Лабиринт сожжённых крыльев

      Огонь ушёл. Даби не знал, сколько прошло времени с тех пор, как Хоукс коснулся его запястья и пламя погасло. Минуты? Часы? В Лабиринте время всегда текло неправильно, а сейчас, когда его тело начало остывать, оно и вовсе остановилось. Остывание было хуже горения. Когда он горел — по-настоящему горел, отдавая причуде всё, — боль была чистой, почти честной. Она имела границы. Она имела смысл. Огонь пожирал его плоть, но взамен давал силу, ярость, способность уничтожать. Это был договор, который Даби заключил со своим телом много лет назад: ты горишь, но ты можешь жечь других. Сейчас договор был нарушен. Он лежал на холодном мраморном полу — когда они успели переместиться? — и чувствовал, как его тело предаёт его по-новому. Ожоги, которые он нанёс себе во время боя с Мускулом, теперь заявляли о себе не огнём, а льдом. Его трясло. Крупная, неконтролируемая дрожь шла откуда-то изнутри, из самого центра костей, и расползалась по конечностям, заставляя мышцы сокращаться в болезненных спазмах. — Чёрт... — выдохнул он, и собственный голос показался чужим. Слишком слабым. Слишком... человеческим. Он попытался приподняться на локтях. Мир поплыл. Стены ниши — когда они нашли нишу? — закружились, и Даби почувствовал, как желудок подступает к горлу. Его вырвало. Желчью, кровью, чем-то тёмным, что скопилось в нём за эти дни. Рвота хлынула на пол, на его собственную грудь, на лохмотья, которые когда-то были термокостюмом. — Лежи, — раздался голос Мирко. Резкий, командный, но с ноткой чего-то, похожего на... тревогу? — Не двигайся. — Я в порядке, — выдавил Даби, хотя даже ему самому было очевидно, что это ложь. — Ты выглядишь как обгоревший труп, — отрезала Мирко. — И пахнешь соответственно. Лежи. Хоукс, помоги мне. Хоукс. Даби скосил глаза в сторону и увидел его. Хоукс сидел у стены, прижимая руку к рёбрам, и его лицо было белым как мрамор под ними. Крылья — то, что от них осталось — были сложены за спиной, и Даби видел, как правое, вправленное, подрагивает при каждом вдохе. Хоукс явно превозмогал боль, просто чтобы сидеть прямо. — Я в порядке, — сказал Хоукс, и это прозвучало как эхо слов Даби. Такая же ложь. — Вы оба не в порядке, — Мирко, хромая, подошла к ним. Её сломанная нога волочилась по полу, но она всё равно двигалась — упрямая, несгибаемая, живая. — Вы оба — ходячие трупы, которые почему-то ещё дышат. И если мы хотим, чтобы так продолжалось, нам нужно убраться подальше от этого места. Она кивнула в сторону зала, где остались обугленные останки Мускула. Даби не видел их отсюда, но чувствовал запах — горелое мясо, палёные волосы, что-то химическое от расплавившихся имплантов Гараки. Запах, который он знал слишком хорошо. Запах его собственного прошлого. — Здесь есть ниша, — сказала Мирко. — За колонной. Я видела, когда мы вошли. Туда. Десять метров. Расстояние, которое здоровый человек преодолевает за несколько секунд. Для них это была вечность. Даби попытался встать. Ноги не держали. Он рухнул обратно на колени, и новая волна тошноты скрутила желудок. Швы на его коже — старые, те, что держали его лицо и руки, и новые, появившиеся от перенапряжения причуды, — сочились сукровицей. Он чувствовал, как влага стекает по щекам, по шее, по предплечьям. Не кровь. Что-то другое. Что-то, что пахло гнилью. — Не трогай меня, — сказал он, когда Хоукс попытался помочь ему подняться. — Я... я грязный. — Ты ранен, — ответил Хоукс. — Это другое. — Я не хочу, чтобы ты... — Даби осёкся. Что он не хотел? Чтобы Хоукс касался его? Чтобы видел его таким — слабым, гниющим, разваливающимся на куски? Чтобы запачкался в его крови и сукровице? — Заткнись, — сказал Хоукс. Мягко. Без злобы. — И обопрись на меня. Он подставил здоровое плечо. Даби, преодолевая отвращение к самому себе, опёрся. Вдвоём — вернее, втроём, потому что Мирко поддерживала их обоих, хромая между ними — они двинулись к нише. Десять метров. Каждый шаг отдавался болью в сломанных рёбрах Хоукса, в обожжённых ногах Даби, в изуродованной конечности Мирко. Они шли, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, оставляя за собой следы крови, сукровицы и грязи. Даби чувствовал, как его сознание уплывает — темнота накатывала волнами, отступала, накатывала снова. — Не отключайся, — сказал Хоукс. Его голос звучал напряжённо, но твёрдо. — Слышишь? Не отключайся. — Почему? — выдохнул Даби. — Потому что я не дотащу тебя один. Ты тяжёлый. Даби хмыкнул — или попытался. Получился какой-то булькающий звук, но Хоукс, кажется, понял. Они добрались до ниши. Это была небольшая выемка в стене, достаточно глубокая, чтобы укрыться от посторонних глаз, если бы кто-то вошёл в зал. Пол здесь был покрыт слоем пыли, но сухой. Мирко опустилась на него первой, вытянула сломанную ногу и закрыла глаза. — Десять минут, — сказала она. — Дайте мне десять минут, и я снова смогу идти. — Ты не сможешь идти, — ответил Хоукс, опуская Даби на пол рядом с ней. — Твоя нога... — Я сказала, десять минут. — Мирко даже не открыла глаз. — Просто... дайте мне десять минут тишины. Хоукс не стал спорить. Он опустился на пол с другой стороны от Даби, и наступила тишина. Даби лежал на спине, глядя в тёмный потолок ниши, и чувствовал, как его тело продолжает разваливаться. Дрожь не унималась. Она стала только сильнее теперь, когда он перестал двигаться. Его зубы стучали — он слышал этот звук как будто со стороны. Холодно. Ему было холодно. Ему, чья причуда была огнём, чьё тело всегда было горячее обычного человеческого, сейчас было холодно. — Ты дрожишь, — сказал Хоукс. — Я в порядке, — в третий раз повторил Даби, и в третий раз это была ложь. Он услышал, как Хоукс двигается. Почувствовал, как что-то опускается на его грудь. Куртка. Куртка Хоукса, всё ещё хранящая тепло его тела, пахнущая кровью, пылью и чем-то ещё — чем-то, что Даби не мог определить, но что заставляло его сердце биться чуть быстрее. — Не надо, — сказал он. — Ты сам... — У меня есть крылья, — перебил Хоукс. — Они греют. Это тоже было ложью. Даби видел, как Хоукс дрожит — мелко, почти незаметно, но дрожит. Его губы посинели, кожа приобрела сероватый оттенок. Потеря крови. Шок. Переохлаждение. Всё сразу. Но Даби не стал спорить. У него не было сил. Он просто лежал, накрытый чужой курткой, и слушал, как стучат его зубы, как хрипит его дыхание, как где-то вдалеке гудит Лабиринт. И думал о том, что впервые за много лет кто-то отдал ему свою одежду. Не потому что боялся. Не потому что хотел что-то взамен. Просто потому что ему было холодно. Это было... странно.

