Лабиринт сожжённых крыльев

      Коридор за массивной металлической дверью неожиданно закончился тупиком, словно судьба играла с ними в злую шутку. Хоукс застыл на месте, тяжело дыша, чувствуя, как хриплый воздух рассекает горло точно лезвием. Перед ним высилась глухая серая стена, покрытая тонкой сетью трещин, похожих на изуродованную паутину векового дома. Голубоватые полосы сырости пробегали по бетону, придавая ему вид древнего камня. Лампы на потолке светили регулярно и стабильно, заливали всё вокруг тусклым жёлтым светом, давая теням возможность вытягиваться в странные формы — длинные, изломанные и острые, словно кинжалы из мрачных сказок. За спиной тихо стонала Мирко. Она обвисла безвольной куклой у него на плече. Её грязные белые волосы касались его шеи, а рот оставался приоткрыт — дышать ей было так же трудно, как и ему. Хоукс ощущал неестественный жар, исходивший от её тела через чувствительные перья своих крыльев. Её температура была пугающе высокой, неестественно обжигающей и наводящей на мысли о её затухающем организме. Пол под ними был щедро усеян следами её крови — тёмные, липкие полосы перемешались с густым гноем из разорванной раны на сломанной ноге. Её грубово перевязанная рука словно безжизненным кулем прилипала к груди — опухшая кисть казалась мертвой, её кожа почти почернела. Рядом, чуть пошатываясь от усталости, стоял Даби. Его плечи тяжело поднимались в такт обречённым вдохам. Лицо, обычно испещрённое ожогами, теперь выглядело ещё бледнее — словно у статуи из пепельного камня. Испарина блестела на его лбу, стекая прозрачными ручейками по бокам и сливаясь с пятнами копоти. Термокостюм давно потерял вид: он превратился в рваные лоскуты, едва державшиеся благодаря узким полоскам ткани, что Хоукс некогда оторвал от собственной куртки. Ожоги на груди Даби снова дали о себе знать. Кровь медленно просачивалась сквозь ткань повязки, оставляя грязно-черные пятна — налёт гибели и упорного сопротивления ей. — Тупик, — хрипловато произнёс Хоукс. Его голос звучал так, будто издавался ржавыми механизмами. Каждое слово отдавалось саднящей болью в пересохшем горле — он не пил воду вечность. — Нет, здесь должна быть дверь, — выдохнул Даби после короткой паузы. Его губы дрогнули, будто бы он сомневался даже в собственных словах. Он приблизился к стене и провёл искривлёнными пальцами по шершавому бетону, словно стараясь нащупать древнюю тайну. — Замаскированная. Где-то здесь она должна быть. Он нащупал один из камней и слегка нажал. Стена, беззвучно сдвинувшись, открыла перед ними узкий проход. За ним обнаружилась небольшая квадратная комната с двумя койками, столом и потускневшей лампой, уныло осветившей помещение мягким оранжевым светом. Зайдя внутрь, Хоукс почувствовал, как тяжесть в плечах немного ослабла, страх на миг отступил. Даби бросил взгляд через плечо, его голос прозвучал твёрдо: — Это убежище. Настоящее. Не какая-нибудь иллюзия. Хоукс нахмурился: — Откуда такая уверенность? Даби лишь пожал плечами, будто отвечал на маловажный вопрос: — Потому что я уже бывал здесь. Гараки привёл меня сюда, когда я впервые попал в этот Лабиринт. Он хотел показать, что выхода отсюда нет. Хоукс шагнул внутрь, оглядываясь. Комната была старой, но удивительно опрятной: ни пылинки, не говоря уж о грязи или следах крови. На столе стояла запечатанная бутылка с водой, нетронутая. В углу лежали бинты и антисептик. Всё было заботливо подготовлено заранее. Но этот порядок вызывал смешанные чувства. Радость? Или подозрение? Он осторожно опустил Мирко на одну из коек, стараясь не задеть её пострадавшую ногу. Девушка лишь тихо простонала во сне, едва шевельнувшись. — Её нужно обработать. Если не очистить рану, ей конец, — сказал Хоукс, глядя на обострившееся лицо Мирко. Даби уже возился у