Лабиринт сожжённых крыльев

      Зеркальный коридор встретил их необычной тишиной. Это была не та тишина, что стоит в заброшенных зданиях, когда слышишь только капли воды, падающие с потолка. Здесь воцарилась полная, словно вакуумная тишина, которая буквально давила на барабанные перепонки и заставляла сердце биться сильнее и громче, чем обычно. Хоукс остановился у входа, колеблясь и не решаясь сделать первый шаг. Под ногами у него был пол из зеркал. В них он увидел собственное отражение — усталое лицо, взъерошенные волосы и грязную куртку, которую давно уже не стирали. Но что-то в отражении казалось неправильным. Оно смотрело на него с другой стороны, не так, как должно было быть. Это изображение было слишком близким и слишком реалистичным, и Хоуксу показалось, что его отражение моргнуло на долю секунды позже, чем он сам. Он попытался сделать шаг назад, но вдруг дверь за ним исчезла — то место, где только что был проём, теперь занимало зеркало. Его гладкая, безупречная поверхность отражала спину Хоукса и его крылья, сложенные за плечами. Он протянул руку и коснулся холодного стекла. Стекло оказалось тёплым, почти горячим, и когда пальцы соприкоснулись с поверхностью, по ней пошла лёгкая рябь, похожая на круги, которые образуются, когда в воду бросают камень. Хоукс отдернул руку, но линии, искажающие отражение, не исчезли. Они распространились по всему зеркалу, превращая его лицо в чужую маску, искажая черты до неузнаваемости. За спиной Хоукса стоял Даби. Хоукс чувствовал его присутствие — оно было тяжёлым и тёплым, как горячее дыхание печи. Хотя термокостюм Даби был повреждён, от него исходил ровный жар, который в этом холодном коридоре казался почти уютным и заставлял Хоукса невольно стремиться приблизиться к источнику тепла. Это порывание он сразу же подавил. Ему не следовало желать приблизиться к врагу. Но Лабиринт, в котором они оказались, стирал привычные границы, менял врагов в союзников, а союзников — превращал в бремя и обузу. Такая реальность держала их в напряжении и заставляла сомневаться в каждом своём шаге. «Это испытание», — произнёс Даби. Его голос в зеркальном зале звучал необычно — от стен отдавался эхом, появлялось несколько отзвуков, хотя такого и не должно было быть. Слова наплывали друг на друга, и Хоукс услышал их трижды, прежде чем смог понять смысл. «Гараки нравится устраивать такие вещи. Он говорил, что настоящая тюрьма — не стены вокруг, а то, что у нас в голове». — Откуда ты это знаешь? — спросил Хоукс, не оборачиваясь. Он смотрел в зеркало перед собой и наблюдал, как его отражение постепенно меняется: черты лица становились ярче, глаза темнели, а за спиной выросли большие, тёмные крылья. — Предполагаю, — ответил Даби. Он сделал шаг вперёд, и его отражение появилось справа в полу — искажённое, с неестественно длинными руками и пустыми чёрными глазницами. «Он не просто хотел запереть нас здесь. Его цель — сломать нас. Для этого надо проникнуть в голову. Показать то, что мы обычно скрываем. Заставить нас смотреть прямо в это». Мирко осталась снаружи. Хоукс видел её последний раз, когда дверь захлопнулась: она прислонилась к стене у входа, ноги вытянуты, одна из них была сломана, и один глаз закрыт. «Я не пойду туда», — сказала она, и в голосе впервые прозвучал страх. «Я видела, что случается с теми, кто заходит. Они оттуда выходят изменёнными. Или совсем не выходят». Хоукс не стал спорить. Он понимал её страх — он тоже ощутил холодок, который полз по спине, и его пальцы немели от напряжения. Но выбора у них не было. По карте, единственный путь к центру Лабиринта лежит именно через этот зал. — Это испытание, — раздался голос Даби, гулкий и многогранный в зеркальном зале. Он отскакивал от стен, обретая странные формы, умножаясь на себя и возвращаясь с эхом, которого, казалось бы, не должно существовать. Слова накладывались друг на друга, и только спустя несколько мгновений Хоукс успевал осознать их смысл. — Гараки обожал такие вещи. Как он говорил? Настоящая тюрьма — не стены, а то, что у тебя внутри. — Откуда ты это знаешь? — спросил Хоукс, не отрывая взгляда от зеркала перед собой. Его отражение медленно менялось: черты лица