***

      Хоукс не мог сидеть без дела. Это было вбито в него годами тренировок в Комиссии. Ранен? Двигайся. Устал? Двигайся. Умираешь? Двигайся, пока не умрёшь по-настоящему. Остановка означала смерть — если не физическую, то ментальную. Остановка означала время подумать. А думать о том, что с ним произошло, что он сделал, кем он стал — этого Хоукс боялся больше, чем сломанных рёбер. Он поднялся. Мирко не шевельнулась. Её дыхание было ровным, но Хоукс знал, что она не спит — просто экономит силы. Даби лежал на полу, накрытый его курткой, и его глаза были закрыты. Дрожь немного утихла, но не прошла совсем. Хорошо. Значит, куртка помогает. Хоукс сделал шаг в сторону зала. Боль прострелила бок — рёбра, которые приняли на себя удар Мускула, заныли с новой силой. Он закусил губу, сдерживая стон, и сделал второй шаг. Третий. Четвёртый. Каждое движение отдавалось в теле волной агонии. Сломанные рёбра терлись друг о друга при вдохе — Хоукс буквально чувствовал, как костные осколки смещаются под кожей. Крыло, вправленное Даби, держалось, но любое неосторожное движение могло снова выбить его из сустава. А левое крыло, которое пострадало меньше, всё равно болело — перья были сломаны, кровеносные сосуды внутри них разорваны, и каждое пёрышко пульсировало тупой, ноющей болью. Он шёл. Медленно. Осторожно. Как старик. Как сломанная кукла, которую кто-то попытался склеить, но недостаточно хорошо. Зал встретил его тишиной и запахом смерти. Останки Мускула всё ещё лежали в центре — груда обугленных костей и спекшихся мышц. Хоукс заставил себя подойти ближе. Не из любопытства. Из прагматизма. У Мускула могли быть припасы. Вода. Еда. Что угодно, что поможет им продержаться ещё немного. Он опустился на колени рядом с трупом. Движение отозвалось новой вспышкой боли в боку, и Хоукс замер, пережидая. Тошнота подкатила к горлу — он сглотнул, заставляя себя не вырвать. Желудок был пуст, но тело всё равно пыталось исторгнуть из себя хоть что-то. — Соберись, — прошептал он себе. — Соберись, Кейго. Имя. Его настоящее имя. То, которое Даби произнёс в бреду, а потом — в бою, когда кричал, чтобы он держался. Хоукс всё ещё не привык к тому, что кто-то здесь знает его имя. Что кто-то здесь использует его. Он начал обыскивать останки. Руки дрожали — от слабости, от боли, от отвращения к тому, что он делал. Пальцы погружались в остывший пепел, в спекшиеся куски плоти, в осколки костей. Хоукс стиснул зубы и продолжал. Фляга. Он нашёл флягу. Металлическую, помятую, но целую. Открутил крышку — внутри была вода. Немного, может, пол-литра, но вода. Хоукс чуть не засмеялся от облегчения. Он нашёл ещё кое-что. Маленький свёрток — ткань, пропитанная чем-то, что пахло антисептиком. Внутри были бинты. Грязные, старые, но бинты. И тюбик с мазью — кажется, от ожогов. Гараки снабдил Мускула припасами. Значит, он действительно хотел, чтобы тот охотился на них. Хотел, чтобы Мускул был в форме. Ирония — теперь эти припасы спасут тех, кого Мускул должен был убить. Хоукс собрал всё, что нашёл, и попытался встать. Ноги подкосились. Он рухнул на колени, и новая волна боли захлестнула его. Из горла вырвался сдавленный стон. — Помочь? — раздался голос Мирко. Она стояла у входа в нишу, опираясь на стену. Её единственный глаз смотрел на Хоукса с чем-то, похожим на... уважение? Жалость? Он не мог определить. — Я справлюсь, — ответил он. — Ты лежишь на коленях в пепле мертвеца. Это не «справлюсь». Хоукс не ответил. Он заставил себя подняться. Медленно. Опираясь на здоровую руку. Шаг за шагом. Когда он доковылял до ниши, Мирко уже сидела на полу, вытянув ногу. Даби лежал в той же позе, но его глаза были открыты — мутные, лихорадочные, но открытые. — Вода, — сказал Хоукс, протягивая флягу Мирко. — И бинты. И мазь от ожогов. Мирко взяла флягу, открутила крышку, понюхала. — Чистая. Повезло. — Это не везение. Это Гараки. Он снабдил Мускула, чтобы тот мог охотиться на нас. — Значит, Гараки только что спас нам жизнь. — Мирко усмехнулась, но смех получился горьким. — Ирония. Она сделала глоток, потом протянула флягу Хоуксу. Он покачал головой. — Сначала Даби. — Ты ранен не меньше его. — У него ожоги. Ему нужнее. Мирко посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Поднесла флягу к губам Даби. — Пей. Даби попытался оттолкнуть её руку. Слабо, почти символически. — Я не... — Пей, или я волью силой. И поверь, у меня хватит на это сил. Даби подчинился. Он сделал несколько глотков, и вода потекла по его подбородку, смешиваясь с сукровицей из швов. Хоукс смотрел на это и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не отвращение. Что-то другое. — Теперь ты, — сказала Мирко, протягивая флягу Хоуксу. Он выпил. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но это была лучшая вода в его жизни.