стола, разворачивая упаковку с антисептиком: — У нас есть всё необходимое. Воды хватит. Хоукс сел у края койки, к которой перенёс девушку. Её нога выглядела ещё хуже при ближайшем рассмотрении: щиколотка воспалена, распухшая настолько, что кожа испещрилась синевато-багровыми пятнами. Жёлтые полосы гноя намекали на начавшееся заражение. Он взял полотенце, смочил его водой и осторожно начал промывать рану. Мирко издала приглушённый стон боли, её тело дрогнуло в спазме. Но прежде чем она успела напрячься сильнее, Даби оказался рядом. Крепкие руки уверенно прижали её к койке. — Держись, — мягко сказал Хоукс, не отвлекаясь от своего дела. — Это нужно сделать. Держись, Мирко… Он работал стремительно и с выверенной точностью, точно так, как его учили в академии. Гной, кровь, мельчайшие осколки кости — всё без исключения он тщательно вычищал, промывал, обрабатывал антисептиком. Мирко потеряла сознание спустя минуту после начала процедуры, и это оказалось даже к лучшему — она не ощущала боли. Когда он завершил обработку, аккуратно наложил на повреждённую ногу свежие бинты. Затем принялся осматривать её руку — сломанная, но без открытого перелома, висела она словно безжизненная плеть. Импровизируя, он зафиксировал конечность полотенцем, привязав её к телу, чтобы свести движение к минимуму. — Все сделано. Теперь остаётся ждать и надеяться на лечение. — У нас ведь нет медикаментов, — сухо заметил Даби. — Знаю. Хоукс выпрямился, но тут же ощутил сильное головокружение. Его тело пошатнулось, и он инстинктивно ухватился за ближайшую стену, чтобы сохранить равновесие. Боль от крыльев настигла внезапно и остро, будто каждое перо передавало мучительный сигнал прямо в мозг. Он стиснул зубы, болезненно закусывая губу, чтобы удержаться от крика. — Ты ранен. Комментарий Даби прозвучал скорее как констатация факта, без внутреннего сомнения. — Со мной всё нормально. Ответ явно не убеждал даже самого Хоукса. — Врёшь. Дабы не продолжать бессмысленный спор, он промолчал. Не произнося больше ни слова, Хоукс опустился на вторую койку, устало облокотившись о холодную бетонную стену. Его крылья рефлекторно сложились позади. Бетон мучительно касался каждого из повреждённых перьев — ощущения были невыносимы, но он заставлял себя сохранять неподвижность. Даби приблизился, остановился напротив, глядя на него сверху вниз. Взгляд был странным: не издёвка, не злость — что-то иное, не подвластное простым интерпретациям. — Снимай куртку. — Что? — Ты слышал. Снимай куртку. Надо заняться твоими ранами. — Я сам справлюсь. — Ты ведь не доберёшься до своей спины. Хоукс хотел ответить на реплику, но понял, что Даби прав. Боль в крыльях была настолько сильной, что он едва мог поднять руки выше плеч. С трудом, стараясь не задевать царапины на руках, он стянул куртку, морщась от движения ткани по повреждённой коже. Даби устроился рядом, совсем близко, присев на койку. Тепло его тела ощущалось едва ли не физически — это было не пламя причуды, а что-то совершенно иное, по-человечески настоящее. Хоукс старался не смотреть прямо на него, но периферийным зрением всё же улавливал черты его лица: сосредоточенное выражение, скорее спокойное, чем жестокое, шрамы, прорезавшие кожу на щеках, обожжённые кончики тёмных волос, тени, выдающие усталость, скрытую в глубине глаз. — Повернись, — произнёс Даби ровным голосом. Медленно и осторожно Хоукс развернулся спиной. Крылья мешались, даже в сложенном состоянии занимая слишком много места. Даби дотронулся до них, стараясь сдвинуть чуть в сторону. Хоукс вздрогнул — каждое прикосновение у самого основания крыльев отзывалось резкой, пронзающей болью вдоль позвоночника. Нервные окончания, которых не бывает у обычных людей, у него казались открытыми для любого раздражения, будто голые провода