Никому не говори

Шесть месяцев спустя.       Маленькая квартира на окраине Монреаля, которую Хадсон снял для Ильи полгода назад, так и осталась пустой. Никто сюда не въехал, никто не открывал замок, никто не включал свет по вечерам…       Хадсон теперь стоял в этой квартире у окна и смотрел на грязный асфальт под окнами. Майский дождь лил третьи сутки подряд, затапливая улицы серой водой, размывая границы между небом и землей. Телевизор работал без звука, и на экране мелькали кадры, которые он уже видел сотни раз. Дотла сгоревшая машина, полицейские ограждения, люди в форме, дикторы, которые что-то говорили с серьезными лицами. Хадсон зачем-то пересматривал запись эфира десятки раз. Он не включал звук. Не нужно было — он знал все слова наизусть: «Тело капитана полиции в бегах Ильи Розанова было опознано по документам, найденным на месте трагедии. По предварительным данным, причиной взрыва стала неисправность топливной системы...»       Хадсон закрыл глаза, и перед его внутренним взором встало лицо Ильи — то, каким оно было в последний раз в кафе, когда он сказал «я всегда тебя жду» и вышел в ночь, не обернувшись. — Шеф, — голос сзади заставил его вздрогнуть; Хейден — один из его главных приближенных, стоял на пороге комнаты. — Нужно уходить. Полиция прочесывает район. ФБР подключилось. Хадсон не двинулся. — Шеф?.. — Я, блять, слышал, Хейден, сейчас спущусь. Он вымученно вздохнул, чувствуя, что кислород не приносит облегчения — он будто всё время задыхался и никак не мог надышаться. Хадсон снова посмотрел на огромную лужу у крыльца — грязно-серую, бесконечную, как и его мучительные мысли. — Мы всё равно сделаем это, — тихо сказал он в тишину пустой комнаты. — Сольём информацию. Уничтожим их всех. Твой отец сядет, Томпсон сядет, все сядут… Голос сорвался. Хадсон никогда не позволял себе слабости. Никогда. Всегда играл роли, даже в детстве никто не знал, что на самом деле творится у него внутри. Но сейчас, в этой квартире, под шум дождя, он позволил себе минуту. Одну минуту на искренность — просто минутку постоять и прочувствовать пустоту там, где раньше было сердце. Потом он встал, и лицо его снова стало маской. — Я клянусь тебе…

***

      Флешка сработала через две недели. Информация, собранная годами, попала в нужные руки — в несколько СМИ одновременно, в ФБР, в независимые журналистские расследования, во все инстанции, которые не могли заткнуть разом.       Генерал Розанов был арестован в своей клинике, прямо в постели, где притворялся больным последние два года. Когда его выводили в наручниках под вспышки фотокамер, на его лице не было ни страха, ни раскаяния — только холодное презрение к системе, которую он сам создавал десятилетиями, и которая теперь его пожирала. Капитан Томпсон застрелился в собственном кабинете, не дожидаясь ареста.       Еще десятки имён: политики, судьи, полицейские, бизнесмены — полетели в прессу, и каждый день начинался с новых арестов, новых разоблачений, новых скандалов. Старая система, пьющая кровь годами, рухнула всего за три недели. Хадсон смотрел новости в мотеле на окраине Бостона, куда вернулся пару недель назад, чтобы видеть всё это своими глазами, но теперь он не чувствовал ничего: ни триумфа, ни облегчения, ни радости. Только пустоту. Он выключил телевизор, и в комнате снова стало тихо. Слишком тихо. — Шеф, — на пороге возник Джей-Джей — огромный, широкоплечий — он занимал собой всё пространство входной двери. — Всё готово: документы, билеты, люди. Можем уходить. Новая жизнь ждёт. Хадсон кивнул, не глядя на него. — Уходим. Джей-Джей вышел, а Уильямс бросил последний взгляд на экран, где сюжет новостей полугодовалой давности прокручивался снова и снова. — Я сделал это, — тихо сказал он, обращаясь к экрану. — Ты видел? Никто, конечно, не ответил.

