Лабиринт сожжённых крыльев

      Браслеты засветились зелёным на рассвете третьего дня после Бездны. Хоукс почувствовал это кожей — не физически, а как-то иначе, глубже. Каждое перо, каждое пёрышко, каждый нерв, соединяющий крылья с позвоночником, вдруг ожил. Словно кто-то повернул рубильник, и ток снова побежал по проводам, которые он уже считал мёртвыми. Он стоял посреди узкого коридора — Мирко хромала впереди, опираясь на его плечо, Даби шёл сзади, прикрывая тыл — и вдруг замер. Крылья за спиной расправились сами собой, ударили по воздуху, и Хоукс почувствовал, как подошвы отрываются от пола. Всего на сантиметр. Но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. — Что? — Мирко обернулась, её единственный глаз сузился. — Что случилось? — Причуда, — выдохнул Хоукс. — Она возвращается. Он поднял руку. Браслет на запястье пульсировал мягким зелёным светом — не тревожным, как красный в первые дни, а почти успокаивающим. Хоукс смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то, чему он не мог подобрать название. Не радость. Не облегчение. Скорее — голод. Голод по полёту, который он подавлял все эти дни, потому что думать о нём было слишком больно. — У меня тоже, — раздался голос Даби из темноты. Хоукс обернулся. Даби стоял в нескольких шагах позади, и его правая рука была поднята. С кончиков пальцев срывались маленькие язычки пламени — не синие, как обычно, а почти белые, с голубым отливом у основания. Они танцевали на его ладони, и в их свете лицо Даби казалось почти красивым. Почти человеческим. — На сколько? — спросила Мирко. Она уже сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и её сломанная нога была вытянута. — На сколько вернулись причуды? — Не знаю, — ответил Хоукс. — Процентов на семьдесят, может, больше. Он попробовал взлететь. Крылья ударили по воздуху, и он поднялся на полметра, прежде чем почувствовал, что мышцы начинают ныть. Семьдесят процентов — это много. Это почти свобода. Но «почти» в Лабиринте всегда означало «недостаточно». — Не трать силы, — сказал Даби. — Они ещё понадобятся. Хоукс опустился на пол. Крылья сложились за спиной, но теперь он чувствовал их иначе — не как мёртвый груз, а как живое продолжение себя. Каждое перо отзывалось на малейшее движение воздуха, на тепло тела Мирко, на жар, исходящий от Даби. — Ты летал? — спросил Даби. Его голос звучал ровно, но Хоукс уловил в нём что-то. Любопытство? Зависть? — Немного, — ответил он. — Низко. Здесь потолки не для полётов. — Жаль. Было бы на что посмотреть. Хоукс повернулся к нему. Даби стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на него. Не на крылья — на него. В его взгляде было что-то, чего Хоукс не видел раньше. Не оценка, не расчёт, не насмешка. Просто... взгляд. Долгий. Внимательный. Так смотрят на что-то, что хочется запомнить. — Что? — спросил Хоукс. — Никогда не видел тебя с крыльями вблизи, — ответил Даби. — Без приказа, без боя. Просто... крылья. Хоукс не знал, что ответить. Он привык, что его крылья — это оружие. Инструмент. То, что Комиссия создала и использовала. Никто никогда не смотрел на них просто так. Как на часть него. — Они красивые, — сказал Даби. Слово вылетело неожиданно, как будто он сам не планировал его произносить. — В смысле... они выглядят сильными. Функциональными. — Ты только что назвал мои крылья красивыми? — Хоукс приподнял бровь, хотя внутри что-то дрогнуло. — Это самое романтичное, что ты мне говорил. — Заткнись, птичка. — Даби отвернулся, но Хоукс успел заметить, как дёрнулся уголок его губ. Не улыбка — тень улыбки. Но для Даби это было больше, чем для любого другого человека полноценный смех. — Вы двое закончили? — раздался голос Мирко. Она сидела у стены и смотрела на них с выражением, которое Хоукс не мог расшифровать. Не злость. Не насмешка. Скорее... понимание? — У нас нет времени на ваши нежности. Гараки где-то здесь. Я чувствую его. — Ты чувствуешь? — переспросил Хоукс. — Моя причуда тоже