под электрическим током. — Больно? — тихо спросил Даби. — Терпимо, — бросил Хоукс коротко. — Лжёшь, — ответил тот без тени сомнений. Очевидно, что спор был бессмысленным. Хоукс промолчал. Даби продолжил работать. Смочив полотенце водой, он осторожно промыл раны на спине: небольшие царапины и ссадины, а также глубокий порез — тот самый, который Хоукс получил ещё в зеркальном коридоре. Кровь успела запечься на коже, и с повязкой пришлось повозиться, медленно её отмачивая и только потом снимая. — Это откуда? — вдруг спросил Даби, пальцем проводя по длинному старому шраму на левой лопатке. Шрам был белёсым и сгладившимся со временем — напоминание о давно пережитой боли. — Давняя история, — неохотно ответил Хоукс. — Ещё в академии заработал. Тогда нас учили одной идее: герой никогда не должен показывать слабость. Даже если умирает от боли. — Чушь, — бросил в ответ Даби. — Возможно, — спокойно проговорил Хоукс после паузы. Хоукс ощущал прикосновения его пальцев — горячих, сухих, с тонкими фалангами, пересечёнными длинными шрамами. Даби работал молча, но его движения были удивительно аккуратными и бережными. Хоукс не ожидал такой нежности от человека, чьи руки могли обернуть всё в пепел. — Тебе не интересно, откуда у меня эти шрамы? — внезапно спросил Даби спустя минуту. — Нет необходимости спрашивать, — спокойно ответил Хоукс. — Я знаю. — Откуда? — Твой отец, Энджи. Он это сделал. Пальцы Даби замерли, и Хоукс почувствовал дрожь в этих рук. Это не была слабость. Это была глухо сдерживаемая ярость. — Ты не знаешь, — глухо произнёс Даби. — Ты не можешь знать. — Я знаю, что значит быть инструментом вместо человека, — мягко сказал Хоукс. — Знаю, каково это, когда тебя используют. Твоё существование становится неважным, важны лишь способности. — А ты служишь системе, которая сделала тебя таким, — усмехнулся Даби. — Я хочу её уничтожить. — Может быть, она действительно заслуживает быть разрушенной, — почти на шёпот произнёс Хоукс. Возникла пауза. Даби молчал, продолжая перевязывать рану. Хоукс закрыл глаза и вслушался в окружающие звуки: мерное дыхание Даби, приглушённые стоны спящей Мирко, гул старой лампы под потолком. В этой тишине маленького укрытия он ощутил нечто давно забытое — чувство безопасности. Но дело было не в месте. Угроза всё ещё витала вокруг. Однако рядом был кто-то, кто не позволит ему погибнуть. Даби завершил перевязку. Он тщательно закрепил повязку на плече Хоукса и поправил бинты на руке, прежде чем ненадолго застыть в движении. Хоукс ощущал руку на своём запястье — она была горячей, сухой, с длинными пальцами. Даби не спешил её убирать. Три секунды. Пять. Десять. — Можешь отпустить, — произнёс Хоукс, стараясь сохранять спокойствие. — Знаю, — коротко ответил Даби. Но руку так и не убрал. Хоукс чуть приподнял веки и повернул голову. Их лица оказались совсем рядом — настолько близко, что он мог рассмотреть мельчайшие трещины на обветренных губах Даби, одинокие ресницы, пересекающиеся в хаотичном узоре шрамы на щеке. Жаркое дыхание касалось его шеи странным, почти интимным теплом. Даби стиснул пальцы чуть сильнее, но тут же расслабил хватку. Рука ушла, оставив после себя лёгкую пустоту в прикосновении. Он резко отступил, встал и направился к стене, создавая между ними безопасную дистанцию. — Тебе нужно отдохнуть, — его голос звучал отстранённо. — Завтра тяжёлый день. — Сам должен отдохнуть, — негромко заметил Хоукс. — Позже, — бросил Даби через плечо. Хоукс не стал возражать. Он лёг обратно на койку, сложив руки под голову и медленно расправляя крылья. Их вибрация слабо отдавалась в его плечах: они ныли от напряжения, усталости и обречённой жизни в движении. И всё же крылья были живыми — и этого оказалось достаточно. Даби устроился у стены, сел на пол и небрежно скрестил