***

Восемь месяцев спустя.       Хадсон стоял и курил на обочине трассы, ведущей в Бостон, и смотрел на приближающиеся фары. Ночь. Холодно. Снег крупными хлопьями падал с угольного, как вязкие чернила неба, укрывая землю белым покрывалом.       Он ждал. Машина должна была приехать через десять минут: очередная встреча, очередные дела, очередная жизнь, в которой не было ничего, кроме работы и серости однотипных дней. На такие простые сделки он ездил порой один. Сегодняшняя встреча — не исключение. Его ребятам позвонили, назначили время и место — всё до-тошноты привычно. День сурка.       После того как былая система картеля рухнула вместе со всей верхушкой, Хадсон, конечно, не ушёл в тень: так, слегка, возможно, залёг на дно на время. Но в деле — остался, потому что кто-то должен контролировать то, что осталось на руинах, чтобы хаос не захлестнул улицы с новой силой. Он стал тем, кем всегда должен был стать — теневым королем, который держит поводок, в чьих руках весь элемент управления и контроля над внешней системой. Но внутри теперь всегда была пустота, которую не заполняли ни деньги, ни власть, ни новые сделки. Ни даже наркотики.       Фары приближались. Машина остановилась метрах в пяти. Фары погасли, погружая окружающую действительность в полную темноту. Двигатель затих. Уильямс шагнул навстречу. Дверь авто открылась, и из машины вышел человек. Мир вокруг вдруг замер…       Хадсон смотрел на него и не верил собственным глазам. Снег падал на плечи, на волосы, на ресницы, таял на губах, январский холод кусал за щеки и нос, но всё его существо было сосредоточено на одной точке, одной фигуре, одном лице. Илья. Живой. Стоял в пяти метрах, в черном пальто, с подстриженными кудрями, будто они только-только начали отрастать из короткого ежика, с бородой, скрывающей нижнюю часть лица, и смотрел этими своими невозможными голубыми глазами. — Скучал?.. — знакомый голос с хрипотцой, которую Уильямс слышал во сне каждую ночь весь последний год, нарушил тишину зимней ночи. У Хадсона едва не подкосились ноги. Он не мог пошевелиться, не мог заговорить, не мог даже вдохнуть побольше морозного воздуха, чтобы прямо сейчас не отключиться. Просто стоял и смотрел, боясь, что если моргнёт, призрачное видение исчезнет, растает в снегопаде, как сотни других видений за эти месяцы, которые он ловил во сне и наяву, блуждая в наркотическом тумане. — Как... — голос его сорвался, превратился в хрип. Илья шагнул ближе, и с каждым его шагом, окаменевшее некогда сердце Хадсона, билось всё быстрее, готовое выпрыгнуть из груди. Уильямс смотрел на него, и в голове не укладывалось: он видел машину, видел обгоревшее тело, видел документы — не поддельные, настоящие, принадлежавшие Илье Розанову. Видел новости тысячу раз. Оплакивал его смерть все эти бесконечные однотипные месяцы, а он вот — стоит сейчас здесь, живой, настоящий, теплый, и смотрит на него с той же привязанностью, что и тогда, в кафе, перед прощанием. — Я видел машину… — выдохнул Хадсон, и голос его дрожал. — Тело. Документы. Всё... — Прости за машину, — спокойно ответил Илья, и в его низком голосе скользнула усмешка. — Документы — подделка, не у одного тебя есть полезные связи. Труп — один из боевиков, который был уже мёртв после перестрелки, его подобрали и подкинули. Я просто... воспользовался ситуацией. — Но как ты... — Ты думаешь, я восемь лет в полиции просто так штаны просиживал, Уильямс? — Илья усмехнулся, и у Хадсона перехватило дыхание от этой кривой