***

      Мирко молчала почти полчаса. Она сидела, прислонившись спиной к стене, и смотрела на них двоих. На Даби, который лежал на полу и дрожал, несмотря на куртку Хоукса. На Хоукса, который сидел рядом и пытался не показывать, как ему больно. Она видела всё. Видела, как Даби встал между Хоуксом и Мускулом. Видела, как он горел — не для атаки, а для защиты. Видела, как Хоукс коснулся его запястья и остановил пламя одним словом. Видела, как они смотрели друг на друга после боя — так, как не смотрят на врагов. Так, как не смотрят даже на союзников. Она видела. И понимала. — Вы двое, — сказала она наконец. — Что между вами? Вопрос повис в воздухе. Хоукс замер. Даби, кажется, даже перестал дрожать на секунду. — О чём ты? — спросил Хоукс. Его голос звучал ровно, но Мирко слышала напряжение. — Не притворяйся. Я видела, как он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь. — Мы союзники, — ответил Хоукс. — Вынужденные. Ты знаешь правило Лабиринта. — Правило Лабиринта не заставляет людей гореть заживо ради другого, — отрезала Мирко. — Правило Лабиринта не заставляет людей перебирать чужие перья, как будто это самое дорогое, что у них есть. Тишина. Густая, вязкая, как кровь на мраморном полу. — Я не знаю, что это, — сказал наконец Хоукс. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не знаю, как это называть. Я знаю только, что когда я думаю о том, что мы выберемся отсюда... я не представляю, что будет дальше. Потому что там, снаружи, мы снова станем врагами. — А ты не хочешь быть ему врагом, — закончила Мирко. Хоукс не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Мирко перевела взгляд на Даби. Тот лежал с закрытыми глазами, но она знала, что он не спит. Слышит каждое слово. — А ты? — спросила она. — Что ты чувствуешь, огненный мальчик? Даби долго молчал. Потом открыл глаза — мутные, лихорадочные, но всё ещё пронзительные. — Я не умею чувствовать, — сказал он. Голос был хриплым, сломанным. — Я сжёг эту часть себя давным-давно. — Врёшь, — сказала Мирко. — Ты сжёг Мускула не потому, что он угрожал тебе. Ты сжёг его потому, что он угрожал ему. — Она кивнула на Хоукса. — Это называется чувства, идиот. И они у тебя есть, хочешь ты этого или нет. Даби закрыл глаза. Его губы шевельнулись — кажется, он хотел что-то сказать, но не стал. Или не смог. Мирко вздохнула. — Я не знаю, что будет, когда мы выберемся. Я не знаю, есть ли у вас будущее там, снаружи. Но здесь и сейчас... не тратьте время на то, чтобы отрицать очевидное. Оно у вас может закончиться в любой момент. Она замолчала. В нише стало тихо — только дыхание троих измученных людей и далёкий гул Лабиринта. — Я не хочу, чтобы он умирал, — сказал вдруг Даби. Тихо. Едва слышно. — Я... не хочу. Мирко посмотрела на Хоукса. Тот сидел, глядя на Даби, и в его глазах было что-то, чего Мирко никогда раньше не видела у циничного героя, обученного Комиссией. Нежность? Страх? Надежда? — Этого достаточно, — сказала Мирко. — Для начала — достаточно. Она закрыла глаз и откинулась на стену. Её роль на сегодня была выполнена.