ноги, будто любая поза была для него одинаково удобна. Его веки плавно опустились, закрыв глаза от окружающего мира, словно сам мир устал смотреть на него, а он — на мир. Хоукс внимательно, почти задумчиво, смотрел на него, изучая каждую деталь: волосы, беспорядочно растрёпанные и будто выцветшие от времени, лицо с глубоко врезавшимися шрамами, которые, как казалось, впитали в себя всю горечь прожитого. А кожа… обожжённая и потрескавшаяся, она выглядела словно свидетельство саморазрушения — яркого и бескомпромиссного. И всё же, несмотря на этот разрушающий огонь, который, казалось, продолжал тлеть в нём даже в эту секунду, Хоукс чувствовал что-то неожиданное. Едва уловимое, почти неестественное тепло его руки, лежащей на собственном запястье. Тепло было простым и ощутимым, совершенно реальным в своей непостижимости. Оно сбивало с толку. «Он не человек,» — беззвучно пронеслась мысль Хоукса. «Он что-то другое. Что-то такое, что обрекло себя на пламя и пережило его — в буквальном смысле дотла.» Но это было тепло, человеческое по своей сути. И Хоукс ощущал его так ясно, как будто сама иллюзия не решалась разрушить этот момент. Несколько секунд он наблюдал за Даби, потом закрыл глаза в надежде ускользнуть от мысли к сну — от мозаики эмоций к пустоте. Но пустота его не приняла. Сон всё не приходил.

***

      Ночь, или то, что они называли ночью, казалась бесконечной, словно время само по себе утратило значение. Тусклая лампа горела ровным, устойчивым светом, ее оранжевое сияние неотступно заполняло пространство, невольно наполняя глаза тягучим дискомфортом и не позволяя расслабиться, не говоря уже о полноценном сне. Хоукс лежал на своей узкой койке, неподвижно глядя в потолок, где пересохшая штукатурка хранила следы своего возраста в виде причудливых трещин. Он сидел и считал их одну за другой, словно пытался заполнить бездну времени таким простым занятием. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. В противоположной части комнаты Мирко дышала тяжело, с судорожными хрипами, словно каждый вдох давался ей с большим усилием. Ее лицо было пугающе бледным, а лоб мокрым от мельчайшей испарины, которая выдавала борьбу организма с внутренним напряжением. Хоукс подошел к ней, аккуратно касаясь запястья пальцами, чтобы проверить пульс. Ритм был слабым, но все же ровным. С некоторой осторожностью он сменил повязку на ее ноге, где раньше зиял раненый участок кожи. Гной почти прекратил вытекать — антисептик, видимо, начал действовать. Недалеко от них, у самой стены, неподвижно сидел Даби. Его поза напоминала статую: прямая спина и взгляд, устремленный в пустоту. Глаза оставались открытыми, но в них читалась скорее внутренняя отстраненность от окружающей реальности, чем активное восприятие мира. Наблюдая за ним в полумраке комнаты, Хоукс никак не мог понять — видит ли Даби что-то конкретное или же полностью ушел в свои мысли. Не выдержав тишины, Хоукс обратился к нему: — Ты ведь не спишь, верно? — Я редко сплю вообще, — ответил Даби не сразу, с заметной леностью. — В Лабиринте я научился обходиться без сна. Это звучит как что-то невозможное. — Для обычного человека — да, — он позволил себе едва заметную усмешку. — Но я далеко не обычный. С легкой гримасой боли от ноющей усталости Хоукс снова опустился на свою койку и прислонился спиной к холодной стене. Его крылья отдавали тупой гудящей болью, но он подавил желание пошевелиться — сейчас это было не столь важно. — Расскажи мне что-нибудь. — О чем? — О том, как ты оказался здесь. О том, что сделал Гараки. Мне нужно знать. Даби замер на мгновение в тени своих воспоминаний, его лицо не выражало ничего кроме хладнокровного спокойствия. На миг Хоукс подумал, что ответа он не дождется — что посланный вопрос канет в эту ночь без реакции