становились резче, глаза темнели, а крылья за спиной росли, превращаясь в угольно-чёрные громады. — Это очевидно. — Даби сделал шаг вперёд, и его искажённый облик появился на зеркальном полу справа: руки вытянулись до нелепой длины, вместо глаз зияли чёрные пустоты. — Он не просто хотел запереть нас здесь. Ему нужно было сломить нас изнутри. А для этого он проникает в голову. Вытаскивает наружу то, что мы пытаемся спрятать, и заставляет смотреть на это. Мирко осталась снаружи. Хоукс запомнил её такой в последний момент перед закрытием двери: спиной к стене, со сломанной ногой, вытянутой перед собой, и единственным закрытым глазом. «Я не войду туда», — произнесла она тогда; впервые в её голосе прозвучала нотка подавленного страха. «Я видела, что случается с теми, кто туда заходит: они возвращаются другими... если вообще возвращаются». Хоукс молчал. Он понимал её опасения. Даже сейчас дрожь мягко пробегала по его позвоночнику, пальцы немели от напряжения — но выбора у них не оставалось. Карта однозначно указывала: дорога к центру Лабиринта лежала через этот зал. Они вошли вдвоём, нога за ногой, не торопясь, словно каждый шаг требовал осторожного переосмысления. Пространство вокруг них казалось живым — огромный зал был заполнен зеркалами, отражающими бесконечные копии реальности, и этим местом будто управляли свои, непостижимые законы. Хоукс первым осмелился ступать по зеркальному полу, который словно с лёгким протестом отдавалится его шагам. Когда подошва его ботинка соприкоснулась с гладкой поверхностью, что-то невероятное случилось. Изящные трещины — призрачные, словно сотканные из света и тени — начали стремительно расползаться во все стороны, но исчезли так внезапно, как и возникли. Эти эфемерные линии оставляли ощущение зыбкости всего находящегося вокруг. Он инстинктивно бросил взгляд вниз и замер: под ногами разверзлась иллюзорная пропасть. Впечатление было таким реальным, что где-то в груди мелькнула острая игла страха. Капли пота выступили на лбу, когда Хоукс осознал, что стальной холод по коже вовсе не причудился ему. Отражения под ногами убегали куда-то вглубь, прорубая путь в бесконечность. Не собравшись с духом и не оторвав взгляда от тревожного видения, он заставил себя сосредоточиться на линии горизонта перед собой. Паника могла только помешать. Даби, как ни странно, держался рядом — в опасной близости, плечо к плечу с Хоуксом, будто они действовали как одно целое. Этот момент был почти осязаем на уровне ощущений. Это поразило его, хоть он и постарался скрыть свои мысли. Даби никогда не был человеком, который привык находиться рядом с другими. Его путь — это путь одиночества: пронзительный, тернистый и только его собственный. Но здесь было иначе. В этом бесконечном, пугающем зеркальном лабиринте он не отставал ни на шаг. Что это означало? Хоукс не стал тестировать догадки или объяснять себе возникшее напряжение. Прошла минута — или, возможно, целая вечность — когда одно из зеркал ожило собственной жизнью. Оно находилось слева, казалось бы обычное: прямоугольной формы в тонко вырезанной деревянной раме. Его поверхность тихо дрогнула, словно поверхность озера под слабым ветром. Хоукс инстинктивно повернул голову и застыл: рябь отражения перетекла в какое-то движение внутри. Темные глубины отразившегося пространства начали что-то формировать... Лицо. Его собственное лицо из глубины смотрело на него, повторяя каждый изгиб мышц и каждое напряжённое движение зрачков. На мгновение мир замер в стальном капкане тревожного самоузнавания. Это было не то отражение, которое он привык видеть каждое утро в ванной. На него смотрело лицо, постаревшее на два десятилетия, если не больше. Кожа плотно обтягивала острые скулы, глубокие тени под глазами придавали выражению усталость, а губы были прижаты друг к другу в строгую линию. Глаза… Они были наполнены такой бездонной измождённостью, что Хоукс почувствовал холодный укол внутри. За плечами распластались крылья — его собственные крылья, но каждое перо на них было испачкано кровью. Чьей именно? Он даже думать не хотел. — Ты верил, что станешь героем, — произнесло отражение. Голос звучал как его собственный, но