***

      Через час — или через два, в Лабиринте было не понять — Хоукс решил, что ждать больше нельзя. Раны Даби нужно было обработать. Ожоги, которые он получил во время боя, выглядели ужасно — кожа на руках отслоилась, обнажая красное, сочащееся мясо. Швы на лице и шее разошлись, и из них сочилась сукровица, смешанная с какой-то тёмной жидкостью, похожей на гной. Если не обработать это сейчас, начнётся заражение. А с заражением в Лабиринте, без нормальных лекарств, шансов не было. — Мне нужно промыть твои раны, — сказал Хоукс. Даби открыл глаза. Посмотрел на него — долгим, мутным взглядом. — Не надо. — Надо. Если не обработать, ты умрёшь от сепсиса. — Может, так и должно быть. Хоукс почувствовал, как внутри что-то вспыхивает. Не ярость — что-то другое. Что-то, похожее на отчаяние. — Нет, — сказал он твёрдо. — Не должно. Ты не умрёшь здесь. Я тебе не позволю. Даби хмыкнул — слабо, почти беззвучно. — Ты не можешь мне приказывать, птичка. — Могу. Потому что ты спас мне жизнь. Теперь мой черёд. Он взял флягу с водой — той самой, что нашёл у Мускула, — и кусок ткани, оторванный от собственной рубашки. Смочил ткань. Поднёс к руке Даби. — Будет больно. — Удиви меня. Хоукс начал промывать. Ожоги были ужасны. Кожа на предплечьях Даби отсутствовала полностью — только красное, воспалённое мясо, местами обугленное дочерна. Хоукс работал осторожно, едва касаясь, но каждое прикосновение заставляло Даби вздрагивать. Его челюсти были сжаты, на лбу выступила испарина, но он не издал ни звука. — Ты можешь кричать, — сказал Хоукс. — Мирко спит, она не услышит. — Я не кричу, — ответил Даби сквозь зубы. — Почему? — Потому что... — он замолчал. Потом продолжил, тише: — Потому что меня учили не показывать боль. С детства. Кричать — значит быть слабым. А слабых... слабых выбрасывают. Хоукс замер. Его пальцы, смоченные водой и кровью, зависли над очередным ожогом. — Кто тебя этому учил? — спросил он, хотя знал ответ. — Отец. — Слово вылетело из Даби как плевок. — Эндживор. Он говорил, что герой не должен показывать слабость. Что боль — это иллюзия. Что если я хочу быть сильным, я должен научиться её игнорировать. — Ты не герой, — сказал Хоукс. — Знаю. — Даби горько усмехнулся. — Я никто. Я ошибка, которую он пытался исправить. Хоукс продолжил промывать. Его движения стали ещё осторожнее, ещё мягче. Он думал о том, что сказал Даби, и внутри него росло что-то тёмное, горькое. Не жалость — Даби не заслуживал жалости. Скорее... понимание. — Меня тоже учили не показывать боль, — сказал он. — В Комиссии. Когда я был ребёнком, они заставляли меня вырывать собственные перья. Чтобы проверить болевой порог. Чтобы понять, сколько я выдержу, прежде чем сломаюсь. Даби открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде было что-то новое. Не удивление — скорее, узнавание. — И сколько ты выдержал? — спросил он. — Я не сломался. — Хоукс горько усмехнулся. — Они сказали, что я идеальный кандидат. Что из меня получится отличное оружие. — Мы оба — оружие, — сказал Даби. — Только тебя сделали героем, а меня — злодеем. — Может быть, разница не в нас, — ответил Хоукс. — Может быть, разница в тех, кто нас сделал. Даби ничего не ответил. Но его взгляд смягчился — настолько, насколько это вообще было возможно для человека с его лицом. Хоукс закончил промывать руки и перешёл к лицу. Это было сложнее. Швы на щеках Даби разошлись, и под ними виднелась воспалённая, гниющая плоть. Хоукс смачивал ткань и осторожно, миллиметр за миллиметром, очищал раны. Даби лежал неподвижно, позволяя ему работать, и это доверие — молчаливое, невысказанное — стоило больше любых слов. — Ты первый, кто касается моего лица без отвращения, — сказал вдруг Даби. Хоукс замер на секунду. Потом продолжил. — Твоё лицо — это часть тебя, — сказал он. — Я не вижу причин для отвращения. — Оно уродливо. — Оно живое. Даби замолчал. Его глаза были закрыты, но Хоукс видел, как дрожат его ресницы. — Спасибо, — сказал Даби. Тихо. Почти неслышно. Хоукс не ответил. Он просто продолжал работать.