улыбки. — Я знал, как меня будут искать. Знал, на что смотреть. Знал, как заметать следы. Ты сказал исчезнуть — я так и сделал. Я погиб для всех, как Илья Розанов, чтобы меня навсегда оставили в покое. Меня бы продолжали искать, если бы я не умер для всего мира. Он шагнул ещё ближе, и теперь их разделяли только сантиметры, только холодный воздух, только прошлое, которое таяло между ними, как снег на ресницах. — Я уничтожил старый телефон, — продолжил Илья, глядя ему прямо в глаза. — Разобрал на части и разбросал по разным концам трассы. Обналичил все счета мелкими суммами за месяц до нашей последней встречи. Сменил внешность: стрижка, борода, очки. Инсценировал смерть: машина, труп, документы — всё, чтобы они поверили. У моего лучшего друга, Троя, есть парень — пиздец, какой умный хакер, они-то мне и помогли замести следы… даже от тебя. Прикрыли и помогли бежать. Илья, до одури довольный собой, смотрел на Хадсона и улыбался так, будто ещё час назад не был трупом. Хадсон смотрел в ответ долгим взглядом, в котором было всё: привязанность и боль, надежда и отчаяние, прошлое и будущее… а затем рванул к Илье.       Они столкнулись посреди снегопада, и поцелуй был вновь солёным, но теперь не от крови — от слёз, которые Хадсон не позволял себе никогда, от облегчения, которое разрывало грудь, от чувств, которые оказались сильнее смерти, сильнее картеля, сильнее всей этой проклятой системы. — Я думал, ты умер, — выдохнул Хадсон в его губы, цепляясь пальцами за воротник пальто. — Каждую, сука, ночь. Каждую минуту… — Я здесь. — Я сходил с ума. — Знаю. Я тоже. Хадсон обхватил его лицо ладонями, поглаживая щеку с до боли знакомой родинкой, и смотрел так, будто не мог насмотреться, будто боялся, что Розанов вдруг исчезнет, как только он отведет взгляд и отпустит его. — Я тебя ненавижу, блять… — выдохнул Хадсон. — Нет, не ненавидишь, — Илья широко улыбнулся. — Ты... Хадсон не договорил — Илья закрыл его рот поцелуем: долгим, глубоким, обещающим, что теперь все будет иначе. — Я очень давно в этом, Хадсон, и я знаю правила и законы этого мира, — повторил он с игривой улыбкой последние слова Уильямса, когда они оторвались друг от друга. — Это моя битва. Но я всегда возвращаюсь с войны к тебе. Запомни это. Если бы я мог, давно бы ушел, но я не смог. Ни тогда, ни сейчас…

***

      Они сидели в машине Хадсона. Снег за окнами всё падал, укрывая мир белой тишиной, а в салоне было тесно, жарко и так правильно, как не было никогда за эти долгие годы.       Илья рассказывал: про Оттаву, где жил всё это время, про работу в хоккейном клубе охранником, где он, наконец, был близок к своей мечте, как никогда, и иногда даже выходил на лед с ребятами из местной команды «Кентавров». Рассказывал про маленькую квартиру неподалёку от арены, про бесконечные ночи, когда он смотрел в потолок и считал трещины, потому что думать о Хадсоне было слишком больно. Уильямс слушал, не перебивая, только держал его руку, сжимая пальцы, будто боялся, что Илья снова исчезнет — этот страх так и останется перманентным внутри него навсегда… — Я тогда спиздил эти твои липовые документы из тачки перед побегом и подкинул свои реальные, — Розанов игриво изогнул бровь. — Так что я теперь официально Коннор Сторри. — И, как я теперь должен тебя называть? — Хадсон заржал. — Сторри? Конни? Что за имя, блять, вообще?! Они смеялись в тишине январской полуночи так, будто не было всех этих месяцев в разлуке. Не было боли и смерти. Смеялись так, будто они просто Хадсон