возвращается. — Мирко пошевелила пальцами здоровой руки. — Я слышу его. Не голос — шаги. Он ходит где-то над нами. Ждёт. — Чего ждёт? — спросил Даби. — Пока мы ослабнем. Пока кто-то из нас умрёт. Тогда он придёт и заберёт тела. В коридоре повисла тишина. Хоукс смотрел на Мирко — на её бледное лицо, на повязку, закрывающую пустую глазницу, на сломанную ногу, которая, кажется, начала гноиться снова. Она умирала. Медленно, но верно. И она знала это. — Мы не дадим ему забрать тебя, — сказал Хоукс. — Я знаю, — ответила Мирко. — Поэтому я всё ещё здесь. Она попыталась встать. Хоукс подхватил её под здоровую руку, помог подняться. Мирко была лёгкой — слишком лёгкой для женщины, которая когда-то могла пробить бетонную стену одним ударом ноги. Лабиринт высосал из неё почти всё. — Идём, — сказала она. — Я слышу что-то впереди. Что-то большое. Они пошли дальше. Коридор сужался, стены становились грубее, из гладкого бетона превращаясь в необработанный камень. Лампы на потолке горели через одну, и их свет был тусклым, красноватым, как закатное солнце. Хоукс чувствовал, как воздух становится тяжелее, плотнее, пропитывается запахом гнили и чего-то ещё — чего-то химического, лекарственного. — Здесь пахнет как в лаборатории Гараки, — сказал Даби. Его голос изменился — стал ниже, глуше. — Я помню этот запах. Формальдегид. И горелое мясо. — Приятное место, — пробормотал Хоукс. — Оно не должно быть приятным. Оно должно быть функциональным. Коридор закончился дверью. Не металлической, как раньше, а деревянной — старой, рассохшейся, с ржавыми петлями. Она выглядела чужеродно в этом мире бетона и стали, как будто её перенесли сюда из другого места. Из другого времени. Хоукс толкнул её плечом. Дверь открылась с протяжным скрипом, и они вышли в зал. Он был огромным. Потолок терялся в темноте, стены были выложены чёрным камнем, на котором пульсировали те же символы, что и на двери в Бездну. Пол был мраморным — белым, с серыми прожилками, — но в центре его пересекала трещина, из которой сочился тусклый красный свет. И в этом зале их ждали. — Ну наконец-то, — раздался голос из темноты. Низкий, раскатистый, пробирающий до костей. — Я уж думал, вы сдохли где-то по дороге. Из тени вышел Мускул. Гото Имасудзи выглядел почти так же, как в день своего ареста — гора мышц, покрытая шрамами, бритвенно-голый череп, глаза-бусины, в которых плескалось чистое, незамутнённое удовольствие от чужой боли. Но было и что-то новое. Его кожа местами была покрыта странными металлическими вставками — маленькими, круглыми, похожими на кнопки. Следы экспериментов Гараки. — Мускул, — выдохнул Хоукс. — Ты же в Тартаре. — Был, — Мускул хрустнул шеей. — Пока один умник в белом халате не предложил сделку. Пару экспериментов — и свобода. Ну, почти свобода. — Он обвёл руками зал. — Зато здесь можно убивать сколько влезет. И никто не посадит. — Сколько? — спросил Даби. Его голос был ровным, почти скучающим. — Что — сколько? — Сколько ты уже убил здесь? Мускул осклабился. Его зубы были подпилены — Хоукс не помнил этой детали из досье. Значит, новое. — Сбился со счёта после второго десятка. Здесь забавные люди. Некоторые даже пытаются драться. — Он сделал шаг вперёд, и мрамор под его ногами треснул. — Но вы трое... вы особенные. Предатель Комиссии, псих-поджигатель и крольчиха со сломанной ногой. За вас мне обещали отдельную награду. — Кто? — спросила Мирко. — Гараки, кто же ещё. Он сказал, если я принесу ваши головы, он выпустит меня по-настоящему. Без браслета, без подавителей. Полная свобода. Даби коротко хмыкнул. — И ты поверил? — Мне плевать, — Мускул развёл руками. — Мне просто нравится убивать. А вы трое выглядите так, будто будете орать громче других. Он бросился вперёд без предупреждения. Хоукс взлетел раньше, чем мозг успел обработать движение. Тело сработало на рефлексах, вбитых годами тренировок — крылья ударили по воздуху, подбрасывая его к потолку, и в тот же миг кулак Мускула врезался