничего не дал, но и не отнял.       Колонна тронулась, быстро набирая скорость. И в этот момент впереди, на дороге вспыхнул свет.

***

      Это случилось так стремительно, что Илья не сразу осознал, что происходит. Мозг отказывался обрабатывать информацию, которая поступала через глаза и уши, пытаясь найти рациональное объяснение тому хаосу, который развернулся за окнами машины. Сначала — ослепительный свет фар прямо в лоб, такой яркий, что даже сквозь тонированные стекла пришлось зажмуриться. После — рев моторов, визг тормозов, и несколько темных джипов, вылетевших будто из ниоткуда, и перегородивших трассу в считанных метрах от головной машины колонны. — Засада! — заорал кто-то, и крик этот потонул в грохоте выстрелов. Пули дробью застучали по корпусу, и ведущая машина колонны взорвалась фейерверком стекол и искр, взметнувшихся в серое небо. — Ложись! — Хадсон машинально рванулся вперед, накрывая голову руками, будто это могло защитить от свинца, летящего со всех сторон. Боевики на передних сидениях попытались вскинуть автоматы, но пули прилетели снаружи через открытые окна, и оба они обмякли, заливая кровью салон прежде, чем успели сделать хоть один выстрел.       Дверь резко распахнулась. Илья не успел даже сгруппироваться, как с его стороны возник человек и выстрелил прямо в голову боевику, что сидел между ними. — Шеф! Быстро, быстро, быстро! — еще один человек в балаклаве, с автоматом наперевес, появился с другой стороны, он протягивал руку Хадсону. Илья моментально всё понял: пришли те, кто остались верны, те, кто не переметнулись к генералу и остальным предателям, те, для кого Хадсон Уильямс всё еще был главой картеля. — Уходим, Розанов, быстро! — приказал Хадсон, вываливаясь из внедорожника — его руки, скованные за спиной наручниками, и рана на боку, мешали двигаться стремительно.       Вокруг творился настоящий ад: стрельба гремела со всех сторон, люди в чёрном перебегали от укрытия к укрытию, кто-то падал, кто-то кричал, кто-то стрелял в ответ. В этом хаосе невозможно было понять, где свои, а где чужие. — Сюда! — их чуть ли не волоком тащили к одному из джипов. Илья бежал, спотыкаясь, наручники впивались в запястья, натирая кожу, пули свистели над головой, а адреналин застилал глаза красной пеленой. На секунду он оглянулся: что-то заставило его это сделать — внутренний импульс, который невозможно было проигнорировать.       Он увидел отца. Генерал стоял за своей машиной, совершенно спокойный, сюрриалистичный среди этого хаоса, отдавая приказы жестами, словно находился не в эпицентре перестрелки, а на военных учениях. В нескольких метрах, пригнувшись, краткими перебежками двигался Алексей с пистолетом в руке, стреляя в сторону нападавших. Их с братом взгляды встретились. На одно мгновение, длиной в удар сердца. А потом шальная пуля вошла Алексею в голову.       Илья видел, как брат падает с широко распахнутыми глазами, будто в замедленной съёмке, как его колени подгибаются, как кровь брызгает на асфальт, как отец надсадно кричит, бросаясь к сыну, забыв о приказах, забыв об опасности, забыв обо всём на свете. — Розанов, блять! — Хадсон толкнул его в бок с такой силой, что едва не сбил с ног. — Бежим! Илья запрыгнул в джип, чувствуя себя персонажем малобюджетного боевика, где картинка на самом деле не настоящая, вокруг одни актеры, а смерть — всего лишь игра…       Дверь захлопнулась, машина рванула с места, унося их прочь от этого ада, прочь от перестрелки, прочь от отца, склонившегося над телом брата. Илья смотрел перед собой, почти не моргая, смотрел на спинку переднего сидения, обтянутую мягкой кожей, пока все звуки вокруг не начали стихать, превратившись в едва различимый гул, а вскоре и он пропал.       Алексей мертв. Брат, которого он когда-то любил, которым некогда восхищался, с которым дрался в детстве за игрушки, который защищал его от дворовых хулиганов, а потом стал врагом, предателем, частью системы, которую Илья ненавидел — лежал там, на холодном асфальте, с пулей в голове.       Илья закрыл глаза, и в этой темноте не было ничего, кроме пустоты…