***

      Ночью — или когда лампы в зале потускнели, имитируя ночь — Даби начал бредить. Лихорадка, которую Хоукс пытался сбить остатками воды и мазью от ожогов, не отступала. Температура Даби поднялась ещё выше — Хоукс чувствовал жар, исходящий от его кожи, даже не прикасаясь. Дрожь вернулась, усилившись, и теперь Даби не просто дрожал — его тело сотрясали конвульсии. — Нет, — бормотал он. Глаза были открыты, но невидящие, устремлённые в темноту ниши. — Нет, не надо... я не ошибка... я не... — Тише, — сказал Хоукс, кладя руку на его плечо. — Тише, ты в безопасности. Даби не слышал. Он был где-то далеко — в прошлом, в том месте, куда Хоукс не мог последовать. — Отец... — выдохнул он. — Отец, пожалуйста... я могу быть сильным... я могу... не выбрасывай меня... Хоукс почувствовал, как сердце сжимается. Он слышал о Тойе Тодороки — в досье Комиссии, в новостях, в слухах. Знал, что Эндживор довёл собственного сына до смерти, а потом заменил его другим. Но знать факты и слышать, как взрослый мужчина в бреду умоляет отца не выбрасывать его — это было разное. — Ты не ошибка, — сказал Хоукс, сжимая плечо Даби. — Слышишь? Ты не ошибка. Даби замотал головой. Его руки взметнулись вверх, пытаясь оттолкнуть невидимого противника. Хоукс перехватил их — осторожно, стараясь не задеть ожоги. — Пусти... — прохрипел Даби. — Пусти, я должен... я должен доказать... я могу быть полезным... я могу... — Ты не должен ничего доказывать, — сказал Хоукс, удерживая его запястья. — Ты уже достаточно доказал. Ты выжил. Ты здесь. Этого достаточно. Даби затих. Его руки обмякли в хватке Хоукса. Дыхание выровнялось — ненадолго, но достаточно, чтобы Хоукс мог перевести дух. Он посмотрел на лицо Даби. В тусклом свете ламп из зала оно казалось почти спокойным. Почти... красивым? Хоукс отогнал эту мысль. Сейчас было не время. — Почему ты это делаешь? — раздался голос. Даби смотрел на него. Взгляд был мутным, лихорадочным, но осознанным. Он вернулся — хотя бы на время. — Что делаю? — спросил Хоукс. — Заботишься. Обо мне. — Слова давались Даби с трудом, он делал паузы между ними. — Я... я же монстр. Я убивал людей. Я хотел сжечь пол-Японии. Почему... почему ты не даёшь мне умереть? Хоукс смотрел на него и думал над ответом. Честным ответом. Не тем, которому его учили в Комиссии — гладким, дипломатичным, правильным. А тем, который шёл изнутри. — Потому что когда я смотрю на тебя, я не вижу монстра, — сказал он наконец. — Я вижу человека, которого сломали. Так же, как сломали меня. И я думаю... может быть, если я помогу тебе собрать себя заново, я смогу собрать и себя. Даби долго смотрел на него. Потом его губы дрогнули — не в усмешке, не в улыбке. Просто дрогнули. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю, — ответил Хоукс. — Ты уже говорил. Их лица были близко. Очень близко. Хоукс чувствовал дыхание Даби на своей коже — горячее, лихорадочное, но живое. Их руки всё ещё были сплетены — Хоукс держал запястья Даби, а тот не пытался вырваться. Между ними были сантиметры. Меньше. Хоукс мог бы наклониться. Мог бы сократить это расстояние. Мог бы... Он не стал. Вместо этого он отпустил запястья Даби и отстранился. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Я буду рядом. Даби закрыл глаза. Его лицо ничего не выражало, но Хоукс видел, как дёрнулся уголок его губ. Не разочарование. Что-то другое. Что-то, похожее на... облегчение? — Спасибо, — повторил Даби. И на этот раз Хоукс знал, за что. Позже — когда Даби снова провалился в беспокойный сон, а Мирко тихо дышала в своём углу — Хоукс сидел и смотрел на свои руки. Они были в крови. В сукровице. В мази от ожогов. Кровь Даби смешалась с его собственной — порезы на ладонях, которые он получил, когда полз по залу, всё ещё кровоточили. Он смотрел на эту смесь и думал о том, что Мирко была права. Их кровь перемешалась. Буквально. Он поднёс ладонь к лицу. В тусклом свете кровь казалась чёрной. Он не мог определить, где заканчивается его и начинается кровь Даби. Они стали одним — по крайней мере, на его коже. — Не смотри так, — раздался голос. Хоукс вздрогнул. Даби смотрел на него — глаза были открыты, и на этот раз взгляд был ясным. Лихорадка отступила — может, временно, но отступила. — Как? — спросил Хоукс. — Как будто пытаешься что-то понять. — Я и пытаюсь. Даби помолчал. Потом медленно, превозмогая боль, поднял руку. Его пальцы — обожжённые, в волдырях, дрожащие — коснулись ладони Хоукса. Той самой, испачканной их общей кровью. — Не пытайся понять, — сказал он. — Просто... будь здесь. Хоукс смотрел на их руки. На то, как пальцы Даби лежат на его ладони — не сжимают, не требуют. Просто лежат. Как якорь. Как обещание. — Я здесь, — сказал он. Даби закрыл глаза. Его пальцы остались на ладони Хоукса. И в этот момент — в тишине ниши, в окружении теней и запаха крови — Хоукс понял кое-что важное. То, о чём он не позволял себе думать раньше. То, что пугало его больше, чем Лабиринт, больше, чем Гараки, больше, чем сама смерть. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Не Лабиринт. Не боль. Не страх. А это — быть рядом с Даби. Касаться его. Слышать его дыхание. Знать, что он жив, что он здесь, что он есть. Потому что там, снаружи, они снова станут врагами. И это — то, что они имели сейчас, — исчезнет. Хоукс не знал, что делать с этим знанием. Поэтому он просто сидел, держал руку Даби в своей и смотрел, как тени танцуют на стенах.