в мраморный пол там, где только что стояли они втроём. Мирко отпрыгнула на одной ноге — невероятно, но она всё ещё могла двигаться. Даби ушёл в сторону, перекатом, и тут же выпустил струю огня. Пламя ударило Мускула в плечо. Кожа и верхний слой мышц обуглились, обнажая розовую плоть под ними. Запахло горелым мясом. Но Мускул даже не закричал. Он рассмеялся — тем же жутким, булькающим смехом — и нарастил новые волокна поверх ожога. — Огонь, — протянул он, поворачиваясь к Даби. — Красиво. Но бесполезно. Гараки подправил мою причуду. Я регенерирую быстрее, чем ты жжёшь. Даби не ответил. Он выпустил вторую струю, целясь в лицо. Мускул прикрылся рукой, и пламя слизнуло кожу с его предплечья, обнажая сокращающиеся мышечные пучки. Он взревел — на этот раз от боли — и рванулся к Даби. Хоукс спикировал с потолка, целясь перьями в глаза — единственное незащищённое место. Но Мускул, даже ослеплённый болью, почувствовал движение. Его кулак, огромный, как кувалда, поймал Хоукса в полёте. Удар пришёлся в бок. Хоукс услышал хруст собственных рёбер раньше, чем почувствовал боль. Воздух вышибло из лёгких. Он врезался в стену, и перед глазами вспыхнули белые искры. Крыло — правое — подвернулось под неестественным углом, и он почувствовал, как рвутся связки у основания. Боль пришла волной. Горячей, всепоглощающей, затапливающей сознание. Хоукс закричал — не смог сдержаться, — и его крик эхом разнёсся по залу. — Кейго! — голос Даби прорвался сквозь звон в ушах. Хоукс попытался подняться. Не смог. Правое крыло висело плетью, из сломанных перьев сочилась кровь — не красная, а тёмная, почти чёрная в красноватом свете зала. Он чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с ней. Мирко бросилась вперёд. На одной ноге, с одной работающей рукой, она всё ещё была Мирко — героем, который никогда не сдаётся. Её удар пришёлся Мускулу в колено, и он пошатнулся, но не упал. — Маленькая крольчиха, — прорычал он. — Сначала добью птичку, потом займусь тобой. Он отшвырнул Мирко в сторону. Она ударилась о стену и сползла на пол, не двигаясь. — Мирко! — крикнул Хоукс, но она не ответила. Мускул уже шёл к нему. Медленно, смакуя момент. Его лицо, наполовину обожжённое, регенерировало прямо на глазах — кожа натягивалась на череп, мышцы восстанавливали форму. Он выглядел как оживший кошмар. — Без крыльев ты просто мясо, герой, — сказал он, нависая над Хоуксом. — Сначала сломаю второе крыло. Чтобы ты понял, каково это — быть бесполезным. Потом ноги. Потом руки. Ты будешь орать долго, птичка. Очень долго. Он занёс кулак. И тогда Даби встал между ними.

***

      Позже, лёжа в темноте и перебирая уцелевшие перья Хоукса, Даби будет прокручивать этот момент в голове снова и снова. Он не помнил, как пересёк разделявшее их расстояние. Не помнил, как принял решение. Его тело двигалось само — быстрее мысли, быстрее расчёта, быстрее всего, что он знал о себе. Кулак Мускула, предназначенный для крыла Хоукса, врезался в его грудь. Боль была... неописуемой. Даби слышал, как трещат его собственные рёбра — звук, похожий на ломающиеся ветки. Вкус крови наполнил рот. Что-то внутри сместилось, порвалось, и он понял, что одно лёгкое перестало работать. Но он не упал. Он вцепился в руку Мускула — ту самую, что только что сломала ему грудную клетку — и посмотрел. В этот момент что-то в нём окончательно сломалось. Не рёбра. Не тело. Что-то другое — последняя стена, которую он строил годами, слой за слоем, с тех пор как отец впервые назвал его ошибкой. Стена, за которой он прятал всё, что могло сделать его уязвимым. Всё, что могло причинить боль. Она рухнула в одно мгновение. Потому что там, за его спиной, лежал человек, который тащил его на себе три дня. Который сидел рядом, когда ему снились кошмары. Который делил с ним последнюю воду. Который не бросил его, когда мог. И этот человек сейчас истекал кровью на мраморном полу Лабиринта, с переломанным крылом, с кровью на губах. Никто больше