***

      Они оторвались от погони только через полчаса бешеной гонки. Сначала по трассе, затем по бесконечным просёлочным дорогам, петляя между лысыми пролесками и бескрайними полями, пока джип не заехал в заброшенный ангар на окраине маленького городка, названия которого Илья даже никогда не слышал.       Когда двигатель заглох и наступила тишина, она показалась оглушительной. После грохота выстрелов, визга пуль и рева моторов, такое затишье давило на уши, заставляя сердце биться оглушительно в клетке ребер.       Хадсон сидел рядом, бледный до синевы, прижимая руку к боку, он тяжело, со свистом дышал: рана открылась снова, и тёмное пятно расползалось по серой футболке, пропитывая ткань липкой влагой. Но ему, казалось, не было до этого никакого дела. Он смотрел на Илью, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. — Ты как?.. — спросил Хадсон, голос его прозвучал хрипло, срываясь. Илья поднял взгляд — опустошенный, до смерти замученный, в котором не осталось ничего, кроме усталости. — Мой брат только что умер у меня на глазах, — ответил он, и слова эти прозвучали будто со стороны, будто говорил вовсе не он, а кто-то другой, кто смотрел на эту сцену издалека — случайный свидетель. — Илья… — Я ненавидел его. Всё это время я ненавидел его за то, кем он стал, за его выбор, за его предательство… но он был моим братом. Мы росли вместе. Мы делили одну комнату. Он учил меня драться, когда я был маленьким, а меня обижали во дворе… — Розанова будто прорвало: слова прорывались бессвязным потоком, пока он не сорвался на всхлип и не замолчал. Хадсон смотрел на него, дав время, позволяя выговориться, потому что знал — если Илья сейчас замолчит, проглотив потрясение и боль, это убьет его изнутри быстрее любой пули. — И отец… — продолжил Илья, и голос его снова дрогнул. — Он стоял там и смотрел на меня, а потом... я видел, как он бросился к Алексею. Впервые в жизни я видел его не генералом, не главой картеля, не монстром — просто отцом, который теряет сына. И я не знаю, что чувствовать… — Ты не виноват, — тихо сказал Хадсон. Илья усмехнулся, но усмешка вышла горькой, болезненной. — Нам нужно идти, давай избавимся от браслетов для начала, окей? У нас мало времени. Они выбрались из машины, и только тогда Илья заметил, как сильно дрожат его руки, как дрожит он весь — озноб расходился по телу мучительными пульсациями.       Люди Хадсона: человек пять, выбирались из джипов с оружием, с лицами, на которых не отражалось никаких эмоций, и быстро заняли позиции у входа, перекрывая возможные пути проникновения. Темнокожий, широкоплечий мужчина подошёл к Хадсону, бросив быстрый взгляд на Илью. — Шеф, нужно уходить. Они прочесывают район. Нас быстро обнаружат. — Сколько у нас времени, Джей-Джей? — спросил Хадсон, не глядя на него. — Максимум полчаса, если повезет. Хадсон кивнул и повернулся к Илье. — Флешка? Илья машинально коснулся кармана, твердый прямоугольник был на месте, грел бок сквозь ткань куртки. — Да. — Хорошо, это наш единственный козырь. Единственное, что может уничтожить их всех. Они отошли за угол ангара, подальше от чужих глаз и ушей, и Хадсон заговорил быстро, четко, как человек, который всё продумал до мелочей заранее и теперь просто излагает готовый план. — Слушай меня внимательно, Розанов: ситуация хуже, чем я думал. Твой отец контролирует не только полицию, у него люди в ФБР, в прокуратуре, в судах. Если мы бездумно сольём информацию в обычные каналы, нас убьют раньше, чем она вызовет