был грубее, ниже, тёмный оттенок и сиплая, прокуренная нотка разрезали тишину словно лезвие. — Возможно, ты правда считал, что сможешь изменить мир изнутри. Но вместо этого ты стал всего лишь деталью огромного механизма. Обычной деталью. Таких, как ты, тысячи. Они делают то же — убивают, лгут, предают — и называют это своей работой. Хоукс не позволил себе отвернуться. Он заставил себя смотреть прямо в эти глаза — мёртво неподвижные, выжигающие насквозь. Он понимал: всё это иллюзия. Игра Лабиринта, уловка для его сознания. И всё же голос не звучал чужим или лживым. Он был их всех реальнее, потому что говорил словами его же мыслей: тех самых, что возникали в тёмные часы ночей, когда он бессонно смотрел в потолок своей квартиры. Мыслей, которые он пытался утопить в алкоголе или заглушить шумом бесконечных заданий. — Ты подчинился приказам и убивал, — продолжало отражение. Его губы шевелились в точности с произносимыми словами, но глаза оставались словно вырезанными из мрамора. — Ты предал тех, кого считал друзьями. Ты выдал Твайса комиссии, прекрасно понимая, что это будет означать его смерть. Ты смотрел в лица людям, которым доверял, и нагло лгал им. Герой? Что за глупость! Ты обыкновенный убийца в красивой униформе. Эти крылья? Комиссия подарила их тебе лишь затем, чтобы забрать твою душу. Хоукс сжал кулаки со всей силой, ногти болезненно врезались в кожу ладоней. Эта острая боль стала его якорем, помогая удерживать ясность в голове. Он решительно шагнул вперёд, минуя зеркало, даже не удостоив его взгляда. Капли крови, с пальцев падающие на блестящий пол, в отражении превращались в раскрывшиеся алые розы. — Ты не я, — произнёс он ровным, уверенным голосом, звучавшим твёрже, чем он сам ожидал. — Ты просто страх, пустая оболочка. Ты не способен меня остановить. Отражение ответило сухим, почти механическим смехом, лишённым теплоты и эмоций. Эхо заполнило зал, множась тысячью голосов зеркал. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда увидишь остальное. Поверхность зеркала вновь сплавилась в абсолютно гладкую гладь, и лицо исчезло, оставив вместо себя тонкое беспокойство и тяжесть давящей тревоги в груди. Хоукс глубоко выдохнул, запинаясь на пересохшем горле. Ладони ныли от боли, но он не позволял себе их разжать. Даби уже двигался впереди, не удостаивая его ни словом, ни взглядом. Его осанка говорила больше всех слов — плечи были напряжены, голова низко опущена, а отстранённый веер чёрных волос полускрывал лицо. Хоукс заметил его руки, которые двигались с явной монотонностью: сжимались и разжимались ритмично, как под бесконечный счёт мыслей. Раз-два-три-четыре. Тишина. Раз-два-три-четыре. Зеркальная поверхность вокруг оживала каждую секунду, отражая нечто большее — словно мир сам постепенно пробуждал из глубин новую реальность. Хоукс замер перед зеркалом, едва веря тому, что видел. Картина, появившаяся в отражении, пронзила его до глубины души: живой и здоровый отец, тот самый, которого он не видел многие годы. Не мёртвый призрак из прошлого, а словно заново ожившая фигура, сидящая прямо напротив него в старом, запылённом кресле. В зубах у мужчины дымилась сигарета, по комнате растекался тяжёлый запах табака. Отец смотрел телевизор, его внимание было полностью поглощено мелькающими на экране образами. Голос Хоукса, полный растерянности и болезненного волнения, словно срывался, когда он тихо произнёс: «Папа…». Но мужчина даже не обернулся. Никакой реакции — как будто он не слышал или просто игнорировал этот зов. Так было всегда. Отец никогда не отвлекался на него — ни на радостные крики ребёнка, ни на его робкие вопросы. Его мир ограничивался сигаретным дымом и голосами из телевизора. Лицо без эмоций так привыкло к безразличию, что в нём уже нельзя было уловить ни неприязни, ни сострадания, ни горечи. Только холодная пустота. Простая оболочка человека, некогда бывшего всем для десятилетнего мальчишки, который мечтал добиться от него хоть капли признания. Мальчика, который учился лучше всех в классе, старался быть самым примерным и дисциплинированным, ждал похвалы, но так и не услышал честного «молодец». Годы прошли, но те ожидания и то разочарование