и продолжения. Но спустя время Даби заговорил: — Он хотел забрать мою причуду. Сказал мне прямо в лицо, что огонь Тодороки должен принадлежать ему — что он сможет создать идеальное оружие путем соединения моего пламени с другими причудами. — И что ты тогда сделал? — Я сжег его лабораторию... Ну, хотя бы часть её. В те дни я был совсем слаб — физически и морально — и не мог полностью контролировать силу своего огня. Гараки быстро поймал меня, после чего запер в камере и начал свои эксперименты. Он говорил спокойно и размеренно, словно речь шла о чем-то далеком и чужом. Хоукс молча слушал каждое слово. — Он вживлял мне какие-то устройства прямо под кожу — какие-то чипы, которые должны были подавлять мою причуду. Они оказались бесполезными. Тогда он решил пойти дальше: начал вводить наркотики — сначала тестируя их действие на моем теле... — Наркотики? — повторил Хоукс, ощущая, как в груди растёт ком тошноты. — Чтобы я не мог причинить себе вред. Чтобы подчинялся приказам. — Даби ухмыльнулся, его голос звучал горько и отстранённо. — Гараки не понимал, что внутри я давно мёртв. Меня нельзя сломать, потому что нечего ломать. — Как ты выбрался? — Лига пришла за мной. Шигараки узнал, что Гараки похищает людей с сильными причудами, и решил, что те могут пригодиться. Они атаковали лабораторию, перебили охрану и забрали меня. — Даби говорил ровно и безразлично, словно диктовал сухой отчёт. — Гараки удалось скрыться. Но я дал себе слово, что вернусь и сожгу его до тла. — И ты вернулся. — Да. Не один. Хоукс молча смотрел на него, чувствуя странное смешение эмоций. Он вдруг осознал, что перед ним не просто злодей, но жертва — такая же, как он сам. Комиссия когда-то превратила Хоукса в инструмент для своих целей. Гараки пытался поступить аналогично с Даби. Разница лишь в том, что действия комиссии были законны, а Гараки действовал вне рамок закона. — Похоже, мы с тобой не столь уж разные, — сказал Хоукс задумчиво. — Мы совсем разные, — резко отозвался Даби. — Ты служишь системе, которая тебя уничтожила. А я хочу стереть её с лица земли. — А если эта система действительно заслуживает уничтожения? — тихо произнёс Хоукс. Даби внимательно посмотрел на него. В его взгляде проявилось что-то странное — не удивление и не насмешка, а почти незаметный отблеск чувства, которое Хоукс не мог назвать. — Ты правда так считаешь? — спросил он серьёзно. — Думаю, что система, которая превращает детей в оружие, не может быть названа справедливой. — Голос Хоукса опустился до полушёпота. — Но я не понимаю, как её можно изменить изнутри. Я пытался. Вот только ничего не вышло. — Потому что ты играл по их правилам, — произнёс Даби с презрительным спокойствием. — А они созданы так, чтобы ты всегда оставался проигравшим. — А твои правила? — Сжечь всё. И выстроить заново. Хоукс медленно покачал головой. — Из пепла ничего не рождается. Остаётся лишь пепел. — Ну и пусть, — ответил Даби. — Тогда я научусь жить в пепле. Это всё равно лучше, чем скитаться по их изломанному миру. Повисла тишина. Лампа тихо гудела, где-то рядом Мирко хрипло постанывала во сне, а за стенами, в невидимой темноте, Лабиринт вздыхал. Его дыхание было глубоким и удушающе медленным, как у огромного измученного зверя. — Нам пора двигаться, — прервав паузу, сказал Хоукс. — Скоро будет момент. — Знаю, — отрезал Даби. — Но не сегодня. Сегодня мы просто дышим. Хоукс не стал спорить. Он улёгся на твердую койку, позволил глазам сомкнуться. От усталости ломило крылья, плечо отдавало тягучей ноющей болью. Но от стены шло едва уловимое тепло — такое же, как от лампы над головой и тела Даби, который молча сидел где-то в углу комнаты. Это тепло разливалось вокруг. Оно было странным, неожиданным, но на удивление домашним. И под его тихим покоем Хоукс заснул.