и Коннор, которые встретились в тайне ото всех в объятиях зимней ночи. Смеялись, забыв на время, кем являлись на самом деле — бывшим полицейским, погибшим при попытке побега, и главой теперь уже могущественного картеля. — Я смотрел новости… — сказал Илья, когда рассказ подошёл к концу. — Видел, как всё рухнуло. Как отца арестовали. Томпсона тоже. Всех. — Да. — А ты... — Илья помолчал, подбирая слова. — Ты теперь контролируешь то, что осталось, да? Хадсон посмотрел на него долгим взглядом, в котором не было попытки оправдаться или скрыть правду. — Да, — ответил он просто. Илья кивнул, без осуждения, удивления и той борьбы, которая была бы в нём раньше, ещё год назад, когда он беззаветно верил в чёрное и белое. — Я так и думал. — И ты всё равно здесь. — Да. — Почему? Илья повернулся к нему, взял его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Потому что я пытался жить без тебя, — сказал он твердо. — Восемь месяцев. Каждый день. И понял одну простую вещь. — Какую? — Я не хочу быть правильным. Не хочу быть хорошим. Не хочу быть тем, кем меня видели всю мою жизнь: отец, начальство, система. Я хочу быть с тобой собой, и чтобы ты тоже был собой. Даже если это сделает меня монстром, даже если это неправильно, даже если весь мир будет против… Хадсон смотрел на него, и его глаза блестели: — Я не бросил… порошок. Я все еще сижу… Илья кивнул, сжимая его пальцы в ответ чуть сильнее. — И с этим мы тоже справимся… вместе, да? Хадсон улыбнулся, опуская взгляд на губы Ильи: — Да… наверное.

***

      Они целовались на заднем сидении, не в силах оторваться друг от друга, и каждый поцелуй был обещанием, каждое касание — клятвой, каждый вздох — возможностью новой жизни.       Годы в разлуке, в боли, в ожидании выплескивались в этих минутах, когда они, наконец, могли снова чувствовать друг друга живыми. В тесноте салона, в маленьком пространстве, с запотевшими от жаркого дыхания окнами, которое стало сейчас их центром вселенной, они стягивали друг с друга одежду, оставляли прошлое в прошлом, теряли всё былое, кроме друг друга. Движения торопливые, почти отчаянные, руки путались в пуговицах, молниях, тканях, которые никак не хотели поддаваться, и тихие проклятия срывались с губ, заглушаемые новыми поцелуями. — Черт... — выдохнул Хадсон, когда Розанов стащил с него кожаную дубленку и принялся за футболку. — Я месяцами считал тебя умершим, — выдохнул он, пока Илья целовал его шею, ключицы, грудь, спускаясь ниже по обнаженной коже. — Каждую ночь я просыпался и думал, что никогда больше не увижу тебя. — Я здесь, — хрипло ответил Илья, слизывая испарину с его кожи. — Я всегда был здесь. Ждал встречи с тобой. Футболка полетела на переднее сиденье, и Илья на секунду замер, разглядывая фигуру Хадсона в тусклом свете одинокого уличного фонаря, что едва пробивался сквозь запотевшие стекла. Бледная кожа, тёмные соски, напряжённые мышцы живота, и новая татуировка — там, где раньше ничего не было, на левой стороне груди, прямо над сердцем. — Что это?.. — рассеянно спросил Илья, касаясь пальцами свежего рисунка. Хадсон перехватил его руку, прижал к груди, давая почувствовать, как бьется сердце под горячей кожей. — Твоя дата, — сказал он тихо. — Дата смерти. Я выбил ее, чтобы помнить, чтобы не сойти с ума… Илья смотрел на него, пока в груди разливалось что-то горячее, как магма, болезненное, невозможное. — Кретин… — прошептал он. — Знаю. Хадсон застонал, когда губы Ильи коснулись его соска, и выгнулся навстречу прикосновению, забывая обо всём: о минувшей войне, о картеле, о системе, о целом мире за окнами этой машины. Они могли не торопиться, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый звук. Затихла сейчас на время та дикая, животная страсть, которая сжигала их в первые встречи, была только тягучая, как карамель, бесконечная нежность, взращиваемая днями, неделями, месяцами из боли и тоски.       