***

      Он не заметил, как уснул. Одна секунда — он сидел, глядя на сплетённые руки, слушая дыхание Даби и Мирко. Следующая — он был уже не здесь. Комната была серой. Хоукс знал эту комнату. Он провёл в ней годы. Годы, которые Комиссия вырезала из его памяти, заменив тренировками, миссиями, приказами. Но во сне память возвращалась — нечёткая, размытая, но мучительно реальная. Серые стены. Серый пол. Серый потолок. Единственное окно — забранное решёткой, выходящее на серое небо. Койка. Стол. Стул. И зеркало. Хоукс — нет, не Хоукс, ещё не Хоукс — подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел мальчик. Лет семи, может, восьми. Худой, с большими глазами и маленькими, ещё не до конца сформированными крыльями за спиной. Перья были белыми, мягкими, детскими. — Таками Кейго, — раздался голос из динамика под потолком. Безликий, механический, лишённый интонаций. — С сегодняшнего дня ты — проект «Хоукс». Твоё имя аннулировано. Твоя семья аннулирована. Твоё прошлое аннулировано. Ты — оружие. Ты — инструмент. Ты — никто. Мальчик в зеркале смотрел на него. Его губы дрожали. — Я не никто, — прошептал он. — Меня зовут Кейго. — Твоё имя аннулировано, — повторил голос. — Повтори за мной: «Я — Хоукс. Я — оружие. Я — никто». Мальчик в зеркале открыл рот. Хоукс — взрослый Хоукс, тот, что смотрел этот сон — попытался закричать, остановить его, но звук не шёл. Он мог только смотреть. — Я... — голос мальчика дрожал. — Я — Хоукс. Я — оружие. Я — никто. — Хорошо, — сказал голос. — Первый тест на болевой порог начнётся через пять минут. Подготовься. Мальчик в зеркале заплакал. Беззвучно. Так, как плачут дети, которых уже сломали. Хоукс проснулся — нет, не проснулся, сон просто перешёл в другую сцену. Он был в тренировочном зале. Стены здесь были белыми, но не чистыми — покрытыми бурыми пятнами, которые не отмывались. Старая кровь. Его кровь. Хоукс стоял в центре зала. Его руки были привязаны к потолку — нет, не привязаны, подвешены за запястья так, что он едва касался пола кончиками пальцев. Крылья были расправлены, зафиксированы в специальных зажимах, которые не давали им сложиться. Перед ним стоял человек. Отец. Хоукс не помнил его лица — в реальной жизни оно стёрлось из памяти, вытесненное годами тренировок и миссий. Но во сне лицо было чётким. Жёстким. Холодным. Глаза — такие же, как у него самого, но пустые, лишённые всего человеческого. — Ты должен научиться терпеть боль, — говорил отец. Его голос звучал спокойно, буднично, как будто он объяснял домашнее задание. — Враг не будет щадить тебя. Враг будет бить в самые уязвимые места. Ты должен знать свои пределы. Он протянул руку и взялся за одно из перьев. Маленькое, белое, у самого основания крыла. — Не надо, — прошептал Хоукс. — Пожалуйста... Отец вырвал перо. Боль была... Хоукс не мог описать её словами. Она была белой, ослепительной, всепоглощающей. Как будто кто-то вырвал кусок его души. Он закричал — высоко, пронзительно, как кричат дети, которых предают самые близкие. — Хорошо, — сказал отец. — Теперь ещё одно. Он вырвал второе перо. Третье. Четвёртое. Работал методично, как садовник, пропалывающий грядку. Хоукс кричал, пока не сорвал голос, пока из горла не начал выходить только хрип. — Достаточно, — сказал наконец отец, отступая. — Предел боли — двадцать семь перьев. Запомни это. Если враг вырвет больше, ты потеряешь сознание. Не допускай этого. Он ушёл. Хоукс висел, истекая кровью, и смотрел на пол, усыпанный его собственными перьями. Белыми. Чистыми. Мёртвыми. — Я не оружие, — прошептал он. — Я не... Сон сменился снова. Он стоял посреди зала, где они сражались с Мускулом. Но что-то было не так. Стены были другими — они пульсировали, дышали, как живое существо. Пол под ногами был не мраморным, а... перьевым. Миллионы перьев, белых и красных, устилали землю. Хоукс посмотрел на свои руки. Они были в крови. В сукровице. В чём-то тёмном, что стекало по пальцам и капало на перьевой пол. Он поднял руку к лицу — и увидел, что его кожа меняется. Трескается. Покрывается шрамами, похожими на шрамы Даби. Он подбежал к осколку зеркала, валявшемуся на полу. Посмотрел в него. Из отражения на него смотрел Мускул. Нет — Стайн. Нет — его отец. Лица менялись, сливались, превращались во что-то неузнаваемое. Чудовище. Монстр. То, чем он боялся стать. — Ты — оружие, — сказало отражение голосом Комиссии. — Ты — убийца. Ты — никто. — Нет! — закричал Хоукс. — Я — Кейго! Я — человек! Я не... Отражение рассмеялось. И в этом смехе он услышал голоса всех, кого он убил. Всех, кого предал. Всех, кого не смог спасти. — Ты — то, что из тебя сделали, — сказало отражение. — И ты никогда не станешь никем другим. Хоукс закричал. И проснулся. Крик разорвал тишину ниши. Хоукс сел рывком, хватая ртом воздух, как утопающий. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, перед глазами плыли остатки кошмара — белые перья на полу, лицо отца, зеркало с меняющимися отражениями. Он был в холодном поту. Рубашка прилипла к телу, крылья дрожали, каждое перо стояло дыбом. Он попытался вдохнуть — получилось только наполовину, сломанные рёбра напомнили о себе острой болью. — Тише. Голос. Низкий, хриплый, но спокойный. Знакомый. Хоукс повернул голову. Даби сидел рядом — в той же позе, что и раньше, прислонившись спиной к стене. Его глаза были открыты. Он не спал. — Ты... — Хоукс сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ты не спишь? — Ты кричал., — ответил Даби. — Извини. — Не извиняйся. Хоукс опустил глаза и увидел, что рука Даби лежит на его колене. Не сжимает, не требует. Просто лежит. Как якорь. Как напоминание о том, что он не один. — Давно ты так сидишь? — спросил Хоукс. — Не знаю. Время здесь... странное. — Ты должен отдыхать. У тебя лихорадка. — Она прошла. Почти. — Даби помолчал. — Ты кричал во сне. Звал кого-то. Хоукс закрыл глаза. Кошмар всё ещё был там, за веками — белые перья на сером полу, голос отца, отражение в зеркале. — Отца, — сказал он. — Мне снился отец. Даби ничего не ответил. Но его пальцы на колене Хоукса чуть сжались — едва заметно, почти рефлекторно. — Мне тоже снятся кошмары, — сказал он через минуту. — Каждую ночь. Иногда — отец. Иногда — я сам. То, что я сделал. То, что я стал. — Как ты с этим справляешься? — Никак. — Даби горько усмехнулся. — Я просто не сплю. Хоукс открыл глаза и посмотрел на него. В тусклом свете лицо Даби казалось высеченным из камня — резкие черты, глубокие тени, шрамы, пересекающие щёки. Но глаза... глаза были живыми. Усталыми, больными, но живыми. — Ты мог бы уйти, — сказал Хоукс. — Когда я заснул. Мог бы оставить меня здесь. — Мог бы. — Почему не ушёл? Даби долго молчал. Хоукс уже думал, что он не ответит. Но потом он заговорил — тихо, медленно, как будто каждое слово давалось с трудом. — Потому что ты кричал. Во сне. И я... я не хотел, чтобы ты кричал один. Простая фраза. Всего несколько слов. Но Хоукс почувствовал, как в груди что-то сжимается — не от боли, от чего-то другого. От того, что он не позволял себе чувствовать слишком долго. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Есть за что. Даби не ответил. Но его рука осталась на колене Хоукса. Они сидели в тишине. Мирко спала в своём углу — её дыхание было ровным, но Хоукс знал, что она просыпается от каждого громкого звука. Настоящий солдат. Настоящий герой. Не то, что он. — Что тебе снилось? — спросил Даби. — Конкретно. Хоукс помолчал. Он не привык говорить о себе. В Комиссии его учили, что чувства — это слабость. Что прошлое — это балласт. Что герой должен быть чистым листом, на котором пишут приказы. Но Комиссии здесь не было. Был только Лабиринт, темнота и человек, который только что сказал, что не хотел, чтобы он кричал один. — Комиссия, — сказал Хоукс. — Мне снилось, как меня... делали. Как забирали имя. Как учили терпеть боль. Отец вырывал мои перья, чтобы проверить болевой порог. Даби слушал. Не перебивал. Не комментировал. Просто слушал. — Двадцать семь перьев, — продолжил Хоукс. — Таков был мой предел. Если вырвать больше, я терял сознание. Отец сказал, что я должен запомнить это число. Что оно может спасти мне жизнь. — Твой отец был чудовищем, — сказал Даби. — Как и твой. — Да. — Даби кивнул. — Как и мой. Тишина. Не неловкая — какая-то другая. Понимающая. — В конце сна, — сказал Хоукс, — я видел себя в зеркале. Но это был не я. Это был... монстр. Смесь всех, кого я боялся стать. Мускул. Стайн. Мой отец. Они смотрели на меня из отражения и говорили, что я — оружие. Что я никогда не стану никем другим. — Это неправда, — сказал Даби. — Откуда ты знаешь? — Потому что оружие не чувствует. — Даби повернул голову и посмотрел на Хоукса. — Оружие не боится. Оружие не заботится о других. Оружие не сидит ночью рядом с тем, кто кричит во сне, только чтобы он не был один. Хоукс смотрел на него. В полумраке глаза Даби казались почти чёрными, но в них было что-то — что-то, что Хоукс не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Ты тоже не оружие, — сказал он. — Я убийца. — Ты тот, кто сжёг себя заживо, чтобы спасти меня. Убийцы так не делают. Даби отвёл взгляд. Его пальцы на колене Хоукса сжались чуть сильнее. — Я не знаю, кто я, — сказал он. — Всю жизнь я думал, что я — это моя месть. Что я — это мой огонь. Что я — это то, что Эндживор из меня сделал. Но здесь... — Он замолчал, подбирая слова. — Здесь я иногда забываю об этом. Иногда я просто... иду рядом с тобой. И этого достаточно. Хоукс почувствовал, как в горле встаёт ком. Он сглотнул, заставляя себя не показать слабость. Но, кажется, Даби и так всё понимал. — Я тоже не знаю, кто я, — сказал Хоукс. — Всю жизнь я был тем, кем мне приказывали быть. Героем. Шпионом. Оружием. Я никогда не выбирал сам. А здесь... здесь я впервые чувствую, что могу выбирать. И я выбираю быть рядом с тобой. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Честные. Настоящие. Даби не ответил. Но его рука скользнула с колена Хоукса на его ладонь и сжала её. Крепко. Так, как держатся за что-то, что боятся потерять.