***

      Когда наступило утро — или, может быть, просто лампы загорелись ярче — Хоукс очнулся от лёгкого прикосновения к плечу. Открыв глаза, он увидел Даби, стоявшего рядом. Лицо его было напряжённым, глаза полыхали тревогой. — Мирко, — произнёс он коротко. — Ей стало хуже. Хоукс быстро сел, повернувшись к Мирко. Её лицо посерело, словно покрытое пылью мела; губы были треснувшими, голова металась на подушке, дыхание участилось. — Жар... — пробормотал он, дотронувшись до её раскалённого лба. — Очень высокий. Нужно срочно сбивать. — Чем? — спросил Даби, его голос звучал сухо, но в нём слышалась обеспокоенность. — Водой... и молитвой, — ответил Хоукс. Не теряя времени, он намочил полотенце в холодной воде и аккуратно положил его на лоб Мирко. Она тихо застонала, но так и не открыла глаза. — Если она не поправится через несколько часов, мы просто не сможем её унести, — тихо произнёс Даби, глядя на девушку. — Мы не оставим её, — твёрдо ответил Хоукс. — Я этого и не говорил. Я только предлагаю подождать. Хоукс кивнул, не возражая. Сидя на краю истертой койки, он обхватил её руку — единственную оставшуюся невредимой — и сжал её своими пальцами. — Ты справишься, — прошептал он почти беззвучно. — Мы найдём путь отсюда. Вместе. Мирко оставалась безмолвной. Только слабое движение ресниц выдавали её борьбу. Они ждали. Час сменялся другим, третий растворялся в угнетающей тишине. Хоукс тихо двигался вокруг: менял влажные компрессы, уговаривал её сделать глоток воды, измерял слабый пульс. Даби сидел неподалёку, прислонившись спиной к стене, устремив взгляд куда-то вдаль, в пустоту. — Она сильная, — негромко проговорил он после затянувшегося молчания. — Она сумеет выкарабкаться. — На чём основана такая уверенность? — тихо уточнил Хоукс, не отрывая взгляда от Мирко. — Она уже это доказала. Там, в Бездне... она не сдалась тогда. И не сдастся сейчас. Хоукс поднял голову и посмотрел на Даби. Прямо в глаза. Тот избегал взгляда на их раненую спутницу; его взгляд был прикован вовсе к нему. В этом выражении таилась странная смесь силы и чего-то более глубокого — чего-то, чему Хоукс пока ещё не нашёл названия. — Спасибо, — неожиданно произнёс он. — За что? — отозвался Даби с лёгким удивлением. — За то, что тогда ты вытянул меня... из пропасти. Даби отвёл взгляд, на мгновение замерев в молчании. Затем заговорил, нарочито спокойно: — Ты был мне нужен живым. Хоукс нахмурился и покачал головой. — Это уже не ради какого-то правила, — сказал он, помедлив. Его голос прозвучал почти обвиняющим. — Сам ведь говорил. Даби ничего не ответил. Лишь остался сидеть там же у стены, как будто вглядываясь в свою собственную Бездну. Спустя несколько часов Мирко медленно открыла глаза. Взгляд её оставался мутным и слабым, но в этой слабости вновь проявилась жизнь, едва ощутимая, но настоящая. — Воды, — прошептала она, едва ворочая пересохшими губами. Хоукс, молча наблюдавший за её пробуждением, протянул ей бутылку. Она жадно сделала несколько мелких глотков, ощущая, как прохладная жидкость возвращает хоть какую-то ясность в сознание. Закончив, она вытерла губы тыльной стороной ладони. — Жива, — слова слетели с её уст едва слышно, как утвердительный вывод, адресованный скорее самой себе. — Жива, — подтвердил Хоукс с легким кивком, пытаясь её успокоить. Она медленно подняла голову, её взгляд приобрел осмысленность. — Нам нужно двигаться. Мы теряем время. Её голос прозвучал хрипло, но решительно. Однако Хоукс не разделил этой готовности. — Нет, ты ещё слишком слаба. Тебе нужно восстановиться. Мирко отрицательно покачала головой, словно отгоняя его доводы прочь. — У нас нет выбора. Гараки