Илья приподнялся на локтях и поцеловал Хадсона снова: сначала мягко, почти благоговейно, затем глубже, более жадно, проникая языком в горячий рот, пробуя на вкус. Они вспоминали и заново узнавали друг друга. Хадсон отвечал с той же отчаянной страстью, запуская пальцы в обстриженные кудри, притягивая за волосы к себе ближе. Илья оторвался от его губ только для того, чтобы проложить рисовать неровную дорожку поцелуев вниз: по острой линии челюсти, по напряженной шее, по ключицам, выступающим острее, чем раньше. Хадсон запрокинул голову, подставляясь, позволяя, и тихие стоны срывались с его губ с каждым касанием. — Илья… — выдохнул он, когда губы Розанова скользнули ниже, горячий язык прошёлся по чувствительной коже ребер, а ладони сжали ягодицы. — Боже, блять... Илья поднял голову, глядя задиристо на него снизу вверх. — Не Боже, — усмехнулся он. — Просто я. — Просто ты… — эхом отозвался Хадсон. Илья продолжил спускаться ниже, целуя каждый сантиметр обнажённой кожи, провёл языком по напряжённым мышцам пресса, выступающим тазовым косточкам, задержался на курчавой дорожке тёмных волос, уходящей вниз. Хадсон дрожал под ним, выгибался, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья, и смотрел потемневшими от желания глазами. — Ты хочешь, чтобы я продолжал? — игриво спросил Илья, замирая у края черных джинс. — Ты, сука, ещё спрашиваешь?! — Хочу услышать. Хадсон сглотнул. Кадык дернулся на его шее. На щеках выступил очаровательный румянец. — Да, — сказал он твердо. — Я хочу тебя, Розанов, или как там тебя, блять, сейчас называть — Сторри? Конни? Я хочу чувствовать твой огромный член внутри. Хочу, чтобы ты напомнил мне, что я все еще живой. Что мы оба живые. Илья рванул молнию на его джинсах, стаскивая их вместе с боксерами одним быстрым движением. Хадсон остался перед ним полностью обнажённый — прекрасный, сильный, смертельно опасный, сейчас чуть подрагивающий от холода и возбуждения в его руках. — Красивый… — выдохнул Илья, жадно разглядывая его тело. — Самый красивый мужчина, которого я видел. Такой сильный… — Заткнись, — прошипел Хадсон, но его голос тут же сорвался на жалобный стон, когда Илья резко наклонился и взял его напряженный член в свой пиздливый рот.       После Хадсон стонал: приглушённо, закусывая разбитые костяшки пальцев. Илья двигал головой медленно, смакуя, пробуя позабытый вкус, проводя языком по стволу, обводя головку, едва выступающие линии вен, заглатывая так глубоко, насколько позволяло пространство. Уильямс выгибался, вцепившись остервенело одной рукой в плечо Ильи, другой — в сиденье, и тихие, гортанные стоны срывались с его губ. — Розанов... — выдохнул он, чувствуя, как неотвратимо приближается оргазм. — Илья, остановись, я хочу... хочу тебя внутри, не так... Илья поднял голову, облизывая, блестящие от слюны губы, и хищно улыбнулся. — Как скажешь. Он потянулся на переднее сидение к своему пальто, достал из внутреннего кармана тюбик смазки и презерватив. — А ты определенно знал: куда и зачем ехал… — фыркнул Хадсон, наблюдая, как Розанов щедро смазывает пальцы прозрачным гелем. — А то, — Илья раздвинул локтями ноги Хадсона шире, располагаясь между его бёдер удобнее, насколько позволяло тесное пространство, и осторожно коснулся подушечкой среднего пальца напряжённого входа. — Давай, — нетерпеливо выдохнул Хадсон. — Не надо нежностей. Я хочу чувствовать тебя, как есть. Первый палец вошёл легко: Хадсон был расслаблен, открыт, готов. Второй — чуть с сопротивлением: глубже, растягивая, подготавливая. Хадсон застонал, подаваясь навстречу.       