***

      Даби уснул первым. Это было странно — видеть его спящим. Без привычной маски холодности, без вечной настороженности в глазах, без напряжения в плечах. Он сидел, прислонившись спиной к стене, но в какой-то момент его голова соскользнула и опустилась на плечо Хоукса. Хоукс замер. Он боялся пошевелиться. Боялся дышать слишком громко. Боялся нарушить этот хрупкий, невероятный момент. Даби — тот самый Даби, который душил его в первую встречу, который угрожал сжечь его, который никогда никому не доверял, — спал, положив голову на его плечо. Это было... Хоукс не мог подобрать слово. Доверие? Уязвимость? Что-то большее? Он смотрел на лицо Даби. В тусклом свете ламп шрамы казались не такими страшными — просто линиями на коже, следами прошлого, которое они оба носили на себе. Ресницы Даби — тёмные, длинные, неожиданно красивые — подрагивали во сне. Дыхание было ровным, спокойным. Лихорадка действительно отступила. Хоукс думал о том, что сказал Даби. «Я не хочу, чтобы ты кричал один». «Я не знаю, кто я». «Я выбираю быть рядом с тобой». И о том, что он сам сказал. «Я выбираю быть рядом с тобой». Он сказал это. Вслух. И это была правда. Он не знал, что будет дальше. Не знал, выберутся ли они из Лабиринта. Не знал, смогут ли они быть вместе там, снаружи, где он — герой, а Даби — злодей. Но здесь и сейчас, в этой маленькой нише, в окружении теней и запаха крови, он знал одно. Он не предаст его. Никогда. Даби пошевелился во сне. Его рука, которая всё ещё держала ладонь Хоукса, сжалась чуть сильнее. Губы шевельнулись, произнося что-то беззвучное. Хоукс наклонился ближе, пытаясь разобрать. — Кейго... Своё имя. Настоящее. То, которое Даби назвал в бреду, а теперь повторял во сне. Хоукс закрыл глаза. По его щеке скатилось что-то горячее. Он не стал вытирать. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Тойя. Имя сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать. Но это было правильно. Потому что если Даби видел в нём Кейго, то он видел в Даби Тойю. Не злодея. Не оружие. Человека. Он остался сидеть так — с головой Даби на плече, с его рукой в своей, со слезами на щеках. И впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким.