знает, где мы скрываемся. Неминуемо он появится здесь. — Пусть приходит, — холодно бросил Даби с присущим ему вызовом. — Я сотру его в пепел, прежде чем он успеет что-то сделать. Она внимательно посмотрела на него, но в её глазах не отразились ни благодарность за такую уверенность, ни страх за возможные последствия. Это было что-то иное, неуловимое и трудно читаемое. — Ты изменился, — сказала Мирко после задержавшегося молчания. Даби чуть прищурился и покачал головой. — Ошибаешься. Я не изменился. Просто я больше не могу бояться, я устал от этого чувства. На этот раз она не стала спорить. В словах Даби звучала странная искренность, которая лишала возможности возражать. Времени на долгие разговоры практически не оставалось. Они пробыли в укрытии ещё несколько часов. За это время Хоукс аккуратно обработал раны Мирко, заменив старые повязки на свежие, которые он нашёл в полуразвалившейся аптечке. Там же нашлись антибиотики — возможно, просроченные, но сейчас выбирать было не из чего. Он заставил её съесть консервированный суп, чтобы вернуть хоть часть утраченных сил. Тем временем Даби стоял на своем стратегическом посту у двери. Его поза выражала бы напряжённую готовность к бою даже без всех тех ожогов и шрамов, что говорили о былых битвах. Он замер на месте, будто выжидал любого звука извне. — Тишина. Пока всё спокойно, — наконец объявил он, нарушая напряжённую тишину своим низким голосом. Хоукс немедленно поднялся и помог Мирко встать. — Тогда выдвигаемся. Она кивнула молча и сделала неуверенный шаг вперёд, облокотившись на его плечо. Холодный воздух туннеля обдал их лицо и грудь ледяным потоком при первых движениях к выходу. Коридор перед ними вытянулся серой кишкой — длинный и прямой путь в неизвестность. Лампочки на потолке освещали дорогу только частично; их света было достаточно лишь для того, чтобы разглядеть собственные шаги и силуэты друг друга. Каждый третий плафон был давно разбит или перегорел. Пока они шли, Хоукс машинально подсчитывал включённые лампы: одна... три... девять... двадцать семь — ровно столько он насчитал к тому моменту, как путники добрались до первой развилки их долгого пути вперед. — Лево или право? — тихо спросил Даби. Хоукс бросил взгляд налево: коридор тонул во мраке, ни единой лампы там не горело. Направо же — свет сиял ровно, без единого перебоя. — Направо, — решил он. Не мешкая, они свернули направо. Путь привел их в зал — огромный, круглый, обрамленный величественными колоннами, которые словно растворялись в густой тьме над головой. В центре возвышался алтарь: массивный, угольно-чёрный, иссечённый загадочными символами. Хоукс пригляделся, но так и не смог их распознать — знаки выглядели древними и чуждыми. — Что это? — наконец произнес он. — Место сильнейшей энергии, — ответил Даби, взгляд которого казался отстранённым. — Именно здесь Гараки ставил свои мерзкие опыты. — Откуда ты это знаешь? Даби замер, его лицо оставалось непроницаемым, но Хоукс заметил нервную дрожь в кончиках пальцев. Голос прозвучал ровно, хотя под ним угадывались трещины боли. — Я был здесь. Он привёл меня сюда в начале своих экспериментов… показал, что со мной станет, если я осмелюсь ему перечить. Хоукс напрягся. — Что он тебе показал? Даби продолжал говорить, как будто каждое слово отрывалось с усилием. — Тела. Целые груды тел. Те, кто отказались подчиниться… превратились в пустые оболочки. Марионетки. Они стояли вокруг алтаря и смотрели на него бездушными глазами. Хоукс почувствовал, как неприятный озноб пробежал вдоль позвоночника. Образ эти марионеток намертво впечатался в его сознание. — Этого не случится с нами, — твёрдо проговорил