снова всколыхнулись внутри Хоукса, болезненной волной вырвавшись наружу. Затем произошло что-то необъяснимое: зеркало напротив него треснуло само собой. Без малейшего усилия с его стороны, без удара или касания — поверхность неожиданно покрылась сетью тончайших трещин. За этой паутиной лицо отца стало распадаться на осколки — сотни мельчайших частей, в которых теперь невозможно было узнать ни любви, ни боли. Хоукс сделал глубокий вдох и посмотрел в другое зеркало. Там его встретил иной образ — президент комиссии. Женщина с жёстко очерченными чертами лица и ледяным взглядом стояла внутри отражения. Её губы медленно шевелились, но никакого звука не издавали. И всё же Хоукс с пугающей ясностью понимал каждое её слово. Она говорила: «Ты никто без нас. Мы сделали тебя героем. Мы можем тебя сломать». Эти невысказанные утверждения пульсировали в его голове с оттенком немой угрозы. Её острый взгляд проникал прямо в душу, разрушая последние остатки того внутреннего спокойствия, которое Хоукс старательно оберегал. Он отвернулся резко, почти судорожно. Нет, он не желает этого слушать снова. Ему совсем не нужно напоминать о рабстве долга и той верёвке на шее, которую эта женщина так крепко затянула когда-то. Но её фигура осталась стоять в зеркале — властная тень прошлого. Последний взгляд скользнул на ещё одно зеркало. Там был он — Твайс. Живой Твайс. Ему казалось, это невозможно, но лицо бывшего друга было таким настоящим: тёплая улыбка широко расплылась по его лицу, а рука приветливо махнула ему вслед. «Эй, приятель! А я думал, ты был моим другом», — воскликнул он с лёгкой ноткой удивления в голосе. В этом удивлении не было ни намёка на гнев или упрёк — только искреннее детское недоумение. И именно это ощущение разбивало Хоукса больше всего. Если бы Твайс кричал, обрушивал на него свою ярость или изливал накопленную боль словами обвинений — это можно было бы понять. Это легче принять и оправдать самому себе. Но вместо ненависти был лишь тихий укор. Взгляд человека, которому сделали больно нечаянно, как будто кто-то наступил ему на ногу в толпе и даже не удостоил извинения. Даби шел молча, окруженный гнетущей тишиной. Хоукс не мог видеть того, что отражалось в зеркалах вокруг, но звуки проникали к нему, острыми обломками пронзая атмосферу. Хрустящий треск разгорающегося пламени. Пронзительный крик — тонкий, детский, наполненный отчаянием и страхом. А затем голос. Глубокий, внушительный — голос, надломленный гневом. "Ты ничтожество. Ты позоришь мой род. Ты никогда не станешь достойным сыном." Это был голос Энджевора. Безошибочный тембр, который неоднократно звучал на пресс-конференциях, в интервью, в записях боев — но сейчас этот голос казался чужим. Холодным. Жестоким. Безжалостным. Даби остановился перед огромным зеркалом, возвышающимся от самого пола до потолка и простирающимся на всю стену. Его рама была массивной, вырезанной из дерева узорами — лики, языки огня и расправленные крылья сплетались в её узоре. В непроглядной глубине отраженной поверхности стояла фигура: высокая, мощная, с огненными усами и пламенем в глазах. Энджи. Это была не иллюзия, а проекция — слишком искусная, слишком реальная, чтобы принять её за подделку на первый взгляд. Даже Хоукс невольно почувствовал сомнение. — Тойя, — громыхнул Энджи, его голос отразился от тысяч граней зеркал эхом, усилив мощь своих слов. — Ты жив. Я думал, ты мертв. Я думал, что избавился от этого позора. Даби молчал. Его плечи были напряжены словно стальные тросы, челюсти стиснуты до побелевшей полоски губ. Хоукс даже отсюда мог заметить мелкую дрожь в его пальцах — не слабость ли это? Нет, чистая ярость, скованная только волей. — Ты всегда был слабым, — продолжал Энджи, делая шаг вперед. Его фигура раскололась на бесчисленные изображения и заполнила зал — теперь здесь было тысяча Энджи, окруживших их со всех сторон своими ледяными взглядами. — Недостойным. Медленным. Недостаточно хорошим. Сколько сил я вложил в тебя, сколько надежд возлагал... А ты? Ты сгорел. Как жалкий мусор. И вот тогда Даби двинулся вперед. Голубое пламя вспыхнуло у него в ладонях — ослепительное, яркое и наполненное яростной мощью