его не тронет. Причуда внутри Даби взорвалась. Он не контролировал её. Не пытался. Он просто отпустил — впервые в жизни, без оглядки на последствия, без расчёта, сколько продержится его собственная кожа. Пламя хлынуло из него не струёй — стеной. Синее, ослепительное, пожирающее кислород так быстро, что в зале засвистел ветер, затягиваемый в огненный вихрь. Мускул закричал. Даби слышал этот крик — высокий, захлёбывающийся, совсем не похожий на прежний раскатистый бас. Мышечные волокна, которые должны были защищать его, вспыхивали быстрее, чем регенерировали. Кожа лопалась, обнажая горящие мышцы. Жир плавился и стекал на пол, шипя на мраморе. Металлические вставки Гараки раскалились докрасна и начали плавиться, вплавляясь в плоть. Даби шагнул вперёд. Его собственная кожа на руках пошла трещинами, из которых сочился не огонь — что-то более страшное. Голубое свечение пробивалось сквозь швы, сквозь старые ожоги, сквозь всё, что держало его тело единым целым. Он чувствовал, как плоть на предплечьях отслаивается, как мышцы обнажаются и начинают гореть сами. Ему было плевать. Он схватил Мускула за лицо. Пальцы провалились в регенерирующую плоть, как в горячий воск, и Даби сжал. Пламя хлынуло прямо в глаза, в рот, в нос — заполняя череп изнутри. Мускул дёргался, пытаясь вырваться, но Даби держал. Его руки горели. Его лицо горело. Всё его тело превратилось в один сплошной ожог, но он не чувствовал боли. Только ярость — чистую, белую, выжигающую всё остальное. — Ты. Не. Тронешь. Его. Слова выходили вместе с кровью и дымом. Даби не узнавал собственный голос — он звучал как скрежет металла, как рёв печи, как голос человека, который уже умер однажды и не боится умереть снова. Мускул перестал кричать. Его тело обуглилось до неузнаваемости. Мышцы, которые должны были защищать его, превратились в чёрную корку. Глаза вытекли. Челюсть отвалилась, обнажая обгоревший язык. Он всё ещё стоял — мышечная масса держала его вертикально, — но жизни в нём не было. Даби отпустил его. Обугленная статуя пошатнулась и рухнула на пол, рассыпавшись на куски. А он всё ещё горел. Огонь не гас. Он выходил из него волнами, заливая зал синим светом. Мрамор под ногами плавился. Символы на стенах пульсировали быстрее, как будто впитывали его ярость. Даби стоял в центре этого ада, и его собственное тело разрушалось с каждой секундой. Кожа на руках исчезла полностью — теперь это были просто кости, обтянутые обугленными мышцами, охваченные голубым пламенем. Лицо... он не хотел знать, как выглядит его лицо. — Даби... Голос. Тихий, сдавленный, прорывающийся сквозь боль. Хоукс. Даби обернулся. Движение отозвалось агонией во всём теле, но он заставил себя посмотреть. Хоукс лежал у стены, прижимая руку к сломанным рёбрам. Его крыло было вывернуто под неестественным углом. Кровь из разорванных перьев пропитала белый мрамор под ним, и красный свет из трещины в полу смешивался с ней, создавая жуткое свечение. Но Хоукс смотрел не на свои раны. Он смотрел на Даби. — Остановись... — прохрипел он. — Ты сгоришь... Даби хотел ответить. Не смог. Горло пересохло от жара, голосовые связки спеклись. Он просто стоял и смотрел на Хоукса, и огонь внутри него требовал выхода, требовал сжечь всё — стены, пол, потолок, весь этот проклятый Лабиринт, весь мир, который посмел причинить боль... Ему. Холодные пальцы коснулись его запястья. Даби вздрогнул. Прикосновение было слабым, едва ощутимым, но оно пробилось сквозь жар, сквозь боль, сквозь всё. Хоукс дотянулся до него — сломанный, истекающий кровью, едва живой — и держал. Хоукс вспомнил, как три дня назад, в бреду, Даби назвал его «Кейго». Как потом, в убежище, положил ладонь на его запястье и не убирал несколько секунд. Это было первое невынужденное касание — не для лечения, не для выживания. Просто... касание. Теперь он возвращал долг. — Вернись, — прошептал Хоукс. — Пожалуйста. И огонь погас. Тишина после рёва пламени была оглушительной. Даби