он, стараясь сохранить уверенность. — Нет, не случится, — откликнулся Даби и, впервые за весь разговор, его голос обрёл едва уловимый оттенок ярости. — Потому что мы уничтожим это место до последнего камня. Не говоря больше ни слова, они двинулись дальше. Коридор, скрывающийся за алтарём, оказался удивительно коротким, как будто его задача заключалась лишь в том, чтобы соединить два мира. Этот узкий проход завершался единственной дверью, которая тускло отражала свет от редких пульсирующих ламп. Хоукс, не раздумывая, толкнул её вперёд своим левым плечом — здоровым и привычно сильным от многочисленных сражений. Дверь с едва слышным скрипом поддалась, и их взглядам открылось новое пространство. Помещение, в которое они вошли, разительно контрастировало с коридором. Здесь царило ослепительное сияние. Лампы наверху излучали ровный, нетуманный свет — яркий и чистый, словно бы созданный, чтобы вытеснить любые тени. Белоснежные стены поражали своей стерильной чистотой: ни одного пятна, ни малейшей трещины, только глухая безупречность. Пол под ногами блестел абсолютно чёрным мрамором с тонкими, изгибающимися белыми прожилками, как будто кто-то вплёл в него осколки облаков. И в центре этой стерильной симметрии возвышалась дверь. Она приковывала к себе взгляд странным сочетанием величия и загадочности. Это была не просто дверь — не из металла, не из привычного дерева. Она казалась сотканной из гладкого чёрного камня, словно бы выкованного самой тьмой. Её поверхность украшали замысловатые символы, знакомые и чуждые одновременно: такие же знаки Хоукс с лёгким содроганием вспоминал на алтаре в предыдущем зале. Однако больше всего его поразило то, как эта дверь жила своей жизнью — она пульсировала, неспешно и тяжело, как только может пульсировать сердце гигантского, древнего существа. Хоукс облизнул пересохшие губы и хрипло спросил: — Что это такое? — Выход, — ответил Даби с короткой паузой, едва заметно сузив глаза. — Или... вход. Прямо в Бездну. Словно зачарованный, Хоукс медленно подошёл к двери, его рука поднялась сама собой. Кончики пальцев осторожно коснулись теплой поверхности камня, и он тут же ощутил под кожей странную жизнь двери. Пульсация вдруг усилилась под ладонью, ритм стал быстрее и мощнее. Неожиданная вибрация пробежала сквозь его тело и достигла крыльев. Те мелко задрожали в унисон с движением двери. — Её нужно открыть... — задумчиво пробормотал Хоукс, не отнимая руки от живого камня. — И как ты это предлагаешь сделать? — голос Мирко прозвучал более раздражённо, чем она, вероятно, рассчитывала. — Пока не знаю, — честно признался он с холодной уверенностью. Даби шагнул вперёд, его лицо озарилось суровым напряжением. Спокойно положив обе ладони на дверь, он закрыл глаза. В следующий миг на кончиках его пальцев вспыхнул огонь, пламя взметнулось вверх по диковинным узорам на чёрном камне. Оно полыхало ярко и жарко, но ему противостояла странная сила, дверь нагревалась всё больше, но оставалась целой и невредимой. А её сердцебиение становилось пугающе быстро. — Нет, не действует, — через несколько секунд признавая поражение, прошептал Даби, отдёрнув руки с тихим раздражением в голосе. — Тогда должен быть ключ, — последовало мгновенное заключение Хоукса. Даби кивнул с тем же мрачным выражением лица. — Ключ у Гараки. Имя прозвучало словно приговор. Хоукс медленно перевёл взгляд с массивной двери обратно на Даби. В его глазах мелькало странное выражение — ни страх перед неизведанным будущим, ни обычная для него бесшабашная решимость. Это было что-то новое: тень в глазах человека, готовящегося пересечь черту между известным миром и нечто совершенно чуждым.