общественный резонанс. Нужно действовать точечно, через проверенных людей, которых у меня пока достаточно. — Что ты предлагаешь? Хадсон шагнул ближе, заглянул в глаза, и Илья увидел в его взгляде то, чего никогда не видел раньше — решимость и боль. — Мне нужно, чтобы ты исчез, — сказал он тихо, но твердо. — По-настоящему — так, чтобы они перестали тебя искать и закрыли твоё дело, чтобы между нами не было никакой связи. Ты, я — мы уязвимы, когда рядом. Нам нужно разделиться. — Что?.. — Не навсегда, — Хадсон говорил быстро, не позволяя вставить и слова. — Но так, чтобы у нас был шанс. Ты — исчезаешь, уезжаешь в другую страну, меняешь имя, начинаешь новую жизнь очень далеко отсюда. Я — остаюсь здесь, сливаю информацию, разрушаю картель, убираю твоего отца с верхушки и всех, кто с ним, а когда все закончится... — Когда все закончится — что? Хадсон смотрел ему прямо в глаза: — Тогда я тебя найду — где бы ты ни был. И мы начнем всё сначала. Илья смотрел на него в ответ и никак не мог сложить пазл воедино: человек, ради которого он разрушил всё, предлагает ему просто исчезнуть, уйти, спрятаться, пока он сам будет заканчивать эту войну в одиночку? — Я никуда не уйду… — нервно замотал Розанов головой, и голос его дрогнул. — Я не оставлю тебя одного. Что если они найдут тебя раньше, если ничего не получится? — Тогда ты будешь жить, Илья. Спокойно, без всего этого дерьма, вне системы. Начнёшь новую жизнь, найдёшь кого-то нормального, родишь детей, состаришься и умрёшь в своей постели дряхлым стариком, а не в перестрелке на трассе молодым пацаном. Ты не будешь хоронить меня, когда я сдохну от передоза, — он грустно улыбнулся. — У меня есть верные люди, я не один. — Я не хочу жить без тебя… — вырвалось у Илья прежде, чем он успел подумать. Хадсон шагнул к нему вплотную, взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть в глаза. — Знаю, — сказал он тихо, поглаживая большими пальцами скулы Ильи. — Поэтому я сделаю всё, чтобы вернуться. Всё, понимаешь? Но сначала ты должен исчезнуть для всех. Даже для меня. Илья смотрел на него, на человека, который разрушил его жизнь и одновременно стал ею, на наркомана, преступника, главаря картеля, убийцу, который сейчас смотрел на него с такой волчьей преданностью, что у Ильи перехватывало дыхание. — У нас нет другого выхода, верно?.. — вопрос, который не требовал ответа, но Хадсон всё же кивнул, прикусив губу. — Тогда поклянись и сдержи, блять, своё бандитское слово. На чём вы там в вашей мафии клянётесь — на крови? Хадсон с усмешкой фыркнул, отпуская его лицо, и отступая к обшарпанной стене ангара: — На крови? Серьёзно, Розанов? — Поклянись мне, что вернёшься, — Илья снова шагнул к нему, нависая угрожающей скалой. — Поклянись, сука, что не сделаешь ничего идиотского. Скажи, что выживешь. Хадсон улыбнулся кривой улыбкой, от которой у Ильи всегда тайно замирало сердце. — Я всегда возвращаюсь к тебе. Запомни, наконец, это. Кто начал поцелуй — долгий, отчаянный, солёный от крови с разбитых губ и пота, — понять было невозможно. Они просто сплелись в очередной раз комком ярости и боли, пожирая друг друга, будто в последний раз. Розанов вжимал Уильямса в стену ангара, отчаянно вылизывая его рот, пока на другой стороне строения ждала его, Хадсона, верная стая. Хадсон притягивал его голову за взлохмаченные кудри к себе вплотную и едва слышно постанывал в губы. — Вот тебе, блять, клятва на крови… — захихикал он, отстраняясь, и стирая большим пальцем алый подтек с губ Ильи.