раскаленной стали. Такою яркой, что Хоукс не удержался и зажмурился на бесконечно долгую долю секунды. Отражение пламени тут же прорвало мрак зала — ярко-синий свет разлился повсюду, заполнил каждый уголок. — Ты не мой отец, — произнес Даби. Его голос звучал удивительно ровно, почти спокойно, но был пронизан невидимым ожогом боли и затаенного отчаяния. Даже не глядя ему в лицо, Хоукс слышал это так ясно: как скрипели его стиснутые зубы; как чуть подрагивала напряженная челюсть. — Ты просто бледное подобие человека. Отражение в стекле. Пустая иллюзия. У тебя больше нет власти надо мной. Впрочем, у тебя её и не было никогда. Он ударил. Кулак с гулким звуком вонзился в зеркало, и то тут же треснуло. От места удара стремительно расползались тонкие трещины, словно серебристая паутина. Лицо Эндживора исказилось, будто его разорвало на части блестящими осколками, и зеркало потускнело. Но, вопреки ожиданиям, оно не исчезло. Вместо этого его поверхность рассыпалась крошечными крупицами, похожими на песок — серебристый и мелкий. Он падал на пол тихой крупкой и испарялся бесследно, как будто его никогда и не было. Даби убрал руку, не обращая внимания на рассечённые в кровь костяшки. Он смотрел вниз, где у его ног лежали последние следы исчезающего песка. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни боли, ни удовлетворения — только холодная, давящая пустота. — Пошли, — коротко бросил он и уверенно двинулся вперёд. Коридор становился всё тише, наполненный лишь их шагами. Они прошли мимо нескольких зеркал поменьше, каких-то незаметных, словно прячущихся в тенях. Хоукс чуть замедлил шаг у одного из них. На поверхность зеркала проступило отражение женщины — молодой, красивой, с улыбкой доброй и нежной. Он смотрел на неё, понимая, что это его мать... хотя не помнил её такой. Она не произносила ни слова, только смотрела на него с каким-то глубинным чувством, которое невозможно передать словами. Этот взгляд был слишком тяжёлым для него. Она молчала, а он первым отвернулся. Наконец они дошли до конца коридора. Здесь возвышалось последнее зеркало — громадное, простиравшееся от пола до самого потолка. Его обрамляла массивная деревянная рама, покрытая хитроумной резьбой. На его поверхности ничего нельзя было рассмотреть — там простиралась только непроглядная тьма. Она была глубокой и живой, словно пыталась потянуть их внутрь, окружить собой со всех сторон и больше не отпускать. — Это наш выход, — сказал Даби ровно. — Надо пройти. — Или остаться здесь навсегда, — тихо добавил Хоукс. Они встретились взглядами, и Хоукс в тот же миг уловил во взгляде Даби едва заметную, но глубокую усталость. Это была не та банальная, привычная усталость тела, которую можно снять сном или отдыхом. Нет, это была изнурённая тяжесть души, копившаяся долгие годы — медленная, всепоглощающая боль, которую не выговорить и не выплакать. И в этом истощении Хоукс разглядел что-то неожиданно человеческое, поразительно уязвимое. Что-то, что Даби годами скрывал за своей непробиваемой маской хладнокровия и безразличия. Но сейчас эта маска дала мелкую трещину. Лишь на крошечное мгновение — миг, которого хватило Хоуксу, чтобы понять. — Мы должны идти, — едва слышно проговорил Даби. Его голос звучал несколько глуше обычного — будто бы усталость проникла туда тоже. — Если мы замешкаемся… Мирко останется одна. Она не выберется. Хоукс наклонил голову, внимательно изучая лицо собеседника. Его вопрос прозвучал спокойно, без тени злого умысла или сарказма: — Разве тебе не всё равно? Даби на мгновение замолчал, словно взвешивая вес своих слов и решая, стоит ли отвечать что-нибудь вообще. Наконец, он отвёл взгляд в сторону и произнёс: — Она сильная. Такие не заслуживают, чтобы умирать в таких местах. Это был не прямой ответ, не откровенное «нет», но в этом кратком заявлении прозвучало больше, чем могли донести самые верно подобранные слова. Хоукс это почувствовал. Он медленно сделал шаг вперёд к зеркалу — странному, скрывающему что-то неизвестное по ту сторону. Осторожно протянул руку и пальцами коснулся его поверхности. Стекло оказалось неожиданно тёплым, живым; от него исходили пульсации, еле различимые