Розанов готовил его медленно, не спеша, а затем так же медленно проник в его тело третьим пальцем, глядя в глаза, и в этом взгляде было столько всего, что Хадсон почувствовал себя ещё более обнажённым, чем уже был… — Хватит, — попросил он. — Я готов. Илья проигнорировал его умоляющий тон, растягивая его скользкими пальцами быстро, умело, он нашёл простату и давил на неё снова и снова, заставляя Хадсона выгибаться и царапать сиденье. — Блять, ну, пожалуйста... — хрипло выдохнул Хадсон, срываясь на совсем уж жалкое хныканье. Илья убрал пальцы, быстро смазал свой член, приставил головку к влажному входу и вошёл одним плавным, глубоким толчком. Хадсон надсадно закричал от резкой наполненности, распирающей боли и умопомрачительного наслаждения, которые разрывали изнутри каждую клеточку тела. Розанов замер на секунду, позволяя к себе привыкнуть, чувствуя, как горячие мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, приглашают глубже. — Чёрт… — выдохнул он, прикрывая веки, опускаясь на Хадсона грудью сверху, и пряча лицо в сгибе его шеи. — Как же, блять, я скучал по этому. По тебе. По тому, как ты ощущаешься внутри. — Двигайся! — требовательно прорычал Хадсон, обхватывая его бедрами, и тут же срываясь на всхлип. — Пожалуйста... я хочу чувствовать тебя сильнее… Илья начал двигаться: глубоко, смакуя каждое движение, каждый миллиметр, каждое касание. Хадсон стонал уже в голос, выгибался в спине, вцепившись в его плечи цепкими пальцами, и смотрел в сверкающие в темноте голубые глаза, которые снились ему все эти месяцы в разлуке. — Быстрее, — попросил он. — Я близко… Розанов ускорился, вбиваясь в его тело жестче, ритмичнее, и каждый толчок отдавался в обоих горячей волной наслаждения. Стёкла запотели окончательно, скрывая их от всего мира, и в этом маленьком пространстве не существовало ничего, кроме них двоих.       Илья приподнялся, перехватил его ноги под коленями, сгибая резко Хадсона пополам, он сменил угол, проникая членом ещё глубже, и Хадсон закричал: громко, отчаянно, не пытаясь больше сдерживаться. — Да! — простонал он с шалой улыбкой. — Вот так, блять, ещё... не останавливайся, трахай меня, сделай так, чтобы я запомнил это навсегда... — Ты и так не забудешь, — прорычал Розанов, двигаясь всё быстрее. — Я сделаю так, что ты будешь чувствовать меня и завтра, и через неделю, и всегда. Хадсон зажмурился, ощущая приближение сокрушительного оргазма. Влажные шлепки кожи об кожу заполнили тесное пространство машины. — Я люблю тебя, — вдруг прошептал Илья в его шею по-русски, продолжая в одном ритме двигаться равномерными толчками внутри тела Хадсона, — Я люблю тебя… — перешел он снова на английский. — Ты меня слышишь? Я люблю тебя. — Блять… — выдохнул Хадсон, жмурясь от переизбытка ощущений, обхватывая Илью ногами, прижимая к себе за плечи так сильно, будто хотел, чтобы они стали одним целым. — То есть… я тоже…тоже тебя люблю. Он кончил первым, едва успев выдохнуть тихое признание, выгнувшись дугой, с криком, в котором смешались боль и наслаждение, разбрызгивая густую сперму себе на живот и грудь. Илья кончил сразу следом, через несколько глубоких толчков, зарывшись лицом в его шею, кусая влажную кожу, чтобы заглушить собственный надрывный стон.       