***

      Через три дня они остановились на границе в маленькой придорожной забегаловке, в двадцати милях от канадской границы. Здесь не спрашивали документы, угощали паршивым кофе, а полиция никогда не появлялась, потому что хозяин платил, кому надо и знал, кого можно пускать, а кого лучше не замечать. — Готов? — спросил Хадсон, когда они сели напротив друг друга за столиком в дальнем конце кафе. Илья посмотрел на него, на человека, ради которого собирался исчезнуть из мира, и почувствовал, как внутри разливается нечто тёплое, несмотря на холод, проникающий сквозь окна дешевого кафе. — Нет, — честно ответил он. — Но выбора у нас нет, ты сам это сказал. Хадсон кивнул, достал из внутреннего кармана ключи и положил их на стол между ними. — Машина здесь, на стоянке у заправки — серая «Тойота», документы в бардачке на имя Коннора Сторри. Деньги — под сиденьем, тридцать тысяч наличными, больше нельзя, чтобы не привлекать внимание. Ты едешь до границы и переходишь, там тебя встретят мои люди. Они отвезут тебя в Монреаль, в квартиру, которую я снял полгода назад на подставное имя. Илья взял ключи, сжал их в кулаке, чувствуя, как металл врезается в ладонь. — А ты?.. — спросил он аккуратно, глядя исподлобья на Хадсона. — Что будешь делать ты? Хадсон усмехнулся и игриво подмигнул. — У меня есть некоторые дела. Нужно закончить то, что мы начали. Слить информацию так, чтобы они не успели заткнуть нам рты. Убрать генерала, Томпсона и всех, кто с ними. Разрушить эту систему до основания. Илья кивнул. Он принял этот план, потому что понимал — иначе никак, Хадсон не может просто исчезнуть с ним и оставить всё, как есть, начав где-то там новую жизнь. Они не могут, взявшись за ручки, уехать в закат. Хадсон не сможет быть другим, а Илья выбрал его именно таким — опасным, непредсказуемым, стоящим по ту сторону закона. — Но ты идешь в самое пекло — один, против целой системы, которая старше тебя и могущественнее. Хадсон потянулся через стол, взял ладонь Ильи в свою руку, заставляя смотреть в глаза. — Я очень давно в этом, Илья, и я знаю правила и законы этого мира. Это моя битва. Но я всегда возвращаюсь с войны к тебе — запомни это. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы ты жил нормальной жизнью, и, если бы я мог, давно бы ушел, оставил тебя в покое. Но я, блять, не смог. Ни тогда, ни сейчас. Илья смотрел в его глаза — тёмные, с искрой безумия, тлеющей в глубине зрачков. Искра, что привлекла его с первой встречи, с того самого момента, когда он переступил порог коттеджа не с ордером на обыск, а с желанием, которое не мог объяснить и контролировать, и с чувствами, которые засыпали пеплом былые, некогда нерушимые принципы и установки, как когда-то смертоносный пепел Везувия накрыл обреченные на гибель Помпеи. — А я всегда тебя жду, — сказал он твердо. — И тогда, и сейчас. — Знаю. Поцелуй за ангаром стал последним. Больше они не оставались наедине, и еще один долгий, прощальный поцелуй сейчас мог стать якорем, который удержит их обоих на месте и не даст сделать то, что нужно. Илья встал из-за стола. — Не оборачивайся, — едва слышно сказал Хадсон, глядя на него снизу вверх. — Когда будешь уходить. — Ненавижу тебя… — прошептал Илья, чувствуя, как горло сковывает спазмом, от сдерживаемых тщательно эмоций. — Это неправда, — Хадсон улыбнулся ему — ярко, искренне, сверкнув игриво темными глазами, и у Ильи предательски сжалось сердце. Он скользнул напоследок ещё разок по его лицу, отпечатывая в памяти созвездия веснушек, а затем быстро вышел в ночь, ни разу не оглянувшись.       Снег в этом году был ранним, падал крупными хлопьями с начала ноября, укрывая землю белым саваном, и каждый шаг оставлял след, который заметало уже через минуту. Серая «Тойота» одиноким памятником стояла на парковке, припорошенная свежим снегом. Илья сел на водительское сидение, завёл двигатель и выкрутил печку на максимум; его бил озноб. А потом поехал к границе.

***

Три часа спустя.       Телефон Хадсона зазвонил, когда он сидел в машине, в двадцати милях от кафе, ожидая своих людей, которые должны были приехать к нему через час. Ночь была тихой, снег падал без остановки, и в этой тишине звонок прозвучал, как выстрел. — Шеф… — голос Джей-Джея в трубке был напряженным, срывающимся. — У нас проблема. Хадсон замер, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Какая, нахуй, проблема, Джей-Джей?! Что случилось? — Машина — серая «Тойота»… В груди что-то надломилось от неприятного предчувствия, его вдруг затошнило… — И?.. Она должна была уже границу пересечь, что не так? — На трассе, всего в пяти милях от границы… она взорвалась. Сгорела полностью. Внутри... — краткая пауза, которую Хадсон запомнит на всю оставшуюся жизнь — пауза, длиной в вечность. — Внутри тело.