вибрации, пробирающиеся сквозь кожу до самых костей. Они били в такт биению сердца, словно зеркало было частью огромного живого существа. Он закрыл глаза на мгновение — пульсация казалась настолько ощутимой, что отдавалась прямо в его груди. — Вместе, — тихо сказал он, почти шёпотом, тщательно подбирая это слово. Даби тяжело кивнул и встал рядом. Сразу стало ясно, что даже через слои изношенного и подпалённого термокостюма жара его тела почти ощутимо касался кожи Хоукса. Тепло это было одновременно странным и обескураживающим: чужим и одновременно таким… успокаивающим. Эту неприятную двусмысленность его разум не торопился осознать, но Хоукс всё равно инстинктивно не отстранился. Вместе они сделали шаг навстречу густой темноте. Сам момент перехода был пугающе коротким — куда меньше секунды. Хоукс не успел ни испугаться по-настоящему, ни разобраться в ощущениях этой перемены. Его сознание моментально охватили странные переживания — будто бы невидимые силы скручивали его тело и сознание в немыслимых направлениях, выворачивая наружу то, что должно было оставаться внутри. Эхо этих чувств напомнило жуткий момент их первой встречи с порталом, затянувшим их в сомнительную неизвестность Лабиринта. Он зажмурился спутанной вспышкой эмоций — растерянность и страх кричали сквозь ненавистное дежавю. Когда он вновь открыл глаза, то оказался уже в другом месте. Перед ним простирался новый коридор — такой же мрачный и тревожный, как всё вокруг, но с оттенком чего-то нового и едва ощутимого: измученная надежда или её слабая тень? Проверять это только предстояло. Стены этого странного помещения оказывали гнетущее впечатление: они не были привычными бетонными, а облицованными ослепительно-белым кафелем, как в операционных залах больницы — стерильными до холодной бездушности. Унылое электрическое освещение горело ровным непрерывным светом, лишенным мигания или мельчайших сбоев, добавляя картине еще большего чувства отчужденности. Пол под ногами оставался сухим и идеально чистым, будто никто здесь никогда и не ступал. В воздухе витал острый запах озона и дезинфицирующих средств, который разъедал ноздри и навевал почти физиологическое отвращение. Даби стоял рядом, его обычная самоуверенность казалась чуть подавленной. Лицо мужчины было заметно бледным, а тонкий слой испарины блестел на лбу. Тем не менее, он изо всех сил старался держать себя в руках. Пусть пальцы слегка дрожали — едва уловимое предательство нервного напряжения, — но он быстро взял себя в руки, сжав их в кулаки. Дрожь постепенно прекратилась. Хоукс, обведя взглядом стерильное пространство, наконец заговорил. Его голос прорезал напряженную тишину: — Живы. Даби коротко кивнул, ответив сухо и лаконично: — Пока да. В его интонации не было ни малейшего намека на облегчение, только констатация факта, как будто он попросту принял неизменную часть реальности. Не тратя больше времени на размышления, они двинулись вперед, направляясь к выходу из зеркального коридора. По пути Хоукс все же обернулся, словно подсознательно проверяя — закрыта ли за ними дверь. Она выглядела совсем обычной: деревянная и без лишних вычурностей, абсолютно лишенная той странной зеркальной фрактальности, которая буквально исказила коридор вокруг них. Но несмотря на свою простоту, дверь была не более надежной опорой в этом месте, чем песок под ногами у путника в пустыне. Весь Лабиринт был живым и изменчивым. Его стены и коридоры, как казалось, дышали сами по себе, ощущали присутствие гостей и плавно перекраивались согласно чуждым им законам. У выхода их уже ждала Мирко. Она сидела у той же холодной стены, где они оставили ее какое-то время назад. Но по ее лицу было видно, что она больше не так уверена, как прежде: оно было напряжено, а единственный глаз смотрел невидящим взглядом куда-то вдаль в темный зев коридора. Ее резкая уверенность сменилась чем-то намного более тревожным. Хоукс нахмурился и осторожно спросил: — Что случилось? Мирко повернулась к ним, но взгляд ее оставался мрачным и усталым. Ее голос звучал хрипло, будто она долго кричала или пыталась заставить себя перекричать чью-то непереносимую тишину. — Тени. Я видела их... — наконец промолвила