***

— Вы двое выглядите как дерьмо. Голос Мирко разбудил их обоих. Хоукс вздрогнул, открывая глаза, и почувствовал, как Даби рядом с ним тоже просыпается — медленно, неохотно, как человек, который давно не спал нормально и наконец позволил себе отдых. Они всё ещё сидели в той же позе. Голова Даби на плече Хоукса. Их руки сплетены. Слёзы на щеках Хоукса высохли, оставив белёсые дорожки на грязной коже. Мирко стояла над ними, опираясь на стену. Её единственный глаз смотрел на них с выражением, которое Хоукс не мог расшифровать. Не насмешка. Не осуждение. Скорее... что-то мягкое, спрятанное за привычной грубостью. — Я... — начал Хоукс, пытаясь отстраниться. — Не надо, — перебила Мирко. — Я всё видела ещё вчера. Вы двое... — Она покачала головой. — Знаете, за свою жизнь я видела много странных союзов. Герои, которые ненавидели друг друга, но работали вместе. Злодеи, которые предавали своих. Но такое... — Она замолчала, подбирая слова. — Такое я вижу впервые. — Что «такое»? — спросил Даби. Его голос был хриплым после сна, но уже не таким сломанным, как вчера. — Два сломанных человека, которые нашли друг друга в аду, — ответила Мирко. — И которые боятся признать, что это что-то значит. Тишина. Даби не ответил. Хоукс тоже. — Я не буду вам говорить, что делать, — продолжила Мирко. — Это не моё дело. Но я скажу одно: не тратьте время на страх. Его у вас может не быть. Она отвернулась и захромала к выходу из ниши. — Я проверю зал, — бросила она через плечо. — Посмотрю, не изменилось ли что-то. А вы... приведите себя в порядок. Нам скоро идти. Она исчезла за поворотом. Хоукс и Даби остались одни. — Она права, — сказал Хоукс. — В чём? — Во всём. Даби посмотрел на него. Его глаза были ясными — лихорадка действительно ушла. И в них было что-то, чего Хоукс не видел раньше. Не уязвимость. Скорее... решимость. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Даби. — Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Хоукс почувствовал, как сердце пропускает удар. — Я тоже, — сказал он. Они смотрели друг на друга. И в этом взгляде было больше, чем во всех словах, которые они могли бы сказать. Мирко вернулась через полчаса. Её лицо было напряжённым. — Лабиринт изменился, — сказала она. — Зал, где мы сражались с Мускулом... его больше нет. — Как это — нет? — спросил Хоукс, поднимаясь. Рёбра заныли, но боль была уже не такой острой. Кажется, кости начали срастаться. Причуда, даже ослабленная, ускоряла регенерацию. — Стены сдвинулись, — ответила Мирко. — Там, где был выход в коридор, теперь проход в другую зону. Я заглянула туда... там светло. И пахнет. — Чем? — спросил Даби. — Цветами. Хоукс и Даби переглянулись. В Лабиринте, где всё пахло кровью, гнилью и формальдегидом, запах цветов мог означать только одно. Новую ловушку. Или новую арену для их страданий. — Нужно идти, — сказал Хоукс. — Другого пути всё равно нет. Даби кивнул. Он попытался встать сам — и смог. Ноги держали его, хотя и дрожали. Ожоги на руках всё ещё выглядели ужасно, но мазь, которую нашёл Хоукс, немного сняла воспаление. Жить будет. Хоукс расправил крылья. Вернее, попытался. Правое — то, что Даби вправил, — слушалось с трудом. Каждое движение отдавалось болью в основании, но сустав держался. Кость схватилась правильно. Он сможет летать. Может, не сейчас, но скоро. — Помочь? — спросил Даби. Хоукс посмотрел на него. Даби стоял, протягивая ему руку. Обожжённую, в волдырях, дрожащую — но протягивал. Сам. Без принуждения. — Да, — сказал Хоукс. — Помоги. Он взял руку Даби — осторожно, стараясь не задеть ожоги, — и поднялся. Они стояли лицом к лицу, всё ещё держась за руки, и в этот момент Хоукс почувствовал, как что-то внутри него окончательно встаёт на место. Что-то, что было сломано годами тренировок, миссий, предательств. Что-то, что он даже не знал, что потерял. — Идём, — сказал он. — Нас ждёт цветочный ад. Даби хмыкнул. — Звучит как название дешёвого романа. — Ты читаешь дешёвые романы? — Заткнись, птичка. Они вышли из ниши вместе. Мирко уже ждала их у входа в новую зону. Свет оттуда действительно лился яркий, почти солнечный, и запах цветов становился сильнее с каждым шагом. — Готовы? — спросила Мирко. — Нет, — ответил Хоукс. — Но идём. Он шагнул вперёд. Даби — рядом. Мирко — за ними. И Лабиринт принял их снова. Новая зона была... красивой. Это пугало больше всего. После серого бетона, чёрного камня и кровавых пятен — здесь были цветы. Настоящие, живые, растущие прямо из стен и пола. Розы, лилии, какие-то незнакомые бутоны, светящиеся мягким голубым светом. Воздух был тёплым, влажным, напоённым ароматами, от которых кружилась голова. — Это ловушка, — сказал Даби. — Очевидно, — согласилась Мирко. — Но красивая, — добавил Хоукс. Они шли по тропинке, выложенной белым камнем. Цветы тянулись к ним, как живые, и Хоукс заметил, что некоторые бутоны поворачиваются, следя за их движением. Это было жутко. И завораживающе. В центре зоны стоял фонтан. Мраморный, с чистой, прозрачной водой, которая журчала, стекая по каменным лепесткам. Вода. Настоящая. Много. — Не пей, — сказал Даби. — Может быть отравлена. — Знаю, — ответил Хоукс. — Но если мы не найдём воду в ближайшее время, у нас не будет выбора. Они обошли фонтан и увидели дверь. Не металлическую, не каменную — деревянную, увитую цветами, с золотой ручкой. Она выглядела как вход в сказку. Или в гробницу. — Нам сюда, — сказала Мирко. — Я чувствую. — Что чувствуешь? — спросил Хоукс. — Гараки. Он близко. Очень близко. Хоукс посмотрел на дверь. Потом на Даби. Тот стоял, сжимая кулаки, и в его глазах горел знакомый огонь. Не пламя причуды — что-то другое. Решимость. Ярость. Готовность. — Мы идём туда вместе, — сказал Хоукс. — Что бы нас ни ждало. Даби посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. — Вместе, — повторил он. Они взялись за ручку двери. Вместе. И открыли её. За дверью была тьма. И голос — знакомый, скрипучий, полный злого веселья. — Наконец-то, — сказал Гараки. — Я уж думал, вы никогда не дойдёте. Тьма сгустилась. И Хоукс почувствовал, как Даби сжимает его руку — крепко, до боли, до хруста костей. Он сжал в ответ.