стоял, покачиваясь, и смотрел на свою руку, которую сжимали пальцы Хоукса. Его собственная кожа на этом месте обгорела дочерна, но он не чувствовал прикосновения — только холод. Или ему казалось, что холод. Потому что Хоукс был холодным. Слишком холодным для живого человека. — Идиот, — выдохнул Даби. Голос вернулся — хриплый, сломанный, едва слышный. — Ты должен был бежать. — Не мог, — Хоукс попытался улыбнуться. Получилось плохо — губы разбиты, из уголка рта текла струйка крови. — Крыло сломано, забыл? — Мирко... — Даби обернулся, ища её глазами. — Я здесь, — раздался слабый голос от противоположной стены. Мирко шевелилась, пытаясь сесть. — Жива. Почти. Даби опустился на колени рядом с Хоуксом. Каждое движение отдавалось болью в сломанных рёбрах, в обожжённой коже, в мышцах, которые больше не хотели слушаться. Но он заставил себя. Потому что Хоукс лежал на полу и истекал кровью, и никто, кроме него, не мог это исправить. — Покажи крыло. — Оно сломано. — Я вижу. Покажи. Хоукс медленно, превозмогая боль, повернулся. Даби увидел место разрыва — перья были вырваны с мясом, кожа вокруг потемнела от внутреннего кровоизлияния, а само крыло висело под неестественным углом. Вывих. Или перелом. Или и то, и другое. Он не был врачом. Он умел только разрушать. Но сейчас нужно было обратное. — Будет больно, — сказал он, берясь за основание крыла. — Удиви меня. Даби вправил сустав одним резким движением. Хоукс закричал — коротко, сдавленно, сквозь стиснутые зубы, — и уткнулся лбом в его плечо. Его тело дрожало. Даби чувствовал эту дрожь кожей, даже обожжённой, даже нечувствительной. Она проходила сквозь него, как ток. — Всё, — сказал он. Голос прозвучал мягче, чем он хотел. — Всё, я закончил. Хоукс не ответил. Он просто прижимался лбом к плечу Даби и дышал — часто, поверхностно, с присвистом сломанных рёбер. Его пальцы всё ещё сжимали запястье Даби, как будто он боялся, что если отпустит, то потеряет единственную точку опоры. — Ты сумасшедший, — прошептал он. — Ты мог умереть. — Мог, — согласился Даби. — Но не умер. — Зачем? Зачем ты это сделал? Вопрос повис в воздухе. Даби смотрел на изломанное крыло, на кровь, пропитавшую перья, на бледное лицо Хоукса, и ответ не находился. Не потому что его не было. А потому что он был слишком честным. Слишком настоящим. — Потому что он хотел тебя сломать, — сказал он наконец. — А ломать тебя можно только мне. Хоукс слабо хмыкнул. — Это самое романтичное, что мне когда-либо говорили. — Заткнись. Но Даби не отодвинулся. Он продолжал сидеть, прижимая Хоукса к себе здоровой рукой, и чувствовал, как тот постепенно перестаёт дрожать. Его дыхание выравнивалось. Пальцы на запястье ослабили хватку, но не отпустили полностью. Мирко доковыляла до них и села рядом, тяжело дыша. Она посмотрела на обугленные останки Мускула, потом на Даби, потом на Хоукса. — Вы двое... — начала она, но замолчала. — Что? — спросил Даби. — Ничего. — Мирко покачала головой. — Просто... ничего. Она отвернулась, но Хоукс успел заметить выражение её лица. Не осуждение. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто она видела что-то, чего не должны были видеть посторонние. — Я серьёзно, — сказал Даби через минуту. Его голос звучал глухо, но твёрдо. — Никто больше тебя не тронет. Я их всех в пепел сотру. Он произнёс это не как угрозу. Не как обещание. Как факт. Как закон физики, который не требует доказательств. Хоукс поднял голову и посмотрел на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но Даби видел в них что-то ещё. Что-то, чего он не понимал. Или не хотел понимать. — Ты идиот, — сказал Хоукс. — Знаю. Они остались сидеть на холодном мраморном полу. Обугленные останки Мускула остывали в центре зала. Символы на стенах пульсировали медленнее, как будто насытились. Где-то далеко, за толщей камня, гудели механизмы Лабиринта. А здесь, в маленьком пузыре тишины, трое сломанных людей держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что.