она после паузы. — Они появляются тогда, когда зеркала оживают. Они ходили по коридорам туда-сюда... Они смотрели на меня... но ничего не сделали. Совсем ничего. Словно просто ждали. Ее слова прозвучали зловещим эхом в этом мертвенно пустом пространстве. Хоукс медленно выдохнул: — Чего ждали? — Я не знаю. Может быть, вас... может быть, какой-то команды, — она вдруг скривилась от боли или внутреннего напряжения, затем попыталась подняться на ноги. Видя ее состояние, Хоукс тут же подал ей руку, крепко поддерживая за локоть. Мирко выпрямилась и продолжила говорить уже немного увереннее: — Этот чокнутый Гараки создал не просто Лабиринт... Он создал настоящую экосистему. Здесь есть те, кто охотится, и те, на кого охотятся... — Мирко сделала короткую паузу, глядя прямо на Хоукса своими серьезными глазами. — И пока мы с вами здесь точно не на стороне хищников. Она оперлась на его плечо, пытаясь удержать равновесие, а их шаги, едва слышные на гладком полу, продолжили путь дальше. Двигались они все трое — медленно, с явной осторожностью, но в их совместных усилиях сквозила постоянная решимость двигаться вперёд несмотря ни на что. Коридор перед ними растягивался в бесконечную линию, прямую и монотонную, освещённую редкими лампочками на потолке. Кто-то, казалось, решил экономить электричество — лампы загорали только через одну, что делало пространство ещё более угрюмым и неприветливым. Хоукс мельком посчитал их количество, чтобы отвлечь разум от напряжённой тишины, и насчитал ровно двадцать семь светящихся точек до того, как они наконец остановились перед массивной дверью. Её металлическая поверхность угрожающе блестела, а надпись красной краской пробивалась сквозь тусклое освещение: «Бездна причуд. Вход только для авторизованного персонала». Каждый символ выглядел небрежно малеванным, словно это делалось в спешке, дрожью руки, под тяжестью чего-то невидимого. Мирко едва удержалась от тяжелого вздоха и тихим голосом спросила: — Что это значит? Хоукс напрягся. Его взгляд задержался на надписи чуть дольше обычного, прежде чем он ответил: — Это означает, что там… наши причуды выйдут за пределы привычного. Мне кажется, это место придаст им полную мощь. Но вместе с этим возрастёт и опасность. Гараки не стал бы так предупреждать, если бы это было безопасное место. Он инстинктивно почувствовал напряжение в себе — его крылья дрогнули, будто оживая от долгой неподвижности и предчувствия близких перемен. Легкий шорох на спине подтвердил мысль: что-то впереди уже ожидало их. Даби нехотя приблизился к огромной двери. Его рука поднялась к замку, пальцы засияли огнём — вспышка голубых языков мгновенно озарила пространство вокруг. Жар оказался не только интенсивным, но пугающе концентрированным; огонь горел так ярко, что его белоснежное основание на деле выглядело иссушающим, ненасытным. Металлический замок даже не успел сопротивляться — расплавившись за секунду, он стекал к полу мутными каплями, разъедая гладкую поверхность под их ногами шипением и едким дымом. Дверь с протяжным скрипом отворилась внутрь, словно сама была готова выпустить застывшую тьму наружу. Тут же холодный поток воздуха окутал их лица — в нём была непередаваемая острота неизведанного. За дверью простиралась абсолютная темнота. Однако это не была привычная пустота — та, что статика и неподвижна. Нет, эта чернота буквально жила своей жизнью: она двигалась волнами и словно дышала, испуская еле заметные пульсации, создававшие атмосферу опустошающего ужаса. Внутри неё неимоверно мягко рождались едва улавливаемые шорохи — быстрые движения чего-то неизвестного напоминали ритм крыльев насекомых или неясный шелест ветра в заброшенных коридорах. Хоукс сделал шаг вперед и обернулся к своим спутникам, чтобы спросить то единственное слово: — Готовы? Даби не проронил ни слова, словно каждое из них потеряло бы значение перед мраком, что раскинулся впереди. Он сделал уверенный шаг вперёд, его фигура исчезла в тягучей тени, лишь на мгновение озаряемая всполохами огненного света, вспыхнувшего в его ладонях. Языки пламени взмыли вверх и осветили просторный зал, вырывая из темноты скрытые очертания величественной архитектуры. Перед