Некоторое время они просто лежали, тяжело дыша, сплетенные в чувствительный, обнаженный клубок оголенных нервов. Редкие всполохи света от фар проезжающих мимо машин рисовали на крыше замысловатые узоры, прогоняя тени. Илья всё ещё был внутри, не желая выходить, ощущая, как пульсируют мышцы вокруг него, он продолжал терзать губы Хадсона, вылизывая из него тихие вздохи. — Это никогда не закончится, да? — неопределенно спросил Розанов между поцелуями. — Такая жизнь… — Нет, — ответил Хадсон тихим выдохом, даже не уточняя, что Илья имеет ввиду. Они ещё долго лежали, не размыкая объятий, чувствуя, как замедляется постепенно пульс, как дыхание медленно выравнивается, а мир за стенами машины начинает вновь существовать. — Эй, — тихо позвал Хадсон. — М? — лениво отозвался Илья. — Спасибо, что вернулся. Ты мог остаться в этой своей новой жизни… никто бы тебя не нашёл никогда. Илья приподнялся на локте, посмотрел на него сверху вниз. — Не мог. — Но ты все равно мудак, — поморщился Хадсон. — Я тебе никогда не прощу твою смерть, Розанов, только попробуй, блять, умереть еще раз... Илья усмехнулся, фыркнув, и потянулся навстречу для еще одного поцелуя.       А за окнами все падал январский снег, заметая былое. И всё это было правильным. Хадсон дремал на груди Розанова, а Илья думал, глядя в потолок авто: обо всём, что потерял, обо всём, что нашёл. О выборе, который сделал, и о цене, которую ещё придется платить…

***

      Они выехали из Бостона в Монреаль, когда только начинало светать. Снег прекратился, и небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, обещая новый день.       Хадсон сидел за рулем, положив руку на колено Ильи, просто чтобы чувствовать, что он всё ещё здесь. Машину Ильи он велел перегнать до Монреаля своим людям. — Куда мы едем? — спросил Илья. — Домой. Илья улыбнулся, впервые за долгое время настоящей улыбкой, без горечи, боли и отчаяния. — Знаешь… — сказал он, глядя на дорогу, что утопала в оранжевых лучах восходящего солнца. — Я никогда не думал, что моя жизнь повернётся в такую сторону. — В какую? — Хадсон бросил на него быстрый взгляд. — В бегах? С преступником, вне закона? Ой, точно, ты же умер — о какой стороне мы сейчас говорим — загробной? Илья усмехнулся. — Перестань, придурок… — А я всегда знал, что закончу именно так, — вздохнул Хадсон, — Только не думал, что рядом будет кто-то вроде тебя. — Кто-то вроде меня? — Хороший. Правильный. Честный, — Хадсон снова посмотрел на него. — Ты всё ещё хороший человек, Илья, даже если сам в это не веришь. Вот только рот у тебя грязный… Илья покачал головой с улыбкой: — Я уже не знаю, что такое «хороший». Я предал всё, во что верил. Сбежал от системы, которой служил. Я сплю с человеком, который её разрушает. — Строит заново, — деловито поправил Хадсон. — Какая разница? Хадсон помолчал. — Наверное, никакой... — сказал он, наконец. — Но зато мы свободны. Илья согласно кивнул. — Свободны. Телефон Хадсона зазвонил, когда они уже выехали на трассу, ведущую прочь от Бостона. Он даже не посмотрел, кто звонит. Просто взял трубку. — Да. Пауза. — Начинайте, — велел он и сразу положил трубку. Илья сидел рядом, по-прежнему смотрел на дорогу. — Дела? — спросил он. — Дела. — Наши? Хадсон посмотрел на него. — Наши. Илья кивнул. — Тогда поехали…