***

      Время в Лабиринте текло иначе. Даби не знал, сколько они просидели так — может, час, может, три. Боль постепенно отступала, сменяясь тупой пульсацией. Его кожа больше не горела — она просто онемела, что было плохим знаком. Он знал, что к утру начнётся лихорадка, если они не найдут воду и что-то для обработки ран. Но сейчас это не имело значения. Мирко уснула, прислонившись к стене. Её дыхание было ровным, лицо — бледным, но живым. Она держалась. Как всегда. Хоукс лежал на коленях Даби. Не потому что так было удобно — просто в какой-то момент он соскользнул ниже, и Даби не стал его поднимать. Его голова покоилась на бедре Даби, а глаза были закрыты. Дышал он ровнее, но всё ещё с трудом. Даби смотрел на его крылья. На то, что от них осталось. Правое было вправлено, но всё равно выглядело ужасно — перья торчали в разные стороны, многие были сломаны или вырваны. Левое пострадало меньше, но тоже нуждалось в уходе. Даби протянул руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся уцелевших перьев. Они были мягкими. Не такими, как он ожидал. Не жёсткими, не колючими, как оружие, которым они были. Под слоем грязи и крови они были... тёплыми. Живыми. Он провёл пальцами по краю крыла, расправляя спутанные перья. Одно за другим. Медленно. Аккуратно. Так, как никогда ни к кому не прикасался. Хоукс не спал. Даби знал это по дыханию — слишком ровному, слишком контролируемому. Но он не открывал глаз. Позволял. Доверял. Доверял. Это слово ударило Даби сильнее, чем кулак Мускула. Он, Даби, тот, кто сжигал людей заживо, кто предал всех, кого знал, кто собирался уничтожить собственного отца и пол-Японии за компанию, — он сидел на полу подземного лабиринта и гладил крылья героя. И герой позволял ему это. — Ты сумасшедший, — прошептал Хоукс, не открывая глаз. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Даби хмыкнул. Его пальцы нашли особенно спутанный участок перьев и начали осторожно распутывать. Хоукс чуть заметно вздрогнул — не от боли, от чувствительности. — Щекотно? — Немного. — Потерпишь. — Уже терплю. Даби продолжил. Его собственные руки были в ужасном состоянии — обожжённые, покрытые волдырями, местами до мяса. Но он почти не чувствовал их. Всё его внимание было сосредоточено на перьях под пальцами. На их текстуре. На том, как они реагировали на прикосновение — чуть подрагивали, как будто жили собственной жизнью. Он никогда не понимал людей с причудами-мутациями. Ему всегда казалось, что это проклятие — быть навсегда изменённым, носить на себе метку, которую нельзя скрыть. Но сейчас, касаясь крыльев Хоукса, он чувствовал что-то другое. Что-то похожее на... зависть? Нет. Восхищение? Тоже нет. Просто принятие. Эти крылья были частью Хоукса — такой же, как его сарказм, его упрямство, его идиотская привычка делиться последней водой. И Даби принимал их. Все. — Ты первый, — сказал вдруг Хоукс. — Что? — Кто касается их так. Даби замер на секунду. Потом продолжил — медленнее, осторожнее. — Как «так»? — Как будто они... не оружие. Как будто они просто часть меня. Даби не ответил. Он не знал, что сказать. Слова не были его сильной стороной — он действовал. Поэтому он просто продолжал перебирать перья, одно за другим, распутывая узлы, которые Лабиринт завязал в них. — Ты сумасшедший, — сказал он наконец. — Я знаю, — эхом отозвался Хоукс. — Ты уже говорил. — Нет. Я про себя. Хоукс открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. В этом взгляде не было ни страха, ни жалости, ни расчёта. Только что-то, чему Даби не мог подобрать имя. Что-то тёплое. Живое. Как перья под его пальцами. — Мы оба сумасшедшие, — сказал Хоукс. — Поэтому мы всё ещё живы. Даби фыркнул. Но руку не убрал. Они остались в темноте. Символы на стенах пульсировали медленно, как засыпающее сердце. Мирко дышала ровно. Где-то далеко, за толщей камня, Гараки ждал. Но здесь, сейчас, это не имело значения. Потому что Даби впервые за много лет не чувствовал себя мёртвым.