глазами открылось огромное пространство с потолком, уходящим в бесконечную тьму, словно и не существовало границ этому месту. Колонны, массивные и изящные одновременно, тянулись к небу, но их вершины терялись в недосягаемой вышине. Пол под ногами был сделан из чёрного мрамора с хаотично переплетающимися белыми прожилками, которые напоминали рваную паутину молний. В самом центре зала высилась статуя — фигура человека в длинном белом халате. Его борода была изваянной столь искусно, что, казалось, её можно было бы ощутить на ощупь. Очки сверкали, ловя редкие отблески огня Даби. Доктор Гараки. Безмолвный свидетель трагедий и экспериментов. Постамент и материал статуи идеально сливались с полом, стирая границы между камнем и реальностью. В мрачной полутьме она выглядела остужающе живой. Лицо статуи встречало неожиданным выражением — улыбкой. Она была отвратительно нейтральной: не прекрасной, не устрашающей. В ней читалась безразличная истина — холодное осознание знаний, от которых лучше было бы отказаться. Эта улыбка принадлежала человеку, совершившему немыслимое и понимающему то, что смертным знать не положено. Внезапно пространство завибрировало от механического голоса, доносящегося из скрытых динамиков. Звук был лишен тепла и человечности, но каждая интонация источала странное удовольствие, как будто невидимый оратор наслаждался происходящим: — Добро пожаловать в Бездну. Здесь тайное становится явным. Здесь вы узнаете истинные масштабы ваших способностей... и пределы вашей стойкости. Это — последнее испытание. Пройдёте его — получите долгожданную свободу. Не пройдёте... И останетесь здесь навечно. Как те, кто пришёл до вас. В ту же секунду свет полился ярким потоком, безжалостно рассеивая остатки тьмы. На мгновение вспышка была столь ослепительной, что Хоукс инстинктивно прикрыл глаза, рефлекторно подняв руку к лицу. Когда его зрение вновь привыкло к новому освещению, он заметил их — тех, кто долгое время был лишь мрачной легендой. Тени Мирко оказались реальными... Они стояли вдоль стен — неподвижные фигуры с окаменевшими лицами и пустыми, бездушными глазами. С каждым из этих лиц до боли знакомо смотрели на Хоукса его собственные воспоминания: герои и злодеи, те, кто когда-то бродил по этим коридорам и так и не нашёл дороги назад. Их тела оставались целыми, словно они просто уснули на мгновение… но что-то внутри было утрачено навсегда. Глаза этих людей больше не выдавали жизни или воли — лишь пустая зияющая пустота производила впечатление оживших марионеток без нитей. Среди сгустившейся толпы Хоукс сразу же заметил Мугу — хладнокровного героя-ассасина, известного своими идеальными стратегиями устранения целей и сдержанным характером. Он был одним из тех, кто работал напрямую на комиссию, выполняя для неё задания, которые редко выдерживали свет дневной правды. Сейчас Муга едва заметно выделялся на фоне обветшалых колонн: фигура его была напряжённой, словно струна, а взгляд острее клинка. Он стоял, опершись на холодный каменный столб, одетый в типичный для него тёмный плащ, и чуть заметно шевелил губами. Возможно, он молился — или произносил какую-то мантру, которая помогала ему сохранять хладнокровие перед началом схватки. Хоуксу было хорошо известно, почему Муга оказался здесь. Ещё год назад ассасин стал нежелательным свидетелем тайн высших эшелонов комиссии — он узнал слишком много о хорошо скрытых деталях их секретных операций. И за это его сослали в Лабиринт, уголок мира, откуда мало кто выбирался живым. Размышления Хоукса прервал гулкий голос доктора Гараки, раздавшийся откуда-то сверху — механический, глухой и точно рассчитанный, он звучал как холодный приговор: — Убейте их. Или они убьют вас. Выбор за вами. Едва эти слова стихли, нечто необъяснимое произошло вокруг. Казалось, сама тьма сгустилась и начала осязаемо двигаться. Тени ожили — они вытянулись, извиваясь и трепеща, как змеи в тревожной ярости. Мир вокруг наполнился их шепотом, словно тысячи голосов одновременно начали говорить на древнем и непонятном языке. Хоукс почувствовал, как леденеет кровь в жилах: что бы ни ожидало их впереди, оно было явно за гранью человеческого понимания.